Я не возражала. Разумеется, она меня узнала.
— И что тебе выведать узнать, Филомена? Не захаживает ли твой супруг в наше райское местечко?
— Ах, нет, — отмахнулась я. — Хотя… Захаживает?
Путтана расхохоталась:
— Мы бережем тайны наших клиентов.
— Это значит «да»? Нет, не отвечайте! — Я испугалась.
Что будет, если она подтвердит? Я же спалю их веселый домишко ко всем чертям! Даже Чикко, уловив мои эманации, возбужденно запыхтела, накапливая жар.
— Это значит, — медленно сообщила Олимпия, — что Чезаре Муэрто нашим клиентом не является и тайны его я беречь не должна.
Я погладила саламандру, успокаивая.
— Олимпия… — голос невольно дрогнул.
— Ну, деточка, смелее.
И я решилась. Путтана выслушала меня, не перебивая, а, когда я снова начала запинаться, дружески потрепала по плечу:
— Если бы все невинные девы, Филомена, прежде чем исполнять супружеский долг, обращались за советом к профессионалкам, несчастливых браков в Аквадорате стало бы гораздо меньше.
— Спросить подруг в школе я стеснялась.
— К счастью. Невежество девчонок может сослужить плохую службу. Дельфины, говоришь?
— Это единственное сравнение, пришедшее на ум.
— Почему не коровки, или лошадки?
— На острове, где я выросла, не было домашнего скота.
— Даже кур? Хотя, петухи не обладают нужной снастью.
— Как и большинство рыб. Олимпия, я вовсе не святая простота, для начала мне хотелось бы понять принцип… гм… процесса.
— Объясняю на пальцах.
Пальцы у нее были длинные, усыпанные кольцами, на фаланге правого безымянного я заметила изящную татуированную бабочку.
— Понятно?
Я кивнула.
— Ты даже не покраснела?
— Это обязательно?
— Мужчины от нас этого ждут. И навсегда вычеркни из своего лексикона слово «случка», оно подходит только для животных. Говори: «страсть», или «занятия любовью».
— А потом краснеть?
— Нельзя покраснеть на заказ.
Я попробовала, не получилось.
— Понимаешь ли, Филомена, мужчины в чем-то крайне наивные создания, но фальшь они чувствуют. Если ты хочешь добиться любви от своего супруга, будь искренней.
— Вы учите меня добродетели? Неужели, путтана искренни со своими клиентами? Неужели не притворяются?
— Деточка, — фыркнула Олимпия, — мы даем нашим кавалерам ровно то, чего они от нас хотят. Они ждут притворства и получают его.
— А как же любовь?
— И это мы им даем. С тем лишь крошечным отличием, что мы любим не конкретного синьора, оказавшегося в нашей постели, а саму любовь. Мы, в сущности, жрицы Афродиты, допускающие к своим таинствам тех, кто может за это заплатить. Разумеется, есть среди нас те убогие создания, что просто продают свое тело. — Олимпия вздохнула. — Их жизнь безрадостна. Впрочем, порядочные синьоры, исполняющие супружеский долг без любви, ничем от них не отличаются.
Этическая сторона вопроса была любопытной, я пообещала себе поразмыслить об этом на досуге.
— Расскажите мне о мастерстве. Существуют некие приемы, чтоб разжечь страсть, заставить мужчину вожделеть?
— Разумеется. — Олимпия повела плечами, карминные точки описали полукруг. — Танец, как язык любви. В нем участвуют груди и бедра. Видела, что вытворяют на площадных представлениях эфиопские танцовщицы?
— Нет, но теперь посмотрю. Песня?
— Голос может привлечь. Но не слащавые рулады, на которые способен любой размалеванный кастрат, низкие обертона, хрипотца. Всегда подтверждай слово жестом, взгляд, прямой и искоса, потрогай шею, убери локон за ухо.
Записать было некуда, я запоминала.
— Афродизиаки. Как они действуют?
— Это, в сущности, мухлеж, деточка. Используя их, ты расписываешься в собственной несостоятельности.
— Но им можно противостоять?
— Разумеется. Иногда это непросто. Но человек тем и отличается от животного, что способен обуздывать желания.
В этот момент Олимпия так напомнила мне сестру Аннунциату, что мне пришлось сдерживать смешок.
— Спасибо. Вы очень мне помогли.
— Погоди, деточка. Тебе, наверное, хочется немедленно применить полученные знания?
Я смутилась:
— Еще не время?
— Ну совратишь ты своего тишайшего, дальше что?
Я показала на пальцах, путтана покраснела и приложила ладони к горящим щекам:
— Существует сотня способов возлежания. Всех я тебе не перескажу, но, по слухам, в библиотеке дворца дожей хранятся восточные трактаты на эту тему.
— Неужели?
— Запоминай. Избранное от Белой Девы, это хинский, есть еще индийский с мудреным названием, и величайший труд самого Овидия, называемый «Наука любви».
Она еще что-то перечисляла, но после Овидия, в моей голове уже ничего не помещалось. Слишком велик был древний мудрец.
— И посмотри анатомические атласы.
— Потому что мужское устройство отличается от женского?
— И поэтому. — Путтана хмыкнула. — О себе тоже не забывай. Если женщина не получает удовлетворения, мужское половинчато.
Кракен меня раздери, как же все сложно! Я попросила уточнить.
— И здесь мы возвращаемся к искренности, — сказала Олимпия. — Брать и давать, вызывать страсть не только в нем, но и в себе, не предлагать, но делиться.
— Вы действительно похожи на жрицу.
— А то! — Мои слова ей явно пришлись по душе. — Возникнут еще вопросы, прогуляйся по набережной, Рива дельи Скьявони, и спроси любую из девиц в желтых платьях, где найти «Райское местечко».
Олимпия поднялась со скамьи, я тоже встала.
— Еще одно, — я приблизила лицо так близко к собеседнице, что почти коснулась носом золотистого локона. — Мой супруг бесплоден, это как-то влияет на способность к… возлежанию?
Кстати, слово «возлежание» , звучало почти как привычная «случка», но заставляло меня заливаться краской.
Олимпия отшатнулась, манерно прикрыла рот ладошкой:
— Какое горе, Филомена! Какое невыразимое горе. — Потом фыркнула. — Не будь твой Чезаре бесплоден, где-то третью часть Аквадораты уже заполонили черноволосые светлоглазые бастарды тишайшего Муэрто.
И она ушла, покачивая бедрами.
Стронцо Чезаре! Неужели мне придется сжечь всю Аквадорату?
Губернатор островов Треугольника синьор Эдуардо да Риальто был пьян. Впрочем, состояние это с некоторых пор стало для него привычным. Как еще прикажете заглушить невыразимую боль растоптанного честолюбия, попранной гордости, разбитых надежд? Отец был им недоволен. Нет, это слабо сказано. Командор да Риальто презирал своего наследника. Если бы он, по обычаю, орал, призывал на голову болвана громы небесные, даже разломал о его спину очередную дубовую трость, Эдуардо воспринял бы все это стоически.
Но батюшка, когда наследник явился к нему в кабинет на следующий день после эпохального спасения доны догарессы из морских пучин, вздохнул и ядовито процедил:
— Жалкий безмозглый червяк, слабый и бесполезный.
— Меня оговорили!
— Карты, девки, вино.
— Все в прошлом. Я остепенюсь.
— Долги, долги, долги.
— Я покрою их личными средствами.
— Какими средствами, тупой ты идиот? — Командор схватил со стола охапку бумаг и резко бросил ее в сына. — Ты нищий!
Эдуардо, мельком заглянувший в упавшие на ковер документы, опознал в них долговые расписки. Свои.
— Однако, батюшка, — он предусмотрительно переждал вспышку родительского гнева и заговорил, когда патриций рухнул обратно в свое кресло, — моим оправданием может служить…
— Ничего, — перебил командор. — Нет у тебя, болвана, никаких оправданий. И ума нет, и хитрости. Все что есть — это, пока еще не испорченная излишествами, внешность.
— Этим я пошел в вас, — попытался Эдуардо подольститься.
— Зато прочим — в свою бестолковую мать. Какой удар нанесла мне судьба, какое разочарование.
Наследник да Риальто слегка повеселел. У батюшки за моментами раздражения всегда следовали минуты скорби по упущенным возможностям. Сейчас он отхлебнет вина из бокала, поморщится, будто ощутив во рту уксус, и сообщит, что раздал все необходимые взятки, что на острова Треугольника Эдуардо плыть не придется, а нужно как можно скорее вступить в должность командора малой торговой эскадры, сменив неплохого, но наемного адмирала.
Командор налил себе вина, выпил, смакуя, маленьким глотками, отставил пустой бокал:
— Даю тебе последний шанс, ничтожество.
— Я весь внимание.
— Через две недели в палаццо на острове Риальто мы даем бал, чтоб отпраздновать, — патриций только теперь скривился, — твою эпохальную должность.
— Но, позвольте…
— Заткнись. На балу будет присутствовать тишайшая чета.
— Но Филомена…
— Не смей с ней даже заговаривать. Ты и так испортил все, что мог. Все, что от тебя требуется, быть в нужном месте в указанное время, догарессу к тебе доставят.
— И что я должен буду предпринять?
— То, что обычно предпринимаешь со своими путтана, идиот! И только попробуй не проявить достаточно страсти! Поддержание нужных слухов стоило мне уже тысячи базантов. Вас с Доной Филоменой должны застать в самой недвусмысленной ситуации. Она, как мне доложили, все еще невинна, поэтому постарайся, чтоб на простынях заметили кровь.
— Будет скандал.
— Он сыграет нам на руку. Ты бросишься на колени перед Чезаре, примешь наказание во имя любви, публичную порку, и женишься на разведенке догарессе, чтоб искупить грех.
— Это все?
— На большее ты не способен.
— А губернаторство?
— Если все пройдет так, как я запланировал, Чезаре сам лишит тебя должности.
— А, если… Не то чтобы я сомневался в успехе, тем более, когда интригу задумывает ваш, батюшка, величайший ум…
— В противном случае, отправишься служить на острова Треугольника во славу Аквадораты. До первой ревизии, подозреваю. Зная твои способности, болван, уверен, что губернаторствовать тебе долго не придется. И после, Эдуардо, когда тебя с позором изгонят, — командор опять налил себе вина и отсалютовал бокалом, — в Аквадорату не возвращайся.
— Как?
— Да как угодно. Наложи на себя руки, или попытайся стать пиратом. Мне все равно. Я предпочту считать, что у меня нет сына.
Эдуардо вытер щеку, и с удивлением воззрился на ладонь, она была мокрой.
— Это жестоко.
— Нет, всего лишь расчетливо. От бесполезных вещей следует избавляться. Ступай, твою городскую квартиру сегодня же продадут с молотка, отправляйся на Риальто, подержись напоследок за матушкину юбку.
И командор позвонил в колокольчик, призывая слуг, которые вежливо, предупредительно и молниеносно выставили молодого господина из конторы да Риальто.
В тот же день Эдуардо прибыл в отчий дом и начал заливать горе душистым Амароне, до коего был охоч всегда. Две недели пролетели быстро и как в тумане. Новостей он не узнавал, они были ему не интересны. Когда на остров стали прибывать гости, наследника облачили в парадные одежды, и он переместился из своей спальни в залу приемов. Вот и вся разница. Оживился Эдуардо лишь однажды, когда приветствовал прибытие тишайшей четы. Филомена была так прекрасна, так величественна, так недоступна. Ее аквамариновые очи посмотрели на бывшего возлюбленного без интереса. Правда, во взгляде не читалось и ненависти, но это не утешало.
«Рыжая гордячка, — подумал Эдуардо, — через несколько часов ты будешь униженно рыдать в моей постели». Эта мысль его чрезвычайно возбудила, поэтому в назначенный час он находился в спальне восточного крыла в самом боевом расположении духа. Комната была необжитой, у кровати даже отсутствовал балдахин, зато шелковые простыни поражали чистотой. Светильник под колпаком муранского стекла отбрасывал на белый шелк разноцветные тени.
Эдуардо поставил на прикроватный столик кофейник. Ему пригодится свежая голова. Он исполнит свой сыновний долг. То есть, пусть командор думает именно так. А на самом деле… Не такой уж он болван, как это воображают. У него будет Филомена и, вскорости, наследник. Его наследник, не батюшкин, и уж тогда Эдуардо всех заставит с собой считаться.
Крепчайший кофе прогонял хмельную одурь. Филомена будет сопротивляться. Разумеется. Она ведь приличная девица. Но девушка, по умолчанию, гораздо слабее мужчины. А если у нее окажется кинжал? Эдуардо сдернул с вешалки длинное полотенце и обмотал им правую руку. Что еще? Мерзкая огнедышащая ящерица? Раздавить? Он поискал глазами что-нибудь достаточно тяжелое. Книгой тварь не прихлопнешь. Кочерга?Он сможет попасть в огненную саламандру с первого удара? Не будем рисковать. Синьор да Риальто переставил таз с умывального столика на пол и наполнил его водой из кувшина.
Из коридора послышался звук тяжелых шагов. Эдуардо распахнул дверь. Два синьора в костюмах Арлекинов внесли в спальню дону догарессу. Аквамариновое платье Филомены было разорвано на плече, глаза в прорезях маски — закрыты, а волосы слиплись от крови.
— Пришлось приложить ее по темечку, — пробормотал тощий Арлекин, — кто ж знал, что столько кровищи получится.
— Дралась как черт, — сообщил Арлекин пузатый.
Эдуардо не стал терять времени, он сдернул с уха девушки саламандру и быстро бросил тварь в умывальный таз. Вода запузырилась, распространяя дьявольскую алхимическую вонь.
Арлекины испуганно переглянулись. Болваны и не подозревали, какой опасности избежали.
— Мы вас оставим, — поклонился пузатый.
— Но запрем снаружи, — хихикнул другой. — Во избежание убегания, так сказать.
— Пошли вон! — Эдуардо уже распахивал окно, чтоб гадкий запах дохлой саламандры поскорее выветрился.
Они ушли, заскрипел ключ, проворачиваясь в замке. Синьор да Риальто подышал свежим морским воздухом и обернулся к кровати, в момент поворота его голова встретилась с лампой, и осколки драгоценного муранского стекла брызнули во все стороны. К счастью, лампа погасла еще до удара. Превозмогая боль от порезов, Эдуардо попытался схватить Филомену, каблук ударил его в голень, кулак — в солнечное сплетение. Эдуардо сложился пополам, но успел схватить тонкое запястье, потянул к себе, пошатнулся от подножки, боднул девушку в грудь и упал, подминая под себя хрупкое тело. Филомена взвизгнула, извиваясь как ящерица, ее волосы лезли ему в рот, Эдуардо отплевывался, завел руки девушки ей за голову, перехватил их одной ладонью и освободившейся рукой дернул ворот платья. Шелк треснул, обнажая округлости. Даже слабого лунного света было довольно, чтоб убедиться в их фарфоровом совершенстве.
Эдуардо да Риальто застонал, и эхом ему отозвался женский вздох. В нем не было страсти, но слышалась покорность, вековечная, как сама жизнь. Покорность, с которой отдавались на волю победителя многие поколения аквадоратских женщин. Истово целуя дону догарессу, счастливый любовник успел подумать, что до простыней они, кажется, дойдут не скоро.
Финал можно приобрести здесь
https://feisovet.ru/магазин/Храните-вашу-безмятежность-Татьяна-Коростышевская
— И что тебе выведать узнать, Филомена? Не захаживает ли твой супруг в наше райское местечко?
— Ах, нет, — отмахнулась я. — Хотя… Захаживает?
Путтана расхохоталась:
— Мы бережем тайны наших клиентов.
— Это значит «да»? Нет, не отвечайте! — Я испугалась.
Что будет, если она подтвердит? Я же спалю их веселый домишко ко всем чертям! Даже Чикко, уловив мои эманации, возбужденно запыхтела, накапливая жар.
— Это значит, — медленно сообщила Олимпия, — что Чезаре Муэрто нашим клиентом не является и тайны его я беречь не должна.
Я погладила саламандру, успокаивая.
— Олимпия… — голос невольно дрогнул.
— Ну, деточка, смелее.
И я решилась. Путтана выслушала меня, не перебивая, а, когда я снова начала запинаться, дружески потрепала по плечу:
— Если бы все невинные девы, Филомена, прежде чем исполнять супружеский долг, обращались за советом к профессионалкам, несчастливых браков в Аквадорате стало бы гораздо меньше.
— Спросить подруг в школе я стеснялась.
— К счастью. Невежество девчонок может сослужить плохую службу. Дельфины, говоришь?
— Это единственное сравнение, пришедшее на ум.
— Почему не коровки, или лошадки?
— На острове, где я выросла, не было домашнего скота.
— Даже кур? Хотя, петухи не обладают нужной снастью.
— Как и большинство рыб. Олимпия, я вовсе не святая простота, для начала мне хотелось бы понять принцип… гм… процесса.
— Объясняю на пальцах.
Пальцы у нее были длинные, усыпанные кольцами, на фаланге правого безымянного я заметила изящную татуированную бабочку.
— Понятно?
Я кивнула.
— Ты даже не покраснела?
— Это обязательно?
— Мужчины от нас этого ждут. И навсегда вычеркни из своего лексикона слово «случка», оно подходит только для животных. Говори: «страсть», или «занятия любовью».
— А потом краснеть?
— Нельзя покраснеть на заказ.
Я попробовала, не получилось.
— Понимаешь ли, Филомена, мужчины в чем-то крайне наивные создания, но фальшь они чувствуют. Если ты хочешь добиться любви от своего супруга, будь искренней.
— Вы учите меня добродетели? Неужели, путтана искренни со своими клиентами? Неужели не притворяются?
— Деточка, — фыркнула Олимпия, — мы даем нашим кавалерам ровно то, чего они от нас хотят. Они ждут притворства и получают его.
— А как же любовь?
— И это мы им даем. С тем лишь крошечным отличием, что мы любим не конкретного синьора, оказавшегося в нашей постели, а саму любовь. Мы, в сущности, жрицы Афродиты, допускающие к своим таинствам тех, кто может за это заплатить. Разумеется, есть среди нас те убогие создания, что просто продают свое тело. — Олимпия вздохнула. — Их жизнь безрадостна. Впрочем, порядочные синьоры, исполняющие супружеский долг без любви, ничем от них не отличаются.
Этическая сторона вопроса была любопытной, я пообещала себе поразмыслить об этом на досуге.
— Расскажите мне о мастерстве. Существуют некие приемы, чтоб разжечь страсть, заставить мужчину вожделеть?
— Разумеется. — Олимпия повела плечами, карминные точки описали полукруг. — Танец, как язык любви. В нем участвуют груди и бедра. Видела, что вытворяют на площадных представлениях эфиопские танцовщицы?
— Нет, но теперь посмотрю. Песня?
— Голос может привлечь. Но не слащавые рулады, на которые способен любой размалеванный кастрат, низкие обертона, хрипотца. Всегда подтверждай слово жестом, взгляд, прямой и искоса, потрогай шею, убери локон за ухо.
Записать было некуда, я запоминала.
— Афродизиаки. Как они действуют?
— Это, в сущности, мухлеж, деточка. Используя их, ты расписываешься в собственной несостоятельности.
— Но им можно противостоять?
— Разумеется. Иногда это непросто. Но человек тем и отличается от животного, что способен обуздывать желания.
В этот момент Олимпия так напомнила мне сестру Аннунциату, что мне пришлось сдерживать смешок.
— Спасибо. Вы очень мне помогли.
— Погоди, деточка. Тебе, наверное, хочется немедленно применить полученные знания?
Я смутилась:
— Еще не время?
— Ну совратишь ты своего тишайшего, дальше что?
Я показала на пальцах, путтана покраснела и приложила ладони к горящим щекам:
— Существует сотня способов возлежания. Всех я тебе не перескажу, но, по слухам, в библиотеке дворца дожей хранятся восточные трактаты на эту тему.
— Неужели?
— Запоминай. Избранное от Белой Девы, это хинский, есть еще индийский с мудреным названием, и величайший труд самого Овидия, называемый «Наука любви».
Она еще что-то перечисляла, но после Овидия, в моей голове уже ничего не помещалось. Слишком велик был древний мудрец.
— И посмотри анатомические атласы.
— Потому что мужское устройство отличается от женского?
— И поэтому. — Путтана хмыкнула. — О себе тоже не забывай. Если женщина не получает удовлетворения, мужское половинчато.
Кракен меня раздери, как же все сложно! Я попросила уточнить.
— И здесь мы возвращаемся к искренности, — сказала Олимпия. — Брать и давать, вызывать страсть не только в нем, но и в себе, не предлагать, но делиться.
— Вы действительно похожи на жрицу.
— А то! — Мои слова ей явно пришлись по душе. — Возникнут еще вопросы, прогуляйся по набережной, Рива дельи Скьявони, и спроси любую из девиц в желтых платьях, где найти «Райское местечко».
Олимпия поднялась со скамьи, я тоже встала.
— Еще одно, — я приблизила лицо так близко к собеседнице, что почти коснулась носом золотистого локона. — Мой супруг бесплоден, это как-то влияет на способность к… возлежанию?
Кстати, слово «возлежание» , звучало почти как привычная «случка», но заставляло меня заливаться краской.
Олимпия отшатнулась, манерно прикрыла рот ладошкой:
— Какое горе, Филомена! Какое невыразимое горе. — Потом фыркнула. — Не будь твой Чезаре бесплоден, где-то третью часть Аквадораты уже заполонили черноволосые светлоглазые бастарды тишайшего Муэрто.
И она ушла, покачивая бедрами.
Стронцо Чезаре! Неужели мне придется сжечь всю Аквадорату?
Губернатор островов Треугольника синьор Эдуардо да Риальто был пьян. Впрочем, состояние это с некоторых пор стало для него привычным. Как еще прикажете заглушить невыразимую боль растоптанного честолюбия, попранной гордости, разбитых надежд? Отец был им недоволен. Нет, это слабо сказано. Командор да Риальто презирал своего наследника. Если бы он, по обычаю, орал, призывал на голову болвана громы небесные, даже разломал о его спину очередную дубовую трость, Эдуардо воспринял бы все это стоически.
Но батюшка, когда наследник явился к нему в кабинет на следующий день после эпохального спасения доны догарессы из морских пучин, вздохнул и ядовито процедил:
— Жалкий безмозглый червяк, слабый и бесполезный.
— Меня оговорили!
— Карты, девки, вино.
— Все в прошлом. Я остепенюсь.
— Долги, долги, долги.
— Я покрою их личными средствами.
— Какими средствами, тупой ты идиот? — Командор схватил со стола охапку бумаг и резко бросил ее в сына. — Ты нищий!
Эдуардо, мельком заглянувший в упавшие на ковер документы, опознал в них долговые расписки. Свои.
— Однако, батюшка, — он предусмотрительно переждал вспышку родительского гнева и заговорил, когда патриций рухнул обратно в свое кресло, — моим оправданием может служить…
— Ничего, — перебил командор. — Нет у тебя, болвана, никаких оправданий. И ума нет, и хитрости. Все что есть — это, пока еще не испорченная излишествами, внешность.
— Этим я пошел в вас, — попытался Эдуардо подольститься.
— Зато прочим — в свою бестолковую мать. Какой удар нанесла мне судьба, какое разочарование.
Наследник да Риальто слегка повеселел. У батюшки за моментами раздражения всегда следовали минуты скорби по упущенным возможностям. Сейчас он отхлебнет вина из бокала, поморщится, будто ощутив во рту уксус, и сообщит, что раздал все необходимые взятки, что на острова Треугольника Эдуардо плыть не придется, а нужно как можно скорее вступить в должность командора малой торговой эскадры, сменив неплохого, но наемного адмирала.
Командор налил себе вина, выпил, смакуя, маленьким глотками, отставил пустой бокал:
— Даю тебе последний шанс, ничтожество.
— Я весь внимание.
— Через две недели в палаццо на острове Риальто мы даем бал, чтоб отпраздновать, — патриций только теперь скривился, — твою эпохальную должность.
— Но, позвольте…
— Заткнись. На балу будет присутствовать тишайшая чета.
— Но Филомена…
— Не смей с ней даже заговаривать. Ты и так испортил все, что мог. Все, что от тебя требуется, быть в нужном месте в указанное время, догарессу к тебе доставят.
— И что я должен буду предпринять?
— То, что обычно предпринимаешь со своими путтана, идиот! И только попробуй не проявить достаточно страсти! Поддержание нужных слухов стоило мне уже тысячи базантов. Вас с Доной Филоменой должны застать в самой недвусмысленной ситуации. Она, как мне доложили, все еще невинна, поэтому постарайся, чтоб на простынях заметили кровь.
— Будет скандал.
— Он сыграет нам на руку. Ты бросишься на колени перед Чезаре, примешь наказание во имя любви, публичную порку, и женишься на разведенке догарессе, чтоб искупить грех.
— Это все?
— На большее ты не способен.
— А губернаторство?
— Если все пройдет так, как я запланировал, Чезаре сам лишит тебя должности.
— А, если… Не то чтобы я сомневался в успехе, тем более, когда интригу задумывает ваш, батюшка, величайший ум…
— В противном случае, отправишься служить на острова Треугольника во славу Аквадораты. До первой ревизии, подозреваю. Зная твои способности, болван, уверен, что губернаторствовать тебе долго не придется. И после, Эдуардо, когда тебя с позором изгонят, — командор опять налил себе вина и отсалютовал бокалом, — в Аквадорату не возвращайся.
— Как?
— Да как угодно. Наложи на себя руки, или попытайся стать пиратом. Мне все равно. Я предпочту считать, что у меня нет сына.
Эдуардо вытер щеку, и с удивлением воззрился на ладонь, она была мокрой.
— Это жестоко.
— Нет, всего лишь расчетливо. От бесполезных вещей следует избавляться. Ступай, твою городскую квартиру сегодня же продадут с молотка, отправляйся на Риальто, подержись напоследок за матушкину юбку.
И командор позвонил в колокольчик, призывая слуг, которые вежливо, предупредительно и молниеносно выставили молодого господина из конторы да Риальто.
В тот же день Эдуардо прибыл в отчий дом и начал заливать горе душистым Амароне, до коего был охоч всегда. Две недели пролетели быстро и как в тумане. Новостей он не узнавал, они были ему не интересны. Когда на остров стали прибывать гости, наследника облачили в парадные одежды, и он переместился из своей спальни в залу приемов. Вот и вся разница. Оживился Эдуардо лишь однажды, когда приветствовал прибытие тишайшей четы. Филомена была так прекрасна, так величественна, так недоступна. Ее аквамариновые очи посмотрели на бывшего возлюбленного без интереса. Правда, во взгляде не читалось и ненависти, но это не утешало.
«Рыжая гордячка, — подумал Эдуардо, — через несколько часов ты будешь униженно рыдать в моей постели». Эта мысль его чрезвычайно возбудила, поэтому в назначенный час он находился в спальне восточного крыла в самом боевом расположении духа. Комната была необжитой, у кровати даже отсутствовал балдахин, зато шелковые простыни поражали чистотой. Светильник под колпаком муранского стекла отбрасывал на белый шелк разноцветные тени.
Эдуардо поставил на прикроватный столик кофейник. Ему пригодится свежая голова. Он исполнит свой сыновний долг. То есть, пусть командор думает именно так. А на самом деле… Не такой уж он болван, как это воображают. У него будет Филомена и, вскорости, наследник. Его наследник, не батюшкин, и уж тогда Эдуардо всех заставит с собой считаться.
Крепчайший кофе прогонял хмельную одурь. Филомена будет сопротивляться. Разумеется. Она ведь приличная девица. Но девушка, по умолчанию, гораздо слабее мужчины. А если у нее окажется кинжал? Эдуардо сдернул с вешалки длинное полотенце и обмотал им правую руку. Что еще? Мерзкая огнедышащая ящерица? Раздавить? Он поискал глазами что-нибудь достаточно тяжелое. Книгой тварь не прихлопнешь. Кочерга?Он сможет попасть в огненную саламандру с первого удара? Не будем рисковать. Синьор да Риальто переставил таз с умывального столика на пол и наполнил его водой из кувшина.
Из коридора послышался звук тяжелых шагов. Эдуардо распахнул дверь. Два синьора в костюмах Арлекинов внесли в спальню дону догарессу. Аквамариновое платье Филомены было разорвано на плече, глаза в прорезях маски — закрыты, а волосы слиплись от крови.
— Пришлось приложить ее по темечку, — пробормотал тощий Арлекин, — кто ж знал, что столько кровищи получится.
— Дралась как черт, — сообщил Арлекин пузатый.
Эдуардо не стал терять времени, он сдернул с уха девушки саламандру и быстро бросил тварь в умывальный таз. Вода запузырилась, распространяя дьявольскую алхимическую вонь.
Арлекины испуганно переглянулись. Болваны и не подозревали, какой опасности избежали.
— Мы вас оставим, — поклонился пузатый.
— Но запрем снаружи, — хихикнул другой. — Во избежание убегания, так сказать.
— Пошли вон! — Эдуардо уже распахивал окно, чтоб гадкий запах дохлой саламандры поскорее выветрился.
Они ушли, заскрипел ключ, проворачиваясь в замке. Синьор да Риальто подышал свежим морским воздухом и обернулся к кровати, в момент поворота его голова встретилась с лампой, и осколки драгоценного муранского стекла брызнули во все стороны. К счастью, лампа погасла еще до удара. Превозмогая боль от порезов, Эдуардо попытался схватить Филомену, каблук ударил его в голень, кулак — в солнечное сплетение. Эдуардо сложился пополам, но успел схватить тонкое запястье, потянул к себе, пошатнулся от подножки, боднул девушку в грудь и упал, подминая под себя хрупкое тело. Филомена взвизгнула, извиваясь как ящерица, ее волосы лезли ему в рот, Эдуардо отплевывался, завел руки девушки ей за голову, перехватил их одной ладонью и освободившейся рукой дернул ворот платья. Шелк треснул, обнажая округлости. Даже слабого лунного света было довольно, чтоб убедиться в их фарфоровом совершенстве.
Эдуардо да Риальто застонал, и эхом ему отозвался женский вздох. В нем не было страсти, но слышалась покорность, вековечная, как сама жизнь. Покорность, с которой отдавались на волю победителя многие поколения аквадоратских женщин. Истово целуя дону догарессу, счастливый любовник успел подумать, что до простыней они, кажется, дойдут не скоро.
***Окончание ознакомительного отрывка
Финал можно приобрести здесь
https://feisovet.ru/магазин/Храните-вашу-безмятежность-Татьяна-Коростышевская
