Когда я был ребенком, ничего такого не происходило. Но, наверное, что-то все же витало надо мной, иначе почему домашние считали меня странным и нервным?
Потом появились тени.
Краем глаза я ловил приближение… Кого или чего – не знаю, увидеть не удавалось, потому что едва я поворачивался, крадущийся застывал невинной тенью от выступа стены или дерева, или просто сгущался мраком в углу.
Потом – зеркала. Мне перевалило за 16, и я начал живо интересоваться своей наружностью. Дружелюбно настроенное зеркало в прихожей отражало темноглазого юношу, тонкого и гибкого. Мне нравилось воображать себя учеником чародея. Нравилось брать из стойки зонтик, и рисоваться, будто у меня за поясом шпага.
Зеркало в моей комнате возле большого окна – увы - резало правду-матку в глаза. Оно показывало бледное носатое лицо со слабым подбородком и оспинами на лбу.
Самое странное зеркало висело в комнате горничной, куда я захаживал с молчаливого одобрения домашних. В квадратике стекла с поеденной сыростью зеркальной подложкой в широкой рамке умещался только один мой глаз, но какой! Расширенный, возбужденный – глаз романтического героя. Его вид будоражил меня.
Однажды я глянул в зеркальце издали и вместо себя или толстой, смирной, как Буренка, Маши, увидел лицо, с ненавистью глядящее на меня в упор. С разметавшимися, как у Горгоны, черными прядями и горящими глазами. Я был так поражен, что сунул Маше стянутый из буфета пряник, и ушел на полусогнутых. Руки у меня тряслись, сердце колотилось, тошнило, чувствовал я себя ужасно, словно мне предстояло сдать важнейший экзамен, а я не то что не был готов, а вообще не знал, в чем он состоит.
Теперь я избегал смотреть в зеркала. Чистил зубы, зажмурившись. В бритье я еще не нуждался.
Но столько поверхностей спешат вернуть нам отражения мира! Я отворачивался от них с той же скоростью, с какой раньше поворачивался, ловя движение теней.
Хуже всего были вечерние окна, с висящим за ними в воздухе двойником комнаты, в котором на краткий миг, перед тем, как спрятаться за ресницами, я успевал разглядеть между сестрой и бабушкой темную фигурку, во многом схожую с моей, но с огненным взглядом.
Вы думаете, я сходил с ума? Дескать, дурачок принимал собственное отражение за демона, живущего в зеркалах. Нет! Клянусь, зеркальный человек не был мной. Когда я выглядывал из-за печки, он сидел на диване, возле бабушки с вязанием, и нагло пялился на меня.
Чтобы уж совсем убедиться, что он – не я, я коротко подстригся. У человека из зеркала волосы касались плеч – из-за краткости взглядов я даже не понимал, кто он: юноша с поэтическими кудрями или девушка, распустившая косы… Для чего?
Однако, дни бежали, и ничего особенно плохого не случалось. Я привык к зеркальному компаньону. Разглядывать его опасался, особенно после того раза, когда, осмелившись, я взглянул в потусторонние глаза… и пришел в себя, держась за край раковины. Костяшки побелели, и мне пришлось дышать на пальцы, прежде, чем я смог разогнуть их. До сих пор убежден, что, не вцепись я в раковину, то улетел бы в зеркальную глубину.
Больше я не любовался собой: пробегал через прихожую, глядя в пол, а комнатное зеркало попросил убрать.
Потом начались сны. К тому времени я жил уже в славной холостяцкой квартирке, как и полагается молодому человеку нашего круга. У меня не было ни единого зеркала – присмотр за собственной красотой я доверил матери и сестренке. Брился только в парикмахерских, крепко зажмурившись. С «прелестными, но падшими созданьями», обожающими зеркала, почти не водился. Не катался на лодке по тихим озерам. Отворачивался от витрин. Свои окна, едва сгущались сумерки, завешивал прорезиненными шторами. Даже чайник приобрел матовый, чтоб пить чай без соглядатаев, и приучил себя дуть в чашку, сгоняя отражения с поверхности напитка.
Лишенный дневной зеркальной дороги, призрак прокрался в сновидения. Это трудно описать. Если представить сон спектаклем, то преследователь сидел не в зале, не в ложах, не в суфлерской будке, не за кулисами, а в какой-то лишь ему известной щели, может быть, даже в ином пространстве. Но он был явно одним из творцов сновидческого «театра».
Очень скоро он научился являться в приснившихся зеркалах (но они были не так страшны, эти суррогатные отражения отражений отражений) и в тенях. Не помню, чтобы прежде мне снились тени. Он мог принять облик старухи или мальчишки-бродяги. Вообще – любой облик. Но я всегда узнавал его.
Потом – слова. Как-то я проснулся с вертящимися в голове строчками:
Когда из яви сочатся сны
Когда меняются фазы луны…
Сначала принял это за добрую весть. Дескать, мой преследователь опасен лишь при сочетании особых условий, вроде новолуния и снов наяву, то бишь галлюцинаций, коими я, вроде, пока не страдал. Но потом понял, что это значит - «всегда». Луна растет и убывает постоянно, а в сочинениях г-на Юнга написано, что мы видим сны все время, просто днем свет разума затмевает их…
Стали сниться «большие сны», как их называют американские туземцы. В моем понимании это были просто очень яркие ночные видения, оставляющие впечатление реальности. Словно я жил не только в привычном мире, но еще и в других местах.
Вот, например, сон про битву на корабле.
Шторм, молнии раскалывают небо. Тяжелый корабль взлетает и падает, как качели гигантов, проваливаясь в самую бездну и тут же взлетая к лохмотьям туч. Водяные лавины перекатываются через палубу, но люди как-то умудряются держаться. Более того, они умудряются драться! И кровь смывается в океан.
Я бьюсь на шпагах с гибким, вертким созданием с причудливо разрисованным лицом, с болтающимися снизками бус на треуголке.
Надо сказать, мой враг обладает фантазией! Он находчиво приспосабливает рывки и падения корабля к своим финтам, и берет воду в союзники. Шпага сверкает, как кусок молнии, как белозубый оскал противника…
Улыбка шпаги так небрежна…
То ли в этом, то ли в другом сне я неподвижно вишу в воде на поверхности отвратительно теплого океана, белый и распухший как утопленник, но пока живой. Огнедышащее солнце заполняет все небо. Кровь вытекает из моих многочисленных ран, нанесенных, видимо, шпагой (поэтому я и считаю этот сон продолжением предыдущего), и растворяется в соленой воде. Почему здесь нет акул? Видимо, враг услал их прочь, чтобы моя агония длилась и длилась.
Я чувствую, что сам он тоже истекает кровью где-то в неподвижной воде, сливаясь с океаном, и в то же время, вижу, как его бодрого и торжествующего, уносит с театра военных действий моторный баркас.
Сами понимаете: сны! Что с них возьмешь! Даже когда они кажутся реальностью.
Я просыпался разбитый, хуже, чем после большой попойки. Почти во всех снах я бился с изменчивым, но узнаваемым врагом. Я перестал гадать к какому полу он принадлежит, потому что понял: природа его – не человеческая.
Ночные видения казались мне пестрым пологом, отдернув который, я пойму, что происходит на самом деле.
Но сны не кончались.
Самый мучительный из них не хотел меня отпускать. Он снился раз десять, если не больше. Там я был священником – даже не знаю, какой конфессии. Костистый, в глухой сутане, фанатично верующий. Мы – я и двое послушников – долго преследовали ведьму и, наконец, настигли ее в лесу. Теперь она лежала, связанная, в избушке. То была полузаброшенная избушка, наверное, охотничья. Мы давно не ели нормально, одежда наша изорвалась, руки и лица покрылись царапинами и язвами от укусов насекомых. Но мы поймали ведьму. Оставалось – сжечь! К сожалению, в глазах послушников я читал только желание уклониться от этого неприятного дела.
Они неохотно и вяло собирали хворост для костра. Жалкие сухие ветки, в угольях от которых и картошку не испечешь. Когда я потребовал нормального топлива, они приволокли комель, вытащенный из болота, весь пропитанный водой и даже в тине. Они издевались надо мной. Я наложил на них епитимью: поставил на колени возле муравейника и велел молиться до захода солнца.
А сам с остервенением принялся рубить дрова, и рубил до темноты в глазах, до онемения пальцев. Кое-как держась на ногах, я все же сложил великолепную поленницу вокруг ствола мертвой сосны – лучше не придумаешь!
А эти два остолопа стояли на коленях и тупо глядели на меня. Конечно, они не молились.
Теперь оставалось поднять на дрова ведьму, привязать к стволу и поджечь! И все! Все! Больше она не станет являться мне в снах и при бдениях, стоять возле меня в любой тени! Я стану свободным!
Творя молитву, я выволок ее на свет божий. Опять поразился тонкости ее косточек – как у лебедушки. Зажмурившись, я выкрикивал святые слова, чтоб отогнать соблазн и скверну.
Волосы водопадом шелка гладили меня. Я отворачивался – только не увидеть ее! Прикосновения к ней мучили сверх меры, а вид - подкосил бы окончательно. Силы человека имеют предел.
Кое-как я втащил ее на верх поленницы, она мотнула головой, и из-за завесы волос, черной и сладкой, как самая страшная и желанная ночь в мире, глянули зеленые глаза. За одни такие глаза нужно сжигать сразу!
Упираясь ногой, я затянул палаческий узел, отличный узел, который удержит ведьму даже после того, как сгорит большая часть веревки.
Послал своих обормотов за огнем, но они даже не двинулись. Пришлось бить по огниву самому. Вечность прошла, прежде чем малютка-огонек перебрался с трута на сухие еловые ветки. Такой беззащитный, можно погубить неосторожным вздохом… Мой освободитель!
И вот запылала еловая ветвь, заменяющая факел! Я бережно коснулся ею поленницы в тех местах, где заложил бересту, и лишь когда занялись дрова, отважился взглянуть на пленницу. Я думал, что она плачет, сомлела, в отчаянии, но она просто смотрела на меня своими бесстыжими зелеными глазищами, а потом… расхохоталась!
О, что это был за смех! Он наяву звенит в моих ушах. Она победила!
Я бежал прочь. Если бы я этого не сделал, то бросился бы в костер и руками стал бы рвать горящую веревку, и тогда бы неминуемо погиб. Я говорю не о теле - о душе. Я и так погиб!
Лесной мрак черен, как мрак ее волос, отовсюду горят звериные глаза… Зеленые, о, зеленые! Мне так и не удалось избавиться от нее…
После пробуждения легче не становилось. Я чуял сердцем, что сделал непоправимое, что нет мне прощения. И хуже: я никогда ее не увижу!
Это было мучительно. Однако, на другую ночь приходил сон, в котором мой преследователь глумился надо мной. И тоска отпускала.
Настала ночь, когда я узнал, кто я. События нынешней жизни слетели, как шелуха.
Во сне мы опять дрались. Моим противником на этот раз был плотный бритоголовый мужчина в дорогом и сложном одеянии. Он не опускался до рукопашной. Просто ставил ладони особым образом и из них била молния, и мне приходилось бросаться на пол, уворачиваться, перекатываться, изгибаться и превращаться то в птицу, то в змею, то в зайца, то в радугу, то в туман. Иногда из его рук вылетали самонаводящиеся шары в оплетке из молний. Тогда приходилось туго, и я вертелся быстрее ужа на сковородке.
Мы бились в подземелье между стенами, расписанными рядами смуглых фигур с распластанными, как у цыпленка табака, плечами.
Происходило вот что: я, молодой маг, пытался убить своего Учителя и Господина, Верховного жреца, чтобы занять его место. Таков обычай. Когда ученик входит в силу, он бросает вызов своему учителю. Победитель правит страной, известной в моем нынешнем мире, как Древний Египет. Ну, примерно так.
Старик был опытен и силен. Сильнее, чем я рассчитывал. На моей стороне были знания (он честно учил меня), молодой азарт, наглость и стремление победить. А старик давно уже почил на лаврах. Он имел все. Вот почему я решил, что пришло время сразиться с ним.
Старик устал, но он тратил меньше сил, чем я. Я надеялся на «блицкриг», и начал выкладываться с первого удара. Старик тяжко дышал, с трудом сохранял магическую стойку, но я-то держался уже исключительно на злости и страхе. Стоит мне дрогнуть, он испепелит меня, а назавтра возьмет в ученики очередного пацаненка, помешанного на всемогуществе. И уж тот когда-нибудь победит его, потому что даже сам Верховный жрец не может противостоять времени.
Разум мой померк, и только темные силы, дремлющие в каждом из нас, вели меня в битве. Я обратился в змея – уменьшенную копию Апопа, как он нарисован в подземельях храма – и бросился на врага. Это был последний отчаянный рывок. Или я рассыплюсь пеплом прямо в воздухе или останусь жить. Больше ни о чем я не думал.
Старик понял, что сейчас умрет, но лицо его озарилось торжеством. Как такое может быть?!
Он больше не угрожал мне молниями, рука его быстрей жабьего языка метнулась за пазуху и швырнула мне в пасть что-то овальное, блеснувшее серебром. В следующий миг мои зубы сомкнулись на его шее.
А серебряный овал холодком прокатился в горло.
Я проснулся в развороченной, как после реального боя, постели с тысячью вопросов. Почему я здесь, а не в Египте? Новое воплощение? Я выполняю миссию или просто кружусь вместе с колесом Сансары? Почему я больше не владею магией? Кто мой преследователь? Я ни на миг не усомнился в реальности сна и в существовании цепи воплощений, как и в неуклонном приближении врага.
Значит, бой еще не окончен. Значит, сквозь века меня преследует пущенное старым магом проклятие. Очистившись от него, я обрету всемогущество.
Но что же мне делать дальше?
Я понял, что ошибался. Старик может повелевать временем. Мне приснился сон, относящийся к далекому будущему. Значит, нам дано воплощаться в разные времена не по порядку? Я могу стать рыцарем, потом дикарем с дубиной, потом аэронавтом из будущего, потом молодым петербуржцем?
В общем, сон такой.
Я лежу на кушетке в кабинете врача – человека в очках с тонко блестящей оправой и в белом халате. Я полураздет. Врач возит неким гладким предметом по разлитому на моем голом животе киселю. Рядом стоят невысокий старик, тоже в белом халате и женщина в голубом халате. Нижняя часть ее лица закрыта тканью. Судя по уважению, с которым мой врач обращается к старику, тот какое-то светило.
Все трое смотрят не на меня, а в монитор. Откуда я знаю, что это монитор? В мое нынешнее время «монитором» называются военный корабль и рыба. Это еще одно доказательство, что сон мой – воспоминание о былом (или будущем) воплощении. О, как важно не сойти с ума, прежде, чем я расправлюсь с проклятием!
- Вот он, этот овальный предмет, – врач поворачивает гладыш на моем животе так и сяк. – Анализ показывает, что он металлический. Увеличиваю разрешение. Видите? Кровеносные сосуды и нервы пронизывают овал насквозь. Он - часть организма пациента.
- Я даже уточнил бы, что он часть спинного мозга пациента, - ученый старик щурится, склоняясь к монитору. - Мы не можем извлечь предмет, не нарушив целостности спинного мозга, что, разумеется, не представляется этичным ни в коем разе. Невероятно интересный случай…
Потом появились тени.
Краем глаза я ловил приближение… Кого или чего – не знаю, увидеть не удавалось, потому что едва я поворачивался, крадущийся застывал невинной тенью от выступа стены или дерева, или просто сгущался мраком в углу.
Потом – зеркала. Мне перевалило за 16, и я начал живо интересоваться своей наружностью. Дружелюбно настроенное зеркало в прихожей отражало темноглазого юношу, тонкого и гибкого. Мне нравилось воображать себя учеником чародея. Нравилось брать из стойки зонтик, и рисоваться, будто у меня за поясом шпага.
Зеркало в моей комнате возле большого окна – увы - резало правду-матку в глаза. Оно показывало бледное носатое лицо со слабым подбородком и оспинами на лбу.
Самое странное зеркало висело в комнате горничной, куда я захаживал с молчаливого одобрения домашних. В квадратике стекла с поеденной сыростью зеркальной подложкой в широкой рамке умещался только один мой глаз, но какой! Расширенный, возбужденный – глаз романтического героя. Его вид будоражил меня.
Однажды я глянул в зеркальце издали и вместо себя или толстой, смирной, как Буренка, Маши, увидел лицо, с ненавистью глядящее на меня в упор. С разметавшимися, как у Горгоны, черными прядями и горящими глазами. Я был так поражен, что сунул Маше стянутый из буфета пряник, и ушел на полусогнутых. Руки у меня тряслись, сердце колотилось, тошнило, чувствовал я себя ужасно, словно мне предстояло сдать важнейший экзамен, а я не то что не был готов, а вообще не знал, в чем он состоит.
Теперь я избегал смотреть в зеркала. Чистил зубы, зажмурившись. В бритье я еще не нуждался.
Но столько поверхностей спешат вернуть нам отражения мира! Я отворачивался от них с той же скоростью, с какой раньше поворачивался, ловя движение теней.
Хуже всего были вечерние окна, с висящим за ними в воздухе двойником комнаты, в котором на краткий миг, перед тем, как спрятаться за ресницами, я успевал разглядеть между сестрой и бабушкой темную фигурку, во многом схожую с моей, но с огненным взглядом.
Вы думаете, я сходил с ума? Дескать, дурачок принимал собственное отражение за демона, живущего в зеркалах. Нет! Клянусь, зеркальный человек не был мной. Когда я выглядывал из-за печки, он сидел на диване, возле бабушки с вязанием, и нагло пялился на меня.
Чтобы уж совсем убедиться, что он – не я, я коротко подстригся. У человека из зеркала волосы касались плеч – из-за краткости взглядов я даже не понимал, кто он: юноша с поэтическими кудрями или девушка, распустившая косы… Для чего?
Однако, дни бежали, и ничего особенно плохого не случалось. Я привык к зеркальному компаньону. Разглядывать его опасался, особенно после того раза, когда, осмелившись, я взглянул в потусторонние глаза… и пришел в себя, держась за край раковины. Костяшки побелели, и мне пришлось дышать на пальцы, прежде, чем я смог разогнуть их. До сих пор убежден, что, не вцепись я в раковину, то улетел бы в зеркальную глубину.
Больше я не любовался собой: пробегал через прихожую, глядя в пол, а комнатное зеркало попросил убрать.
Потом начались сны. К тому времени я жил уже в славной холостяцкой квартирке, как и полагается молодому человеку нашего круга. У меня не было ни единого зеркала – присмотр за собственной красотой я доверил матери и сестренке. Брился только в парикмахерских, крепко зажмурившись. С «прелестными, но падшими созданьями», обожающими зеркала, почти не водился. Не катался на лодке по тихим озерам. Отворачивался от витрин. Свои окна, едва сгущались сумерки, завешивал прорезиненными шторами. Даже чайник приобрел матовый, чтоб пить чай без соглядатаев, и приучил себя дуть в чашку, сгоняя отражения с поверхности напитка.
Лишенный дневной зеркальной дороги, призрак прокрался в сновидения. Это трудно описать. Если представить сон спектаклем, то преследователь сидел не в зале, не в ложах, не в суфлерской будке, не за кулисами, а в какой-то лишь ему известной щели, может быть, даже в ином пространстве. Но он был явно одним из творцов сновидческого «театра».
Очень скоро он научился являться в приснившихся зеркалах (но они были не так страшны, эти суррогатные отражения отражений отражений) и в тенях. Не помню, чтобы прежде мне снились тени. Он мог принять облик старухи или мальчишки-бродяги. Вообще – любой облик. Но я всегда узнавал его.
Потом – слова. Как-то я проснулся с вертящимися в голове строчками:
Когда из яви сочатся сны
Когда меняются фазы луны…
Сначала принял это за добрую весть. Дескать, мой преследователь опасен лишь при сочетании особых условий, вроде новолуния и снов наяву, то бишь галлюцинаций, коими я, вроде, пока не страдал. Но потом понял, что это значит - «всегда». Луна растет и убывает постоянно, а в сочинениях г-на Юнга написано, что мы видим сны все время, просто днем свет разума затмевает их…
Стали сниться «большие сны», как их называют американские туземцы. В моем понимании это были просто очень яркие ночные видения, оставляющие впечатление реальности. Словно я жил не только в привычном мире, но еще и в других местах.
Вот, например, сон про битву на корабле.
Шторм, молнии раскалывают небо. Тяжелый корабль взлетает и падает, как качели гигантов, проваливаясь в самую бездну и тут же взлетая к лохмотьям туч. Водяные лавины перекатываются через палубу, но люди как-то умудряются держаться. Более того, они умудряются драться! И кровь смывается в океан.
Я бьюсь на шпагах с гибким, вертким созданием с причудливо разрисованным лицом, с болтающимися снизками бус на треуголке.
Надо сказать, мой враг обладает фантазией! Он находчиво приспосабливает рывки и падения корабля к своим финтам, и берет воду в союзники. Шпага сверкает, как кусок молнии, как белозубый оскал противника…
Улыбка шпаги так небрежна…
То ли в этом, то ли в другом сне я неподвижно вишу в воде на поверхности отвратительно теплого океана, белый и распухший как утопленник, но пока живой. Огнедышащее солнце заполняет все небо. Кровь вытекает из моих многочисленных ран, нанесенных, видимо, шпагой (поэтому я и считаю этот сон продолжением предыдущего), и растворяется в соленой воде. Почему здесь нет акул? Видимо, враг услал их прочь, чтобы моя агония длилась и длилась.
Я чувствую, что сам он тоже истекает кровью где-то в неподвижной воде, сливаясь с океаном, и в то же время, вижу, как его бодрого и торжествующего, уносит с театра военных действий моторный баркас.
Сами понимаете: сны! Что с них возьмешь! Даже когда они кажутся реальностью.
Я просыпался разбитый, хуже, чем после большой попойки. Почти во всех снах я бился с изменчивым, но узнаваемым врагом. Я перестал гадать к какому полу он принадлежит, потому что понял: природа его – не человеческая.
Ночные видения казались мне пестрым пологом, отдернув который, я пойму, что происходит на самом деле.
Но сны не кончались.
Самый мучительный из них не хотел меня отпускать. Он снился раз десять, если не больше. Там я был священником – даже не знаю, какой конфессии. Костистый, в глухой сутане, фанатично верующий. Мы – я и двое послушников – долго преследовали ведьму и, наконец, настигли ее в лесу. Теперь она лежала, связанная, в избушке. То была полузаброшенная избушка, наверное, охотничья. Мы давно не ели нормально, одежда наша изорвалась, руки и лица покрылись царапинами и язвами от укусов насекомых. Но мы поймали ведьму. Оставалось – сжечь! К сожалению, в глазах послушников я читал только желание уклониться от этого неприятного дела.
Они неохотно и вяло собирали хворост для костра. Жалкие сухие ветки, в угольях от которых и картошку не испечешь. Когда я потребовал нормального топлива, они приволокли комель, вытащенный из болота, весь пропитанный водой и даже в тине. Они издевались надо мной. Я наложил на них епитимью: поставил на колени возле муравейника и велел молиться до захода солнца.
А сам с остервенением принялся рубить дрова, и рубил до темноты в глазах, до онемения пальцев. Кое-как держась на ногах, я все же сложил великолепную поленницу вокруг ствола мертвой сосны – лучше не придумаешь!
А эти два остолопа стояли на коленях и тупо глядели на меня. Конечно, они не молились.
Теперь оставалось поднять на дрова ведьму, привязать к стволу и поджечь! И все! Все! Больше она не станет являться мне в снах и при бдениях, стоять возле меня в любой тени! Я стану свободным!
Творя молитву, я выволок ее на свет божий. Опять поразился тонкости ее косточек – как у лебедушки. Зажмурившись, я выкрикивал святые слова, чтоб отогнать соблазн и скверну.
Волосы водопадом шелка гладили меня. Я отворачивался – только не увидеть ее! Прикосновения к ней мучили сверх меры, а вид - подкосил бы окончательно. Силы человека имеют предел.
Кое-как я втащил ее на верх поленницы, она мотнула головой, и из-за завесы волос, черной и сладкой, как самая страшная и желанная ночь в мире, глянули зеленые глаза. За одни такие глаза нужно сжигать сразу!
Упираясь ногой, я затянул палаческий узел, отличный узел, который удержит ведьму даже после того, как сгорит большая часть веревки.
Послал своих обормотов за огнем, но они даже не двинулись. Пришлось бить по огниву самому. Вечность прошла, прежде чем малютка-огонек перебрался с трута на сухие еловые ветки. Такой беззащитный, можно погубить неосторожным вздохом… Мой освободитель!
И вот запылала еловая ветвь, заменяющая факел! Я бережно коснулся ею поленницы в тех местах, где заложил бересту, и лишь когда занялись дрова, отважился взглянуть на пленницу. Я думал, что она плачет, сомлела, в отчаянии, но она просто смотрела на меня своими бесстыжими зелеными глазищами, а потом… расхохоталась!
О, что это был за смех! Он наяву звенит в моих ушах. Она победила!
Я бежал прочь. Если бы я этого не сделал, то бросился бы в костер и руками стал бы рвать горящую веревку, и тогда бы неминуемо погиб. Я говорю не о теле - о душе. Я и так погиб!
Лесной мрак черен, как мрак ее волос, отовсюду горят звериные глаза… Зеленые, о, зеленые! Мне так и не удалось избавиться от нее…
После пробуждения легче не становилось. Я чуял сердцем, что сделал непоправимое, что нет мне прощения. И хуже: я никогда ее не увижу!
Это было мучительно. Однако, на другую ночь приходил сон, в котором мой преследователь глумился надо мной. И тоска отпускала.
Настала ночь, когда я узнал, кто я. События нынешней жизни слетели, как шелуха.
Во сне мы опять дрались. Моим противником на этот раз был плотный бритоголовый мужчина в дорогом и сложном одеянии. Он не опускался до рукопашной. Просто ставил ладони особым образом и из них била молния, и мне приходилось бросаться на пол, уворачиваться, перекатываться, изгибаться и превращаться то в птицу, то в змею, то в зайца, то в радугу, то в туман. Иногда из его рук вылетали самонаводящиеся шары в оплетке из молний. Тогда приходилось туго, и я вертелся быстрее ужа на сковородке.
Мы бились в подземелье между стенами, расписанными рядами смуглых фигур с распластанными, как у цыпленка табака, плечами.
Происходило вот что: я, молодой маг, пытался убить своего Учителя и Господина, Верховного жреца, чтобы занять его место. Таков обычай. Когда ученик входит в силу, он бросает вызов своему учителю. Победитель правит страной, известной в моем нынешнем мире, как Древний Египет. Ну, примерно так.
Старик был опытен и силен. Сильнее, чем я рассчитывал. На моей стороне были знания (он честно учил меня), молодой азарт, наглость и стремление победить. А старик давно уже почил на лаврах. Он имел все. Вот почему я решил, что пришло время сразиться с ним.
Старик устал, но он тратил меньше сил, чем я. Я надеялся на «блицкриг», и начал выкладываться с первого удара. Старик тяжко дышал, с трудом сохранял магическую стойку, но я-то держался уже исключительно на злости и страхе. Стоит мне дрогнуть, он испепелит меня, а назавтра возьмет в ученики очередного пацаненка, помешанного на всемогуществе. И уж тот когда-нибудь победит его, потому что даже сам Верховный жрец не может противостоять времени.
Разум мой померк, и только темные силы, дремлющие в каждом из нас, вели меня в битве. Я обратился в змея – уменьшенную копию Апопа, как он нарисован в подземельях храма – и бросился на врага. Это был последний отчаянный рывок. Или я рассыплюсь пеплом прямо в воздухе или останусь жить. Больше ни о чем я не думал.
Старик понял, что сейчас умрет, но лицо его озарилось торжеством. Как такое может быть?!
Он больше не угрожал мне молниями, рука его быстрей жабьего языка метнулась за пазуху и швырнула мне в пасть что-то овальное, блеснувшее серебром. В следующий миг мои зубы сомкнулись на его шее.
А серебряный овал холодком прокатился в горло.
Я проснулся в развороченной, как после реального боя, постели с тысячью вопросов. Почему я здесь, а не в Египте? Новое воплощение? Я выполняю миссию или просто кружусь вместе с колесом Сансары? Почему я больше не владею магией? Кто мой преследователь? Я ни на миг не усомнился в реальности сна и в существовании цепи воплощений, как и в неуклонном приближении врага.
Значит, бой еще не окончен. Значит, сквозь века меня преследует пущенное старым магом проклятие. Очистившись от него, я обрету всемогущество.
Но что же мне делать дальше?
Я понял, что ошибался. Старик может повелевать временем. Мне приснился сон, относящийся к далекому будущему. Значит, нам дано воплощаться в разные времена не по порядку? Я могу стать рыцарем, потом дикарем с дубиной, потом аэронавтом из будущего, потом молодым петербуржцем?
В общем, сон такой.
Я лежу на кушетке в кабинете врача – человека в очках с тонко блестящей оправой и в белом халате. Я полураздет. Врач возит неким гладким предметом по разлитому на моем голом животе киселю. Рядом стоят невысокий старик, тоже в белом халате и женщина в голубом халате. Нижняя часть ее лица закрыта тканью. Судя по уважению, с которым мой врач обращается к старику, тот какое-то светило.
Все трое смотрят не на меня, а в монитор. Откуда я знаю, что это монитор? В мое нынешнее время «монитором» называются военный корабль и рыба. Это еще одно доказательство, что сон мой – воспоминание о былом (или будущем) воплощении. О, как важно не сойти с ума, прежде, чем я расправлюсь с проклятием!
- Вот он, этот овальный предмет, – врач поворачивает гладыш на моем животе так и сяк. – Анализ показывает, что он металлический. Увеличиваю разрешение. Видите? Кровеносные сосуды и нервы пронизывают овал насквозь. Он - часть организма пациента.
- Я даже уточнил бы, что он часть спинного мозга пациента, - ученый старик щурится, склоняясь к монитору. - Мы не можем извлечь предмет, не нарушив целостности спинного мозга, что, разумеется, не представляется этичным ни в коем разе. Невероятно интересный случай…
