Надо было как-то привлечь к себе внимание публики. Для этого он и решил не отказываться от участия в рискованном броске московских байкеров на Косово Поле. Так же, как ещё несколько представителей альтернативной богемы, он уселся в люльку старомодного мотоцикла, сжимая в руке сербский флаг. И это был рок-н-ролл. Но уже в Калужской губернии досадное ДТП спутало ему все карты. Только калужане из полутораминутного ролика своего ВГТРК смогли узнать, что получивший серьёзные травмы в дорожной аварии московский художник Всеволод Орлов проходит лечение в травматологическом отделении их облбольницы.
После этого события Руфулос вместе со всей страной надолго забыл фамилию Орлов. И только совсем недавно, зарывшись с головой в одну из соцсетей, Рыжов наткнулся там на задевший его внимание комментарий к полотну «Мазепа и Карл ХII». «Случается так, - писал некто под ником Orlik, - что логика обстоятельств диктует нам решения, не отвечающие логике наших намерений. Помните, чья цитата?»
Руфулосу, который в той сети носил ник Genafond, казалось, что он помнит, но ему загорелось вспомнить вместе с оппонентом Орлика наверняка. И он зашёл на страницу последнего. Нагромождения европейской живописи времён барокко, очередная большая любовь Орлика, буквально баррикады. Адамы и Евы, всякая олимпийская мелюзга, беззубые драконы, купидоны и сонмы похожих на дрессированных пуделей куртизанок. А рядом блаженный Августин, Франциск Ассизский, святой Иероним, Игнасио Лойола. Звучали лютни, скрипки, клавесин. Гена засомневался в своей догадке, но едва замочил ноги в третьем блоке с названием «Русское искусство середины ХХ века», как понял, что всё-таки прав. Более четырёх сотен портретов Сталина разной степени качества он насчитал в этом блоке. Как в одном человеке могут соседствовать столь разные эстетические императивы? Никогда ещё не видел Рыжов идейных сталинистов, столь увлечённых западноевропейским искусством. С усмешкой Руфулос набрал на клавиатуре свой вопрос к Орлику: «Вы считаете эту личность великой?» Ни в тот день, ни в какой другой Орлик eму на это замечание не ответил, видимо, посчитав это ниже своего достоинства. Зато в охотку отвечал на другие вопросы. В конце концов, когда Орлик отверз для Рыжова свои потайные мысли и заодно свой личный блок никогда и нигде не выставлявшихся работ, он вдобавок с немалой долей гордости расшифровался перед Геной.
Для Рыжова это стало сюрпризом. Он долго, что называется, мял сиськи, не торопясь расшифровываться в ответ, и, как опытный драматург, просчитывал эффект от того или иного сценария их дальнейших отношений. В итоге он написал Орлову: «Очень приятно. Геннадий Фомин. Рад знакомству и даже весьма!!! Надеюсь, не откажете в автографе?»
- Сто рублей, – был добродушный ответ Орлова.
- А вам палец в рот не клади, - сострил в свою очередь Гена Фомин.
Рыжов около месяца играл в эту игру, пытаясь понять, что из себя сейчас представляет Модильяни Нуво. Есть ли у него потенциал к возрождению или он по возрасту импотент. Орлов, в свою очередь, покровительственно отвечал на дилетантские вопросы Фомина, но без высокомерия, без усмешек. Кое-что даже разжёвывал, что совершенно не было ему свойственно раньше. В целом Руфулос воспринял идеи Орлова как ветхозаветный исход из египетского плена. Признал его разумность, согласился с необходимостью, но в воплощении побега сильно сомневался. Кто из нас не хочет вкусно есть и мягко спать? А наши жёны? Им каждые полгода нужны новые сапоги и пальто.
- Ты продала мою гитару и купила себе пальто (с)
Гена не знал, где Орлов взял эту цитату и не прокомментировал её.
- Так что без продюсера никак. Кто ещё обеспечит вам сытую жизнь?
- Я думал об этом шесть лет, и у меня есть сложный, многоступенчатый, но вполне выполнимый план. Но с кем его обсуждать? Кого это волнует? Ооо… Почему я не родился в эпоху Сталина? Я бы смог убедить отца народов!
«Так и есть, - подумал Рыжов, — вот зачем ему Сталин».
Орлов так раздухарился, что по пунктам выложил почти весь свой план. Руфолос оценил и в подкорке уже записывал сценарий их публичной встречи. За изложением самого плана почти не следил. Так, только пробегал по строчкам глазами. Орлов это почувствовал и, вздыхая, написал:
- Время-то уже третий час. Я тебе свой номер сейчас скину, хочу дообъяснять. А у меня завтра халтура за городом, компьютера рядом не будет, так что договорим по телефону. Лады?
Несмотря на то, что Фомин лаконично ответил «Gut», на следующий день неожиданно забарахлил его старый Самсунг, и Орлов его голоса так и не услышал. Они ещё несколько раз общались в сетях, но уже по вопросам менее значимым, менее принципиальным, не вызывавшим необходимости вербального общения. Промежуточной цели Руфулос достиг. Фомин, естественно, поделился с ним номером несостоявшегося нового Модильяни.
Казалось бы, совершенно одинаковые дни по погодным условиям в начале июня и в конце августа вызывают в нас совершенно разные эмоции. В первом случае это восторг и томительное предвкушение, во втором - пикантное предчувствие завтрашней осени с депрессивным оттенком. И вот когда однажды такие оттенки не на шутку оттенили настроение Всеволода Орлова, в боковом кармане его куртки завибрировал телефон. Номер был незнакомым. Сева взял трубку, поднёс к уху и услышал уверенный, хорошо поставленный голос когда-то гремевшего и года три уже как полузабытого блогера Руфолоса.ры.
Руфолос, конечно же, лукавил, с Фомина гриф секретности не снимал, сказал, что узнать номер в среде московских художников несложно. Извинился. Предложил встретиться и обсудить возможное сотрудничество. Найти точки соприкосновения, так сказать. Орлов с готовностью уцепился. Он давно ностальгировал по общественному вниманию. Да и сказать ему было что. Катехизис творца давно готов. План спасения искусства почти. Иллюстрировать беседу можно будет новыми, никем невиданными доселе полотнами. «Жизнь налаживается» - подумал Орлов.
При встрече и один, и другой пускали друг другу пыль в глаза, в меру преувеличивая значение и своих заслуг, и себя как личности. Ну а в общем, поговорили конструктивно. Утвердили тему. Орлов остался очень доволен тем, с каким пониманием Руфулос отнёсся к его видению изъянов современности, даже иногда предвосхищал его выводы. На подготовку к съёмкам Орлов попросил неделю. «Oк» - ответил ему Рыжов.
Ответровеяла одна неделя, отморосила другая, навзрыд зарыдала третья. Осень. Переезжая Крымский мост, Рыжов ответил на вопрос Севы (он вошёл в число его близких знакомых уже с третьей встречи):
- Зря переживаешь. Мне кажется, всё получилось отлично. Дикция великолепная, напор в словах постоянный, без понижений, без взлётов. Жестикуляция в меру. Глаза не отводил. Не сбивался. Женская аудитория будет от тебя в восторге, гарантирую.
- Они всегда были от меня в восторге.
«Особенно последние годы», - усмехнулся Руфулос где-то в глубинах серого вещества.
- Как ты едешь? Ничего же не видно.
Дворники на лобовом стекле и правда не справлялись: едва успевали сдвинуть в сторону одни кулисы, как сцену «Московская улица» сразу же заливали другие.
- Сам удивляюсь. Интуиция автолюбителя.
Очень медленно, квартал за кварталом пробираясь сквозь ливневый дождь, они разговаривали об идеях Орлова. Он не мог успокоиться и, как любой утопающий, переоценивал возможности соломинки. Рыжов был более объективен в своих невысказанных суждениях, более критичен и к себе, и к Орлову, но не настолько, чтобы считать себя соломинкой для него или его считать соломинкой для себя.
Ни один из них не запомнил момент, в который они решили поставить жирную точку тому дню. В конце концов, основная работа сделана. Остаётся отредактировать, покрыть глянцем и можно сбрасывать в эфир эту, по мнению Орлова, бомбу. Рядом с домом Рыжова припарковались и под одним зонтом пошли в сетевой супермаркет. В те времена в нём ещё было можно купить неплохой виски.
Странное видение примерещилось Рыжову между полок с дорогим алкоголем. Пока Орлов с лицом знатока одну за другой лапал бутылки, Руфулос в другом конце зала заметил взгляд странного человека, не по погоде одетого в лёгкий светлый летний костюм, с портфелем и палочкой. Рыжов отчётливо видел, как старик переложил трость из руки в руку и погрозил ему пальцем. Не успели ледяные зубы неизвестного науке беспозвоночного паразита прогрызть диафрагму Рыжова и припасть к его ложечке, как Гена почувствовал, что кто-то коснулся его локтя. Обернулся и увидел другого старика в лёгком светлом летнем костюме. У этого и костюм, и редкие волосы на голове, и редкая борода были мокрые.
- Молодой человек, вы не могли бы помочь ветерану труда?
- Отвянь, отец! – решительно прозвучал голос Орлова, который встал между стариком и Руфулосом.ры и показывал последнему выбранную бутылку, — Вот. То, что надо!
Когда Сева потянул блогера к кассам, не позволяя ему помочь ветерану труда, Гена успел бросить в противоположный конец зала свой взгляд. Никто уже оттуда не грозил ему пальцем. И какая-то гигантская белая планария просочилась-таки в его желудок.
Поднявшись в квартиру, Гена обратил внимание, как дрожат его пальцы, поэтому и попросил Орлова налить ему побольше. Только выпив одним глотком граммов сто, он смог улыбнуться. Орлов пытал: «Что случилось? Что побледнел так? Если это сердце, больше не пей». Гена отшутился: «Да откуда ему у меня взяться?»
Потом они пили не торопясь. Разговаривали о войне, о мире, о президенте. Много шутили. Запевал Орлов без умолку. Гена поражался его оригинальным мыслям и умению связать их в единую цепь с выводом, подтверждающим его тезисы, высказанные на съёмках. Наверное, много об этом думает.
— Вот такая же чертовщина, - говорил Сева, - происходит сейчас в воспетом тобой Злакограде. Кстати, респект за ту передачу! Я оторваться не мог. Так вот, там камеры видеонаблюдения зафиксировали привидение, о котором больше года уже судачил весь город. Какой-то тамошний профессор, незаслуженно обиженный коллегами, на старости лет запил с горя и попал под машину. Дело житейское, бывает. Но теперь его привидение терроризирует весь этот городок. За что-то мстит землякам. Бред, но в объективы камер он же попал.
Ненадолго вернувшаяся к Рыжову улыбка опять уползла.
- Ты это всё где услышал?
- По РЭН ТВ смотрел.
Рыжов успокоился, а Сева, не обращая внимания на скривившиеся губы блогера, пригубил с края стакана и болтал дальше:
- Ты был там?
- Нет, нет, - резко ответил Гена, - всё делал онлайн. У меня там был хороший информатор.
- А я почему так заинтересовался, - Орлов расплылся в плотоядном от уха до уха оскале, - я был близко знаком с одной девушкой из Злакограда. Училась со мной в одном университете, тремя курсами младше. Оставила самые тёплые воспоминания. Такая, я тебе скажу…. С большой буквы Бэ! БББ…
И Орлов, умиляясь своей собственной шутке, не сдержался и заржал. Гена просто улыбнулся. Он не предполагал о ком ведёт речь Орлов. И не интересовался.
- Я ей лучшую свою работу тех лет подарил, никто на аукционе не выкупил. Любуются сейчас, наверное, с мужем.
Рыжов решил было поддержать разговор и чуть не вымолвил, что у него тоже была такая БББ, но в его желудке так вовремя и с такой силой заметалась холодная гигантская белая планария, как совесть мечется в душе не совсем потерянного человека. И он промолчал.
К полуночи, вернувшись в своё однокомнатное жилище, Орлов упивался гармонией творческого хаоса. В тесноте, да не в обиде. Маленькая дверь на балкон приоткрыта, и ему мнилось, что голодные четырёхколёсные звери рычали не глубоко внизу, а на уровне его девятого этажа, буквально за шторкой. Этот рык дополняло не выключенное с утра интернет-радио «Психофон», от которого ещё год назад у Орлова повышалось давление, а теперь повышается без него. Сева сел за письменный стол, открыл ноутбук, попытался выжать из забытой на столе бутылки последние капли дешёвого виски и углубился в просмотр своих страниц. В четвёртой сети, разглядывая свой профиль, заметил зелёные вспышки почтового ящика. Сообщение было от давнишней, судя по фото, очень привлекательной и, как оказалось, до вчерашнего дня, самой верной подруги. И оно просто повергло Орлова в ярость. Он выпучил глаза, не веря прочитанному, поджал губы и двумя пальцами стал стучать по клавишам, как будто орал ей:
- Негодую тебя! И отказываюсь понимать, почему ты до сих пор не ползаешь у меня в ногах? Почему не просишь прощения? Тварь!
Он исписал целую страницу в таком же духе, но отправить послание не смог. Предусмотрительная подруга заблаговременно внесла его в чёрный список. Схватившись рукой за сердце, Всеволод выбрался из-за стола и, не выключая ни радио, ни ноутбука, ни света, рухнул, не раздеваясь, в сон на диван. Даже спустя час в заснувшем лице было видно безутешное, отчаянное негодование.
Нас всех это ждёт
Рядом с двухместной палатой, в которой у окна лежал Карачагов, практически напротив сестринского поста, располагалась одноместная, самая блатная, самая престижная в неврологическом отделении. Лиля обратила на неё внимание ещё в свой первый визит к Фёдору Павловичу. Это было на третий день после кризиса, когда он ещё был в полной прострации. Шёл третий год после победного окончания войны, когда мы только-только начинали понимать, что у нас всё получилось.
Дверь в блатную палату была открыта почти настежь. На высокой, приспособленной специально для нетранспортабельных пациентов койке лежала благообразная бабушка с закрытыми глазами, бледная, как покойница. Очень благородное лицо. Чувствовалась порода. Бабушка или сама дремала, или была погружена в искусственный медикаментозный сон. Копна кипельно-седых волос убрана под марлевый берет. Её правой руки тончайшей кости пальцы держал в своих ладонях той же породы дедушка в очках, такой же седой, часто переводивший свой взгляд с её лица на датчики тихо звенящих приборов. Умиляясь такой трогательной сцене, Лиля даже сказала провожавшей её медсестре:
- Какая любовь у этой милой пожилой пары.
Сестра ничего не ответила, не обернулась, только совсем без симпатии к старикам заулыбалась себе под нос.
Ко второму визиту Лили Карачагов уже стал реагировать на окружающих, стал распознавать знакомые лица и ухмыляться им бессмысленной улыбкой. Ева Дмитриевна и раньше что-то похожее замечала в его лице, но всегда принимала это за успешную имитацию, помогающую Фёдору Павловичу уйти от прямого ответа. Неделю назад его разбил обширный инсульт. Ева Дмитриевна этого ждала и, когда литавры грозно грянули, оказалась рядом. Фёдор Павлович, проваливаясь в разверзшуюся под ногами бездну, крепко схватился за её фотопортрет двадцатилетней давности. Наглая, хорошо сложенная, с бесцеремонно длинными ногами, в развевающемся на ветру вечернем платье, без лифчика, без двух месяцев сорокалетняя женщина с жалостью смотрела на вас из-под натёртого до блеска хрустального стекла.
Ева Дмитриевна умывалась, когда ванной комнаты достиг хрустальный новогодний звон. Безбровая, по пояс голая, смертельно пугая кошек, она бросилась наверх. «Вот тебе, Витя, и приезжай домой, - стучало у неё в голове, - что бы Тео сейчас делал без меня?»
- А с чего ты взяла, - спросил брат, - что с ним что-то случилось?
После этого события Руфулос вместе со всей страной надолго забыл фамилию Орлов. И только совсем недавно, зарывшись с головой в одну из соцсетей, Рыжов наткнулся там на задевший его внимание комментарий к полотну «Мазепа и Карл ХII». «Случается так, - писал некто под ником Orlik, - что логика обстоятельств диктует нам решения, не отвечающие логике наших намерений. Помните, чья цитата?»
Руфулосу, который в той сети носил ник Genafond, казалось, что он помнит, но ему загорелось вспомнить вместе с оппонентом Орлика наверняка. И он зашёл на страницу последнего. Нагромождения европейской живописи времён барокко, очередная большая любовь Орлика, буквально баррикады. Адамы и Евы, всякая олимпийская мелюзга, беззубые драконы, купидоны и сонмы похожих на дрессированных пуделей куртизанок. А рядом блаженный Августин, Франциск Ассизский, святой Иероним, Игнасио Лойола. Звучали лютни, скрипки, клавесин. Гена засомневался в своей догадке, но едва замочил ноги в третьем блоке с названием «Русское искусство середины ХХ века», как понял, что всё-таки прав. Более четырёх сотен портретов Сталина разной степени качества он насчитал в этом блоке. Как в одном человеке могут соседствовать столь разные эстетические императивы? Никогда ещё не видел Рыжов идейных сталинистов, столь увлечённых западноевропейским искусством. С усмешкой Руфулос набрал на клавиатуре свой вопрос к Орлику: «Вы считаете эту личность великой?» Ни в тот день, ни в какой другой Орлик eму на это замечание не ответил, видимо, посчитав это ниже своего достоинства. Зато в охотку отвечал на другие вопросы. В конце концов, когда Орлик отверз для Рыжова свои потайные мысли и заодно свой личный блок никогда и нигде не выставлявшихся работ, он вдобавок с немалой долей гордости расшифровался перед Геной.
Для Рыжова это стало сюрпризом. Он долго, что называется, мял сиськи, не торопясь расшифровываться в ответ, и, как опытный драматург, просчитывал эффект от того или иного сценария их дальнейших отношений. В итоге он написал Орлову: «Очень приятно. Геннадий Фомин. Рад знакомству и даже весьма!!! Надеюсь, не откажете в автографе?»
- Сто рублей, – был добродушный ответ Орлова.
- А вам палец в рот не клади, - сострил в свою очередь Гена Фомин.
Рыжов около месяца играл в эту игру, пытаясь понять, что из себя сейчас представляет Модильяни Нуво. Есть ли у него потенциал к возрождению или он по возрасту импотент. Орлов, в свою очередь, покровительственно отвечал на дилетантские вопросы Фомина, но без высокомерия, без усмешек. Кое-что даже разжёвывал, что совершенно не было ему свойственно раньше. В целом Руфулос воспринял идеи Орлова как ветхозаветный исход из египетского плена. Признал его разумность, согласился с необходимостью, но в воплощении побега сильно сомневался. Кто из нас не хочет вкусно есть и мягко спать? А наши жёны? Им каждые полгода нужны новые сапоги и пальто.
- Ты продала мою гитару и купила себе пальто (с)
Гена не знал, где Орлов взял эту цитату и не прокомментировал её.
- Так что без продюсера никак. Кто ещё обеспечит вам сытую жизнь?
- Я думал об этом шесть лет, и у меня есть сложный, многоступенчатый, но вполне выполнимый план. Но с кем его обсуждать? Кого это волнует? Ооо… Почему я не родился в эпоху Сталина? Я бы смог убедить отца народов!
«Так и есть, - подумал Рыжов, — вот зачем ему Сталин».
Орлов так раздухарился, что по пунктам выложил почти весь свой план. Руфолос оценил и в подкорке уже записывал сценарий их публичной встречи. За изложением самого плана почти не следил. Так, только пробегал по строчкам глазами. Орлов это почувствовал и, вздыхая, написал:
- Время-то уже третий час. Я тебе свой номер сейчас скину, хочу дообъяснять. А у меня завтра халтура за городом, компьютера рядом не будет, так что договорим по телефону. Лады?
Несмотря на то, что Фомин лаконично ответил «Gut», на следующий день неожиданно забарахлил его старый Самсунг, и Орлов его голоса так и не услышал. Они ещё несколько раз общались в сетях, но уже по вопросам менее значимым, менее принципиальным, не вызывавшим необходимости вербального общения. Промежуточной цели Руфулос достиг. Фомин, естественно, поделился с ним номером несостоявшегося нового Модильяни.
Казалось бы, совершенно одинаковые дни по погодным условиям в начале июня и в конце августа вызывают в нас совершенно разные эмоции. В первом случае это восторг и томительное предвкушение, во втором - пикантное предчувствие завтрашней осени с депрессивным оттенком. И вот когда однажды такие оттенки не на шутку оттенили настроение Всеволода Орлова, в боковом кармане его куртки завибрировал телефон. Номер был незнакомым. Сева взял трубку, поднёс к уху и услышал уверенный, хорошо поставленный голос когда-то гремевшего и года три уже как полузабытого блогера Руфолоса.ры.
Руфолос, конечно же, лукавил, с Фомина гриф секретности не снимал, сказал, что узнать номер в среде московских художников несложно. Извинился. Предложил встретиться и обсудить возможное сотрудничество. Найти точки соприкосновения, так сказать. Орлов с готовностью уцепился. Он давно ностальгировал по общественному вниманию. Да и сказать ему было что. Катехизис творца давно готов. План спасения искусства почти. Иллюстрировать беседу можно будет новыми, никем невиданными доселе полотнами. «Жизнь налаживается» - подумал Орлов.
При встрече и один, и другой пускали друг другу пыль в глаза, в меру преувеличивая значение и своих заслуг, и себя как личности. Ну а в общем, поговорили конструктивно. Утвердили тему. Орлов остался очень доволен тем, с каким пониманием Руфулос отнёсся к его видению изъянов современности, даже иногда предвосхищал его выводы. На подготовку к съёмкам Орлов попросил неделю. «Oк» - ответил ему Рыжов.
Ответровеяла одна неделя, отморосила другая, навзрыд зарыдала третья. Осень. Переезжая Крымский мост, Рыжов ответил на вопрос Севы (он вошёл в число его близких знакомых уже с третьей встречи):
- Зря переживаешь. Мне кажется, всё получилось отлично. Дикция великолепная, напор в словах постоянный, без понижений, без взлётов. Жестикуляция в меру. Глаза не отводил. Не сбивался. Женская аудитория будет от тебя в восторге, гарантирую.
- Они всегда были от меня в восторге.
«Особенно последние годы», - усмехнулся Руфулос где-то в глубинах серого вещества.
- Как ты едешь? Ничего же не видно.
Дворники на лобовом стекле и правда не справлялись: едва успевали сдвинуть в сторону одни кулисы, как сцену «Московская улица» сразу же заливали другие.
- Сам удивляюсь. Интуиция автолюбителя.
Очень медленно, квартал за кварталом пробираясь сквозь ливневый дождь, они разговаривали об идеях Орлова. Он не мог успокоиться и, как любой утопающий, переоценивал возможности соломинки. Рыжов был более объективен в своих невысказанных суждениях, более критичен и к себе, и к Орлову, но не настолько, чтобы считать себя соломинкой для него или его считать соломинкой для себя.
Ни один из них не запомнил момент, в который они решили поставить жирную точку тому дню. В конце концов, основная работа сделана. Остаётся отредактировать, покрыть глянцем и можно сбрасывать в эфир эту, по мнению Орлова, бомбу. Рядом с домом Рыжова припарковались и под одним зонтом пошли в сетевой супермаркет. В те времена в нём ещё было можно купить неплохой виски.
Странное видение примерещилось Рыжову между полок с дорогим алкоголем. Пока Орлов с лицом знатока одну за другой лапал бутылки, Руфулос в другом конце зала заметил взгляд странного человека, не по погоде одетого в лёгкий светлый летний костюм, с портфелем и палочкой. Рыжов отчётливо видел, как старик переложил трость из руки в руку и погрозил ему пальцем. Не успели ледяные зубы неизвестного науке беспозвоночного паразита прогрызть диафрагму Рыжова и припасть к его ложечке, как Гена почувствовал, что кто-то коснулся его локтя. Обернулся и увидел другого старика в лёгком светлом летнем костюме. У этого и костюм, и редкие волосы на голове, и редкая борода были мокрые.
- Молодой человек, вы не могли бы помочь ветерану труда?
- Отвянь, отец! – решительно прозвучал голос Орлова, который встал между стариком и Руфулосом.ры и показывал последнему выбранную бутылку, — Вот. То, что надо!
Когда Сева потянул блогера к кассам, не позволяя ему помочь ветерану труда, Гена успел бросить в противоположный конец зала свой взгляд. Никто уже оттуда не грозил ему пальцем. И какая-то гигантская белая планария просочилась-таки в его желудок.
Поднявшись в квартиру, Гена обратил внимание, как дрожат его пальцы, поэтому и попросил Орлова налить ему побольше. Только выпив одним глотком граммов сто, он смог улыбнуться. Орлов пытал: «Что случилось? Что побледнел так? Если это сердце, больше не пей». Гена отшутился: «Да откуда ему у меня взяться?»
Потом они пили не торопясь. Разговаривали о войне, о мире, о президенте. Много шутили. Запевал Орлов без умолку. Гена поражался его оригинальным мыслям и умению связать их в единую цепь с выводом, подтверждающим его тезисы, высказанные на съёмках. Наверное, много об этом думает.
— Вот такая же чертовщина, - говорил Сева, - происходит сейчас в воспетом тобой Злакограде. Кстати, респект за ту передачу! Я оторваться не мог. Так вот, там камеры видеонаблюдения зафиксировали привидение, о котором больше года уже судачил весь город. Какой-то тамошний профессор, незаслуженно обиженный коллегами, на старости лет запил с горя и попал под машину. Дело житейское, бывает. Но теперь его привидение терроризирует весь этот городок. За что-то мстит землякам. Бред, но в объективы камер он же попал.
Ненадолго вернувшаяся к Рыжову улыбка опять уползла.
- Ты это всё где услышал?
- По РЭН ТВ смотрел.
Рыжов успокоился, а Сева, не обращая внимания на скривившиеся губы блогера, пригубил с края стакана и болтал дальше:
- Ты был там?
- Нет, нет, - резко ответил Гена, - всё делал онлайн. У меня там был хороший информатор.
- А я почему так заинтересовался, - Орлов расплылся в плотоядном от уха до уха оскале, - я был близко знаком с одной девушкой из Злакограда. Училась со мной в одном университете, тремя курсами младше. Оставила самые тёплые воспоминания. Такая, я тебе скажу…. С большой буквы Бэ! БББ…
И Орлов, умиляясь своей собственной шутке, не сдержался и заржал. Гена просто улыбнулся. Он не предполагал о ком ведёт речь Орлов. И не интересовался.
- Я ей лучшую свою работу тех лет подарил, никто на аукционе не выкупил. Любуются сейчас, наверное, с мужем.
Рыжов решил было поддержать разговор и чуть не вымолвил, что у него тоже была такая БББ, но в его желудке так вовремя и с такой силой заметалась холодная гигантская белая планария, как совесть мечется в душе не совсем потерянного человека. И он промолчал.
К полуночи, вернувшись в своё однокомнатное жилище, Орлов упивался гармонией творческого хаоса. В тесноте, да не в обиде. Маленькая дверь на балкон приоткрыта, и ему мнилось, что голодные четырёхколёсные звери рычали не глубоко внизу, а на уровне его девятого этажа, буквально за шторкой. Этот рык дополняло не выключенное с утра интернет-радио «Психофон», от которого ещё год назад у Орлова повышалось давление, а теперь повышается без него. Сева сел за письменный стол, открыл ноутбук, попытался выжать из забытой на столе бутылки последние капли дешёвого виски и углубился в просмотр своих страниц. В четвёртой сети, разглядывая свой профиль, заметил зелёные вспышки почтового ящика. Сообщение было от давнишней, судя по фото, очень привлекательной и, как оказалось, до вчерашнего дня, самой верной подруги. И оно просто повергло Орлова в ярость. Он выпучил глаза, не веря прочитанному, поджал губы и двумя пальцами стал стучать по клавишам, как будто орал ей:
- Негодую тебя! И отказываюсь понимать, почему ты до сих пор не ползаешь у меня в ногах? Почему не просишь прощения? Тварь!
Он исписал целую страницу в таком же духе, но отправить послание не смог. Предусмотрительная подруга заблаговременно внесла его в чёрный список. Схватившись рукой за сердце, Всеволод выбрался из-за стола и, не выключая ни радио, ни ноутбука, ни света, рухнул, не раздеваясь, в сон на диван. Даже спустя час в заснувшем лице было видно безутешное, отчаянное негодование.
Нас всех это ждёт
Рядом с двухместной палатой, в которой у окна лежал Карачагов, практически напротив сестринского поста, располагалась одноместная, самая блатная, самая престижная в неврологическом отделении. Лиля обратила на неё внимание ещё в свой первый визит к Фёдору Павловичу. Это было на третий день после кризиса, когда он ещё был в полной прострации. Шёл третий год после победного окончания войны, когда мы только-только начинали понимать, что у нас всё получилось.
Дверь в блатную палату была открыта почти настежь. На высокой, приспособленной специально для нетранспортабельных пациентов койке лежала благообразная бабушка с закрытыми глазами, бледная, как покойница. Очень благородное лицо. Чувствовалась порода. Бабушка или сама дремала, или была погружена в искусственный медикаментозный сон. Копна кипельно-седых волос убрана под марлевый берет. Её правой руки тончайшей кости пальцы держал в своих ладонях той же породы дедушка в очках, такой же седой, часто переводивший свой взгляд с её лица на датчики тихо звенящих приборов. Умиляясь такой трогательной сцене, Лиля даже сказала провожавшей её медсестре:
- Какая любовь у этой милой пожилой пары.
Сестра ничего не ответила, не обернулась, только совсем без симпатии к старикам заулыбалась себе под нос.
Ко второму визиту Лили Карачагов уже стал реагировать на окружающих, стал распознавать знакомые лица и ухмыляться им бессмысленной улыбкой. Ева Дмитриевна и раньше что-то похожее замечала в его лице, но всегда принимала это за успешную имитацию, помогающую Фёдору Павловичу уйти от прямого ответа. Неделю назад его разбил обширный инсульт. Ева Дмитриевна этого ждала и, когда литавры грозно грянули, оказалась рядом. Фёдор Павлович, проваливаясь в разверзшуюся под ногами бездну, крепко схватился за её фотопортрет двадцатилетней давности. Наглая, хорошо сложенная, с бесцеремонно длинными ногами, в развевающемся на ветру вечернем платье, без лифчика, без двух месяцев сорокалетняя женщина с жалостью смотрела на вас из-под натёртого до блеска хрустального стекла.
Ева Дмитриевна умывалась, когда ванной комнаты достиг хрустальный новогодний звон. Безбровая, по пояс голая, смертельно пугая кошек, она бросилась наверх. «Вот тебе, Витя, и приезжай домой, - стучало у неё в голове, - что бы Тео сейчас делал без меня?»
- А с чего ты взяла, - спросил брат, - что с ним что-то случилось?
