Пока Джерри неожиданно разбирался со свалившимися на него незапланированными обязанностями, Эйден то пропадал куда-то, то снова появлялся из ниоткуда, подбадривая Джерри и расталкивая остальных. Уже потом Джерри узнал от Хэмфри о том, что Эйден несколько раз за день пытался уснуть. Он без стеснения занял койку Хэмфри, несмотря на то, что иногда там появлялся Его Светлость принц Арвид.
К вечеру в комнате близнецов, которая снова оказалась одной из самых просторных и подходящих, играла музыка, была собрана простая еда и напитки. Не сказать, что Джерри затруднило добыть всё это. Сложнее оказалось убедить сторожа пронести всё это внутрь. Но в итоге Джерри скорее понравилось, чем нет – в их бесконечной череде тревог и волнений, казалось, появился радостный лучик. Единственное, о чём жалел Джерри, – что ему не удалось, как и Эйдену, поспать днём чуть побольше. Но даже эти мысли оставили его, когда Эйден вытащил Кэрол танцевать, и в следующее мгновение она из недовольной и такой тихой в последнее время девушки снова превратилась в улыбающегося и смеющегося ребёнка. Хэмфри стоял поодаль и недовольно наблюдал за танцующими братом и девушкой, Кенни пригласил на танец холодную и неприступную голубоглазую Бриджит, старшую дочь лорда Дарк, и та, вяло пожав плечами, к удивлению всех согласилась. Немая Элла вытащила танцевать Арвида, и на этом Джерри предпочёл отойти к окну, подышать воздухом.
Его приближение спугнуло с окна ворона. Тот тенью скользнул по воздуху, пролетел меж крыш и спустя каких-то пару секунд уже взлетел над городом.
Снежинки кружились, путались в воздушных хороводах, мешая птице видеть и лететь. Но она неслась вперёд, точно её несла неведомая сила. Час, два… Её кажущиеся хрупкими, но обладающие большой силой крылья несли её вперёд, пока на покрытом инеем поле она не увидела всадника на чёрном коне и летящего вслед за ним старого ворона. Не спускаясь вниз, она громко прокаркала послание, и старый ворон Туатахи, спустившись ближе к Корвусу, спикировал ему на плечо и прохрипел:
– Ищейка вышла на след.
– И по чьей, интересно, она крови идёт? – скептически спросил Корвус.
– Может, по твоей?
Корвус нахмурился.
– У неё не должно быть образца моей крови.
– Ты знаешь, Высшему Совету только дай повод. Ты им никогда не нравился.
– Спасибо отцовской крови, – раздражённо выдохнул Корвус и огляделся.
Бескрайнее пустынное поле, казалось, никогда не кончится. Где-то недалеко шумела река, но в надвигающихся сумерках разглядеть её очертания было непросто. Где-то вдалеке зажегся первый огонь в какой-то маленькой деревушке. Туатахи тоже заметил его и, поёжившись, проговорил:
– Нам бы найти ночлег. – Заметив как Корвус нахмурился и сжал зубы, он тут же мягко добавил: – И тебе не помешает отдохнуть. Ты целый день в седле.
– Я не устал.
– Караки устал, – не унимался ворон. – Он уже не в том возрасте, чтобы сутками таскать тебя на спине.
Корвус оторвал взгляд от бесконечной цепи невидимых следов, опутавшей поля, и глянул на своего коня. Его взмыленная шея блестела, точно покрытая снегом. Потник под седлом промок, и Корвус уже сам подумывал, что не лишним было бы остановиться, дать коню отдохнуть и высушить амуницию. Караки, точно поняв, что речь о нём, повернул голову и покосился на своего всадника, громко фыркнул и тряхнул чёрной гривой, с которой слетели несколько остывших капель пота.
– Остановимся у реки, – сухо сказал Корвус и повернул коня на шум.
Туатахи проводил взглядом удаляющиеся огоньки уютных тёплых домов, поскрипел клювом, но промолчал.
Шум реки усиливался, вскоре сквозь сумрак стали видны тёмные тени ещё не полностью потерявших листву деревьев. Остановившись у подножия невысокого, склонившегося над водой дубка, Корвус спешился, расседлал коня и развесил сбрую по веткам, пустив Караки напиться и попастись. Сам он стянул плащ, кинул на ветку и подошел к берегу, чтобы умыться.
Холодная вода взбодрила, смыла усталость и прояснила ум.
Конечно же, Туатахи был прав, предложив остановку. Даже если бы Корвус вдруг нашёл, кого преследовал, ему вряд ли хватило бы сил драться. И он уже думал с утра заехать в ту деревушку, свет которой так манил и настораживал, чтобы пополнить запасы: сухарей и пары ломтей вяленого мяса, которые Корвус додумался схватить на дорогу, надолго не хватит.
Он сидел на берегу, пока Туатахи выискивал среди деревьев самую удобную ветку для сна, а Караки – пасся чуть выше по течению. Со стороны реки подул легкий ветер, раздувая чёрные волосы Корвуса, и тот блаженно прикрыл глаза… Пока в нос не ударила отвратительная вонь.
Корвус поднялся, стараясь не вдыхать смрад, и принялся тщетно всматриваться вдаль. Его беспокойство тут же передалось его спутникам: Караки поднял голову и уставился на хозяина, а Туатахи, незаметно для всех поворчав, слетел с только найденной подходящей ветки и уселся на плечо.
– Что там? – прокаркал он, предчувствуя неладное.
– Запах, – задумчиво протянул Корвус. – Воняет мертвечиной. Прямо как на месте нападения на учеников.
Туатахи не сдержал удивленного «кар».
– Как марионетки, что напали на них?
– Да.
Корвус так и стоял на берегу реки, не обращая внимания, ни на стекающие за ворот капли воды, ни на заунывный вой собаки вдалеке, ни на переминающегося на плече ворона. Лишь когда очередной порыв ветра смог унести запах прочь, Корвус точно отмер и поёжился.
– Передашь Крайму, что эту долину стоит проверить?
– Ты не будешь проверять? – удивился Туатахи и заглянул в чёрные, как и у него самого, глаза.
С Корвуса точно спало оцепенение. Он смахнул с подбородка капли воды, рукой растёр затекшую шею, чуть не уронив Туатахи.
– Я иду по другому запаху, – наконец ответил он. – Да и они наследить могли для того, чтобы сбить меня со следа. А я предпочитаю закончить сначала одно дело.
Корвус пошёл обратно к дереву, готовиться к ночлегу. Туатахи уселся на нижнюю ветку, наблюдая, как его спутник собирает у корней дерева высохшие ветки и складывает в костёр.
Туатахи наблюдал за взрослым уставшим от жизни мужчиной, которого он когда-то помнил младенцем. В его птичьем сердце не могло поместиться столько любви, нежности и тепла, сколько в человеческом, и всё же он с несвойственным птице беспокойством и заботой следил за Корвусом.
– Не думаю, что тебе стоит лезть на рожон в одиночку.
– Я не один, – Корвус бросил на Туатахи беглый взгляд. – Ты же со мной.
Ворон неуверенно поводил головой, всё-таки решив оставить своё мнение при себе.
Корвус сложил веточки в кострище, сорвал жухлую, высохшую траву, подсунул под веточки, пошёл к прикреплённой к седлу походной сумке. Туатахи молча наблюдал за его резкими, грубыми движениями, замерзающими от холодной речной воды и подступающего ночного холода пальцами, за пустыми глазами, которые будто сквозь толстое мутное стекло смотрели на происходящее, а на самом деле в этот момент наблюдали совершенно другие картины. Туатахи щёлкнул клювом и опасливо спросил:
– И что будешь делать, когда найдёшь их?
– Попытаюсь изловить, – Корвус достал спички, чиркнул и поднёс к жухлой траве, сложенной в середине кострища. Та вспыхнула, отбросив оранжевые отблески света на уставшее лицо и чёрные глаза. – А если будут сопротивляться – убью.
https://i.postimg.cc/9f9XCN1g/Glava-56-(2).jpg
Мир Джерома (поместье Гринхилз), 26.10.1114 г (на следующий день)
Холода и несчастья происходящего в мире не коснулись находящегося в отдалении поместья Гринхилз – в этом доме холод и несчастье поселились уже давно. Стены, пропитавшиеся одиночеством, потерей и непониманием, заперли некогда великую семью доживать свои последние дни вдали от дворцовых огней, шумов балов и детского смеха. Сначала этот дом покинул глава семьи – принц Даурский, отрекшийся от престола в пользу кровного наследника Создателя. После – его единственный сын, опора, поддержка, тот, кто ещё как-то удерживал семью вместе. После его смерти по незыблемому камню расползлись первые трещины.
Старшая дочь покинула дом сразу после своего совершеннолетия, отреклась от семьи, отказалась от своего имени и с тех пор звалась Душегубкой. В доме осталась лишь вдова леди Шерил Гринхилз Даурская и её младшая дочь Элизабет.
Лиззи, как звали обычно её дома, вот уже почти как пять лет ничего не говорила, хотя ей было почти пятнадцать. Не проявилась и её и способность, хотя в их семье все были одарены, и Шерил, потеряв свою семью и всех дорогих ей людей, отдавала всю свою любовь одной дочери.
Большинство комнат в огромном поместье пустовали. Туда лишь изредка заходили слуги навести порядок, а иногда – Лиззи. Она любила играть в одиночестве, разыгрывать куклами немые сцены, хотя выглядела уже довольно взрослой. Шерил лишь тяжело вздыхала, прижимала ладони к сердцу и вспоминала погибших мужа и сына, уверенная, что дочь стала такой из-за этой потери. Истинной причины не знал никто, ведь Лиззи ни с кем никогда не разговаривала, лишь рассматривала, очень внимательно и долго, точно пыталась запомнить малейшие черты лица, мимику, движения каждого встреченного. Незнакомцев такое внимание пугало, а в поместье все уже привыкли и не удивлялись причудам немой леди.
Сегодня к леди Шерил пришли её редкие гости. Обычно в такие дни Лиззи уходила в дальние комнаты или, если ей было очень интересно, пряталась в приёмных комнатах так, чтобы ее не видели, и наблюдала. Ей нравилось рассматривать их, слушать их голоса и запоминать. Иногда она сама молча открывала рот, точно пытаясь воспроизвести хоть какие-то звуки, похожие на человеческую речь, но каждый раз терпела поражение. Обычно её не замечали, приходили и уходили. В редких случаях, когда она всё же попадалась на глаза, на неё смотрели с таким же сочувствием, как и её мать.
Сегодня Шерил взяла её за руку и повела на встречу с гостем. Лиззи недолго похныкала, но перечить маме было сложно, особенно молча. И вот она уже спустилась в приёмную, где её ждал смешной невысокий человек с круглым лицом и с круглыми стёклами очков. Он улыбнулся Лиззи, и та спряталась за спину мамы. Шерил взяла дочь за плечи и подвела к мужчине.
– Простите, профессор Рунде. Она в последнее время совсем поплохела. Из своей комнаты не вылезает, людей сторонится, а как только надо к кому-то выйти – сразу в слёзы…
– Ничего страшного, миледи, я много времени не отниму.
Он склонился так, чтобы его круглое лицо оказалось на уровне Лиззи. Так она ещё лучше могла видеть первые морщинки в уголках глаз, блестящий лоб, изогнутую линию волос, которая белый слегка сдвинута вверх с глубокими залысинами, а если повернуть голову так, что прямо по макушке пробегал луч света, то сквозь редкие волосы можно было разглядеть полукруг черепа.
– Нет, миледи, – проговорил мужчина, выпрямляясь и поправляя очки на широком вздёрнутом носу, – у неё всё ещё не проявилась способность.
– Да как же! – воскликнула Шерил и схватилась за грудь.
– Такое случается, – принялся успокаивать невысокий щупленький профессор, боясь, как бы грузная дама не упала в обморок прямо перед ним. – Не часто, но случается. Повода волноваться нет. А если у вас возникнут какие-то вопросы или подозрения, вы всегда можете связаться со мной.
– У нас все в семье со способностями! И я, и муж, сын… – голос её сорвался, но она быстро взяла себя в руки и сквозь зубы процедила: – Даже у этой чертовки Розы! Нет бы всесоздателям наделить даром мою маленькую Лизи! Они одарили эту вздорную, своенравную…
– У всех по-разному, – влез процессор, пока леди не ляпнула лишнего. – Порой случается и так.
– Может, может… – никак не могла успокоиться Шерил, одной рукой все ещё держась за сердце, а второй – крепко обнимая пытающуюся спрятаться за спиной дочь. – Может, вы не чувствуете, пока она её не использует?
Профессор снова поправил очки, до самой переносицы. Сквозь кругляшки стёкол он глянул на прячущуюся девочку, затем на её мать и, набрав в грудь побольше воздуха, снова заговорил:
– Нет, миледи. Я бы почувствовал её способность в любом случае, как и вашу, например. Вы же сейчас ею не пользуетесь, но мне ничего не мешает ощущать её.
И снова леди тяжело вздохнула, прикрыв глаза и покачнувшись так, точно вот-вот всё же собиралась упасть в обморок. К счастью профессора ничего подобного не произошло: леди Шерил всего лишь отпустила свою дочь, опустилась в обитое выцветшим красным шёлком кресло и велела слуге поблагодарить и проводить профессора. Сама провожать гостя Шерил не вышла. Зато маленькая Лиззи, уже прячущаяся на лестнице меж широких стоек перил, наблюдала за уходящим.
Вот он замотался теплым шарфом, вот он накинул теплое шерстяное пальто, взял небольшой кожаный чемоданчик и, приняв от слуги бумажный сверток, поклонился и ушёл, даже не взглянув на прячущуюся девочку. Лиззи ещё посидела на ступенях какое-то время. Она вспоминала его мимику и жесты. Особенно ей запомнилось, как профессор поправлял очки, и она снова и снова проводила пальцем по носу, точно как он. Но вскоре и эти игры ей надоели. Лиззи поднялась и, пока матери снова не вздумалось её искать, побежала в свою комнату, играть в куклы и воображать что-то, что было известно только ей одной.
Мир Джерома, город Даэрум, 26.10.1114 г (тот же день)
Душегубка с грохотом закрыла створку шкафчика над раковиной. Зеркало задрожало, а вместе с ним – и её отражение. Она уставилась на длинный нос, на растрёпанные и торчащие в разные стороны кудри и, наконец, на вечно недовольное выражение лица. Лучше от этого вида не стало, и Душегубка поспешила отвернуться и выйти из ванной.
В последнее время Душегубка предпочитала поддаваться течениям скучной и разочаровывающей жизни и не тратить свои силы на тщетные попытки что-либо изменить. Всё реже она вспоминала мать с сестрой, почти не задумывалась о прошлом, да и думать побаивалась – легче было решать текущие проблемы, чем смотреть вдаль и волноваться о том, что или случится не скоро, или вовсе не случится. Она завидовала Джерри – близорукие провидцы были известны тем, что быстро решали насущные вопросы, но часто упускали из виду разработку долгосрочных планов. Было бы куда легче решать маленькие проблемы, чувствовать результат и не замечать остальное. Но Душегубка не была ясновидящий. Она всё чаще вспоминала прошлое, и чем больше думала о нём, тем сильнее боялась будущего.
После смерти старшего брата всё изменилось. Мир стал противен, семья – чужой и ненавистной. Страшно было подумать, что могла бы сотворить мать, если бы захотела вернуть старшую дочь в семью, ведь связей и статуса у неё было предостаточно. И Душегубка очень боялась этого. Боялась, что не сможет противостоять матери. А ещё боялась свою младшую сестру…
– Что за выражение лица? – вырвал из раздумий голос Бридж.
Синеглазая девушка лежала на кровати так, точно позировала. Рядом с ней лежала раскрытая книга. Тёмные волосы она собрала в высокий хвост, её гладкая медно-золотистая кожа блестела, отражая солнечные лучи, проникавшие в комнату через окно.
Бриджит действительно была красоткой. Да вся их семья выглядела так, словно сошла с обложки модного журнала. Рядом с ней Душегубка, и так не обладающая какими-то природными преимуществами, вовсе блекла. Почему-то Душегубка, обычно так спокойно относящаяся к своей внешности, разозлилась и грубо рявкнула в ответ:
К вечеру в комнате близнецов, которая снова оказалась одной из самых просторных и подходящих, играла музыка, была собрана простая еда и напитки. Не сказать, что Джерри затруднило добыть всё это. Сложнее оказалось убедить сторожа пронести всё это внутрь. Но в итоге Джерри скорее понравилось, чем нет – в их бесконечной череде тревог и волнений, казалось, появился радостный лучик. Единственное, о чём жалел Джерри, – что ему не удалось, как и Эйдену, поспать днём чуть побольше. Но даже эти мысли оставили его, когда Эйден вытащил Кэрол танцевать, и в следующее мгновение она из недовольной и такой тихой в последнее время девушки снова превратилась в улыбающегося и смеющегося ребёнка. Хэмфри стоял поодаль и недовольно наблюдал за танцующими братом и девушкой, Кенни пригласил на танец холодную и неприступную голубоглазую Бриджит, старшую дочь лорда Дарк, и та, вяло пожав плечами, к удивлению всех согласилась. Немая Элла вытащила танцевать Арвида, и на этом Джерри предпочёл отойти к окну, подышать воздухом.
Его приближение спугнуло с окна ворона. Тот тенью скользнул по воздуху, пролетел меж крыш и спустя каких-то пару секунд уже взлетел над городом.
Снежинки кружились, путались в воздушных хороводах, мешая птице видеть и лететь. Но она неслась вперёд, точно её несла неведомая сила. Час, два… Её кажущиеся хрупкими, но обладающие большой силой крылья несли её вперёд, пока на покрытом инеем поле она не увидела всадника на чёрном коне и летящего вслед за ним старого ворона. Не спускаясь вниз, она громко прокаркала послание, и старый ворон Туатахи, спустившись ближе к Корвусу, спикировал ему на плечо и прохрипел:
– Ищейка вышла на след.
– И по чьей, интересно, она крови идёт? – скептически спросил Корвус.
– Может, по твоей?
Корвус нахмурился.
– У неё не должно быть образца моей крови.
– Ты знаешь, Высшему Совету только дай повод. Ты им никогда не нравился.
– Спасибо отцовской крови, – раздражённо выдохнул Корвус и огляделся.
Бескрайнее пустынное поле, казалось, никогда не кончится. Где-то недалеко шумела река, но в надвигающихся сумерках разглядеть её очертания было непросто. Где-то вдалеке зажегся первый огонь в какой-то маленькой деревушке. Туатахи тоже заметил его и, поёжившись, проговорил:
– Нам бы найти ночлег. – Заметив как Корвус нахмурился и сжал зубы, он тут же мягко добавил: – И тебе не помешает отдохнуть. Ты целый день в седле.
– Я не устал.
– Караки устал, – не унимался ворон. – Он уже не в том возрасте, чтобы сутками таскать тебя на спине.
Корвус оторвал взгляд от бесконечной цепи невидимых следов, опутавшей поля, и глянул на своего коня. Его взмыленная шея блестела, точно покрытая снегом. Потник под седлом промок, и Корвус уже сам подумывал, что не лишним было бы остановиться, дать коню отдохнуть и высушить амуницию. Караки, точно поняв, что речь о нём, повернул голову и покосился на своего всадника, громко фыркнул и тряхнул чёрной гривой, с которой слетели несколько остывших капель пота.
– Остановимся у реки, – сухо сказал Корвус и повернул коня на шум.
Туатахи проводил взглядом удаляющиеся огоньки уютных тёплых домов, поскрипел клювом, но промолчал.
Шум реки усиливался, вскоре сквозь сумрак стали видны тёмные тени ещё не полностью потерявших листву деревьев. Остановившись у подножия невысокого, склонившегося над водой дубка, Корвус спешился, расседлал коня и развесил сбрую по веткам, пустив Караки напиться и попастись. Сам он стянул плащ, кинул на ветку и подошел к берегу, чтобы умыться.
Холодная вода взбодрила, смыла усталость и прояснила ум.
Конечно же, Туатахи был прав, предложив остановку. Даже если бы Корвус вдруг нашёл, кого преследовал, ему вряд ли хватило бы сил драться. И он уже думал с утра заехать в ту деревушку, свет которой так манил и настораживал, чтобы пополнить запасы: сухарей и пары ломтей вяленого мяса, которые Корвус додумался схватить на дорогу, надолго не хватит.
Он сидел на берегу, пока Туатахи выискивал среди деревьев самую удобную ветку для сна, а Караки – пасся чуть выше по течению. Со стороны реки подул легкий ветер, раздувая чёрные волосы Корвуса, и тот блаженно прикрыл глаза… Пока в нос не ударила отвратительная вонь.
Корвус поднялся, стараясь не вдыхать смрад, и принялся тщетно всматриваться вдаль. Его беспокойство тут же передалось его спутникам: Караки поднял голову и уставился на хозяина, а Туатахи, незаметно для всех поворчав, слетел с только найденной подходящей ветки и уселся на плечо.
– Что там? – прокаркал он, предчувствуя неладное.
– Запах, – задумчиво протянул Корвус. – Воняет мертвечиной. Прямо как на месте нападения на учеников.
Туатахи не сдержал удивленного «кар».
– Как марионетки, что напали на них?
– Да.
Корвус так и стоял на берегу реки, не обращая внимания, ни на стекающие за ворот капли воды, ни на заунывный вой собаки вдалеке, ни на переминающегося на плече ворона. Лишь когда очередной порыв ветра смог унести запах прочь, Корвус точно отмер и поёжился.
– Передашь Крайму, что эту долину стоит проверить?
– Ты не будешь проверять? – удивился Туатахи и заглянул в чёрные, как и у него самого, глаза.
С Корвуса точно спало оцепенение. Он смахнул с подбородка капли воды, рукой растёр затекшую шею, чуть не уронив Туатахи.
– Я иду по другому запаху, – наконец ответил он. – Да и они наследить могли для того, чтобы сбить меня со следа. А я предпочитаю закончить сначала одно дело.
Корвус пошёл обратно к дереву, готовиться к ночлегу. Туатахи уселся на нижнюю ветку, наблюдая, как его спутник собирает у корней дерева высохшие ветки и складывает в костёр.
Туатахи наблюдал за взрослым уставшим от жизни мужчиной, которого он когда-то помнил младенцем. В его птичьем сердце не могло поместиться столько любви, нежности и тепла, сколько в человеческом, и всё же он с несвойственным птице беспокойством и заботой следил за Корвусом.
– Не думаю, что тебе стоит лезть на рожон в одиночку.
– Я не один, – Корвус бросил на Туатахи беглый взгляд. – Ты же со мной.
Ворон неуверенно поводил головой, всё-таки решив оставить своё мнение при себе.
Корвус сложил веточки в кострище, сорвал жухлую, высохшую траву, подсунул под веточки, пошёл к прикреплённой к седлу походной сумке. Туатахи молча наблюдал за его резкими, грубыми движениями, замерзающими от холодной речной воды и подступающего ночного холода пальцами, за пустыми глазами, которые будто сквозь толстое мутное стекло смотрели на происходящее, а на самом деле в этот момент наблюдали совершенно другие картины. Туатахи щёлкнул клювом и опасливо спросил:
– И что будешь делать, когда найдёшь их?
– Попытаюсь изловить, – Корвус достал спички, чиркнул и поднёс к жухлой траве, сложенной в середине кострища. Та вспыхнула, отбросив оранжевые отблески света на уставшее лицо и чёрные глаза. – А если будут сопротивляться – убью.
Глава 56. Пожирающий взгляд
https://i.postimg.cc/9f9XCN1g/Glava-56-(2).jpg
Мир Джерома (поместье Гринхилз), 26.10.1114 г (на следующий день)
Холода и несчастья происходящего в мире не коснулись находящегося в отдалении поместья Гринхилз – в этом доме холод и несчастье поселились уже давно. Стены, пропитавшиеся одиночеством, потерей и непониманием, заперли некогда великую семью доживать свои последние дни вдали от дворцовых огней, шумов балов и детского смеха. Сначала этот дом покинул глава семьи – принц Даурский, отрекшийся от престола в пользу кровного наследника Создателя. После – его единственный сын, опора, поддержка, тот, кто ещё как-то удерживал семью вместе. После его смерти по незыблемому камню расползлись первые трещины.
Старшая дочь покинула дом сразу после своего совершеннолетия, отреклась от семьи, отказалась от своего имени и с тех пор звалась Душегубкой. В доме осталась лишь вдова леди Шерил Гринхилз Даурская и её младшая дочь Элизабет.
Лиззи, как звали обычно её дома, вот уже почти как пять лет ничего не говорила, хотя ей было почти пятнадцать. Не проявилась и её и способность, хотя в их семье все были одарены, и Шерил, потеряв свою семью и всех дорогих ей людей, отдавала всю свою любовь одной дочери.
Большинство комнат в огромном поместье пустовали. Туда лишь изредка заходили слуги навести порядок, а иногда – Лиззи. Она любила играть в одиночестве, разыгрывать куклами немые сцены, хотя выглядела уже довольно взрослой. Шерил лишь тяжело вздыхала, прижимала ладони к сердцу и вспоминала погибших мужа и сына, уверенная, что дочь стала такой из-за этой потери. Истинной причины не знал никто, ведь Лиззи ни с кем никогда не разговаривала, лишь рассматривала, очень внимательно и долго, точно пыталась запомнить малейшие черты лица, мимику, движения каждого встреченного. Незнакомцев такое внимание пугало, а в поместье все уже привыкли и не удивлялись причудам немой леди.
Сегодня к леди Шерил пришли её редкие гости. Обычно в такие дни Лиззи уходила в дальние комнаты или, если ей было очень интересно, пряталась в приёмных комнатах так, чтобы ее не видели, и наблюдала. Ей нравилось рассматривать их, слушать их голоса и запоминать. Иногда она сама молча открывала рот, точно пытаясь воспроизвести хоть какие-то звуки, похожие на человеческую речь, но каждый раз терпела поражение. Обычно её не замечали, приходили и уходили. В редких случаях, когда она всё же попадалась на глаза, на неё смотрели с таким же сочувствием, как и её мать.
Сегодня Шерил взяла её за руку и повела на встречу с гостем. Лиззи недолго похныкала, но перечить маме было сложно, особенно молча. И вот она уже спустилась в приёмную, где её ждал смешной невысокий человек с круглым лицом и с круглыми стёклами очков. Он улыбнулся Лиззи, и та спряталась за спину мамы. Шерил взяла дочь за плечи и подвела к мужчине.
– Простите, профессор Рунде. Она в последнее время совсем поплохела. Из своей комнаты не вылезает, людей сторонится, а как только надо к кому-то выйти – сразу в слёзы…
– Ничего страшного, миледи, я много времени не отниму.
Он склонился так, чтобы его круглое лицо оказалось на уровне Лиззи. Так она ещё лучше могла видеть первые морщинки в уголках глаз, блестящий лоб, изогнутую линию волос, которая белый слегка сдвинута вверх с глубокими залысинами, а если повернуть голову так, что прямо по макушке пробегал луч света, то сквозь редкие волосы можно было разглядеть полукруг черепа.
– Нет, миледи, – проговорил мужчина, выпрямляясь и поправляя очки на широком вздёрнутом носу, – у неё всё ещё не проявилась способность.
– Да как же! – воскликнула Шерил и схватилась за грудь.
– Такое случается, – принялся успокаивать невысокий щупленький профессор, боясь, как бы грузная дама не упала в обморок прямо перед ним. – Не часто, но случается. Повода волноваться нет. А если у вас возникнут какие-то вопросы или подозрения, вы всегда можете связаться со мной.
– У нас все в семье со способностями! И я, и муж, сын… – голос её сорвался, но она быстро взяла себя в руки и сквозь зубы процедила: – Даже у этой чертовки Розы! Нет бы всесоздателям наделить даром мою маленькую Лизи! Они одарили эту вздорную, своенравную…
– У всех по-разному, – влез процессор, пока леди не ляпнула лишнего. – Порой случается и так.
– Может, может… – никак не могла успокоиться Шерил, одной рукой все ещё держась за сердце, а второй – крепко обнимая пытающуюся спрятаться за спиной дочь. – Может, вы не чувствуете, пока она её не использует?
Профессор снова поправил очки, до самой переносицы. Сквозь кругляшки стёкол он глянул на прячущуюся девочку, затем на её мать и, набрав в грудь побольше воздуха, снова заговорил:
– Нет, миледи. Я бы почувствовал её способность в любом случае, как и вашу, например. Вы же сейчас ею не пользуетесь, но мне ничего не мешает ощущать её.
И снова леди тяжело вздохнула, прикрыв глаза и покачнувшись так, точно вот-вот всё же собиралась упасть в обморок. К счастью профессора ничего подобного не произошло: леди Шерил всего лишь отпустила свою дочь, опустилась в обитое выцветшим красным шёлком кресло и велела слуге поблагодарить и проводить профессора. Сама провожать гостя Шерил не вышла. Зато маленькая Лиззи, уже прячущаяся на лестнице меж широких стоек перил, наблюдала за уходящим.
Вот он замотался теплым шарфом, вот он накинул теплое шерстяное пальто, взял небольшой кожаный чемоданчик и, приняв от слуги бумажный сверток, поклонился и ушёл, даже не взглянув на прячущуюся девочку. Лиззи ещё посидела на ступенях какое-то время. Она вспоминала его мимику и жесты. Особенно ей запомнилось, как профессор поправлял очки, и она снова и снова проводила пальцем по носу, точно как он. Но вскоре и эти игры ей надоели. Лиззи поднялась и, пока матери снова не вздумалось её искать, побежала в свою комнату, играть в куклы и воображать что-то, что было известно только ей одной.
***
Мир Джерома, город Даэрум, 26.10.1114 г (тот же день)
Душегубка с грохотом закрыла створку шкафчика над раковиной. Зеркало задрожало, а вместе с ним – и её отражение. Она уставилась на длинный нос, на растрёпанные и торчащие в разные стороны кудри и, наконец, на вечно недовольное выражение лица. Лучше от этого вида не стало, и Душегубка поспешила отвернуться и выйти из ванной.
В последнее время Душегубка предпочитала поддаваться течениям скучной и разочаровывающей жизни и не тратить свои силы на тщетные попытки что-либо изменить. Всё реже она вспоминала мать с сестрой, почти не задумывалась о прошлом, да и думать побаивалась – легче было решать текущие проблемы, чем смотреть вдаль и волноваться о том, что или случится не скоро, или вовсе не случится. Она завидовала Джерри – близорукие провидцы были известны тем, что быстро решали насущные вопросы, но часто упускали из виду разработку долгосрочных планов. Было бы куда легче решать маленькие проблемы, чувствовать результат и не замечать остальное. Но Душегубка не была ясновидящий. Она всё чаще вспоминала прошлое, и чем больше думала о нём, тем сильнее боялась будущего.
После смерти старшего брата всё изменилось. Мир стал противен, семья – чужой и ненавистной. Страшно было подумать, что могла бы сотворить мать, если бы захотела вернуть старшую дочь в семью, ведь связей и статуса у неё было предостаточно. И Душегубка очень боялась этого. Боялась, что не сможет противостоять матери. А ещё боялась свою младшую сестру…
– Что за выражение лица? – вырвал из раздумий голос Бридж.
Синеглазая девушка лежала на кровати так, точно позировала. Рядом с ней лежала раскрытая книга. Тёмные волосы она собрала в высокий хвост, её гладкая медно-золотистая кожа блестела, отражая солнечные лучи, проникавшие в комнату через окно.
Бриджит действительно была красоткой. Да вся их семья выглядела так, словно сошла с обложки модного журнала. Рядом с ней Душегубка, и так не обладающая какими-то природными преимуществами, вовсе блекла. Почему-то Душегубка, обычно так спокойно относящаяся к своей внешности, разозлилась и грубо рявкнула в ответ:
