Других вариантов доступной ему работы не было. Разве что школа с копеечной зарплатой, которая почти законно выплачивалась раз в полгода и проедалась за две недели.
И если даже школа, то всё равно ведь до первого сентября ещё целых два месяца.
Впервые в жизни Фёдор беззастенчиво, сам себе удивляясь, соврал, отвечая на вопрос Михаила Германовича, какая у него была зарплата на последнем месте работы.
- Неплохо у вас платят курьерам, - не отрывая глаз от медицинских документов Карачагова Фёдора Павловича, сказал Михаил Германович.
Не услышав в этих словах укора или ехидства, Федя всё равно покраснел. В голове засвербела мысль: «Откуда он знает, что я работал курьером? Наверно, связывался с отцом? О, как стыдно. Человек вытащил меня с того света». И Федя почувствовал, как покаянно запульсировали кровеносные сосуды, питающие головной мозг. Но слово уже выпорхнуло.
- Как самочувствие? – С облегчением услышал Федя, приготовившийся к совсем другому, уточняющему вопросу.
Павел Андреевич тревожился за сына зря. В тот раз ему ничто не угрожало. В начале девяностых врачи ещё не научились извлекать из смертельно больных обречённых пациентов максимальную выгоду. Если у Михаила Германовича и была корысть, то совершенно безобидная и вполне понятная. Он готовился к защите очередной научной степени. Его техника проведения операций вызывала у коллег недоумение, недоверие и зависть. И хотя каждую неделю из раза в раз он демонстрировал на практике её успешность, для защиты этого было мало. Для убедительности ему нужен был на сто процентов безнадёжный случай, благополучное разрешение которого по предлагаемой методике граничило бы с чудом. И ничто другое не могло бы лучшим образом продемонстрировать его правоту, чем та операция, которую он провёл пять лет назад в Злакограде над девятнадцатилетним пациентом, до оглашения приговора которому оставались считанные дни.
К моменту обследования Фёдора Карачагова в столице на Михаила Германовича, как на талантливого нейрохирурга уже положила глаз одна западногерманская медицинская корпорация. Так что было бы наивным предполагать, что он оплатил пребывание молодого человека в клинике исключительно своими средствами. Не допустила бы этого и его молодая супруга. Заботы о недавно появившихся на свет близнецах не мешали ей следить и за карьерой мужа.
Результаты досконального обследования были самыми радужными, не знаю, правда, насколько это слово уместно при описании состояния постонкобольного. Они были подробно изложены в одном из реферативных медицинских журналов, что в немалой степени повлияло и на успех защиты Михаила Германовича, и на дальнейшую известность в определённых медицинских кругах его пациента. Конечно же, во время защиты был поднят вопрос: что в большей степени повлияло на благоприятный исход лечения и на отсутствие даже намёков на рецидив - методика ли и техника самой операции или послеоперационная лучевая терапия? Учитывая крайнюю редкость, просто единичные случаи благополучного удаления медуллобластомы, сделали выбор в пользу методики. На чём Михаил Германович, собственно, и настаивал.
Почти все свои вещи, в которых Карачагов приехал в Москву, он попросил сестёр выбросить. Первые жёлтые листья, упавшие на московский асфальт, он топтал по дороге на вокзал новым Адидасом. Спустя всего один лишь год новые кроссовки благополучно развалятся, и отец усмехнётся:
- Им теперь незачем удивлять вас долговечностью своего качества. Цель достигнута. Покупайте теперь такие.
В новой джинсовой куртке в лучах августовского солнца было жарко. Новая спортивная сумка, в которой лежали сувениры для предков, била Фёдора по ногам. В нагрудном кармане ещё хрустели двести долларов. «На первое время хватит, - думал Карачагов, - а там посмотрим»…
Впоследствии с Федей ещё не один раз свяжется и сам Михаил Германович, однако уже не как частное лицо, а как представитель западногерманской медицины, и не раз выйдут на связь представители конкурентов из Франции, Швейцарии, США. Сначала Фёдор будет подписывать контракты только на проведение медицинского обследования. Эксклюзивное право в дальнейшем использовать результаты обследования, естественно, принадлежало только компании, его проводившей. Двух таких обследований Карачагову хватало на то, чтобы, не бедствуя, прожить целый год. Через три года он подписал первый контракт на долговременное наблюдение. Дальше - больше. Кроме как с медицинскими организациями, он стал контактировать и с фармацевтическими. При этом он брал на себя обязательства вести определённый образ жизни, употреблять или не употреблять определённые продукты питания, определённые пищевые добавки и витамины. И по большей части он эти обязательства выполнял. Срывался редко. Фёдор понимал, что такой способ формирования своего бюджета ненормален. Неизвестно ведь, чем это может кончиться. Понимал, но устоять не мог. Михаил Германович, испытывавший к нему глубокую, почти отцовскую привязанность, часто одёргивал его, предостерегал, противодействовал некоторым договорённостям. Но успевал не всегда. Фёдору было так трудно отказаться от денег, которые сами текли к нему в руки. А ведь кругом царило такое уныние и разложение. Как будто вся обитаемая вселенная мстила нашему народу за то, что он смел долгие семьдесят с лишним лет утверждать, что счастье не в деньгах. Кругом беспросветная поздняя осень, даже в июне или в январе. На каждом этаже под ногами использованные шприцы, на каждом перекрёстке голодные чумазые дети. И всюду, от горизонта до горизонта, круглосуточная торговля анестезией. Глядя из окна своей квартиры на этот трясущийся, как ему казалось, в предсмертной горячке мир, Карачагов думал: «Какой же я всё-таки счастливчик».
- Скажите мне, можно ли создать вечный двигатель, перпетуум-мобиле?
- Нет! – Единодушно ревела многотысячная глотка дворца съездов.
- Так какого же ангела, спрошу я вас, мы столько лет тратили четверть национального бюджета на фундаментальную науку? – срывающимся в крик голосом вопрошал свою аудиторию лидер фракции «Либеральная Россия».
- Паша, умоляю, выключи этого идиота. Сил больше нет его слышать! - попросила Павла Андреевича супруга, оторвавшись от глажки.
- И правда, идиот, - отозвался тот и с готовностью взялся за колёса инвалидного кресла.
Вышедший из кухни с бутербродом и кружкой чая в руках Фёдор застал отца нажимающим кнопки на лицевой панели телевизора справа от экрана.
- Мне знакомый обещал сделать пульт к нашему «Горизонту». Завтра ему напомню.
Павел Андреевич покосился на сына.
- Ты то же самое говорил полгода назад.
- Полгода назад я говорил про другого знакомого, который от кредиторов в Читу сбежал. А этот никому пока денег не должен и пока здесь. Так что сделает. Я его пройму.
Когда отец нашёл в эфире другие новости, Федя перекатил его кресло обратно. Павел Андреевич никак не мог оправиться от прошлогоднего инсульта. Ноги почти не слушались.
Говорящая голова в телевизоре вещала о предстоящих президентских выборах в Украине. Говорила, что на Киевском политическом небосклоне появились новые лица, что если не на этих выборах, то на последующих мы обязательно увидим их в числе фаворитов. Фамилия одного из этих новых лиц, особенно рослого, так резанула слух Карачагова-младшего, что он чуть не сел мимо дивана. «И ведь как сильно на Еву похож», - пронеслось в его сознании. Ему помнилось, как Ева что-то рассказывала о детстве в Донецке. В детали он не вникал, не мог в тот момент сконцентрироваться, но то, что история была не очень красивой, запомнил. Дочь любовницы донецкого цеховика, которую отец признал и даже дал свою фамилию, в младшем школьном возрасте теряет в странной автокатастрофе мать. Воспитывается сначала в интернате, потом в семье бездетных родственников отца, которые к ней относятся как к источнику дополнительного дохода, ведь цеховик даже из мест заключения умудряется передавать им значительные суммы денег на воспитание дочери. Закончив школу, Ева сбегает от своих опекунов к родным по линии матери в далёкий Злакоград. Про законную семью отца Ева ничего не вспоминала.
Ева расскажет Фёдору про отца и сводного брата спустя несколько лет после их встречи в аэропорту Кольцово и возобновления отношений.
Важный эфир
Отец Андрей, уже облачённый в торжественно чёрную рясу, левой рукой держался за наперсный крест, а правой благословлял в дорогу московского гостя. Взгляд Гены-местного, вытиравшего после холодного душа голову, едва заметно осуждал смирение Гены-блогера, с готовностью протянувшего свои пригоршни к священнику и склонившего голову.
- Мне младший сын нашёл в сетях упущенную серию про Михаила Рыбинского. У вас прекрасно получилось. Низкий поклон за ваше усердие, - и отец Андрей и правда вдруг поклонился до земли. Оба Гены были шокированы.
- Ну что вы, - отвечал ему москвич и терялся, не зная, как лучше обращаться к священнику: «отче», «батюшка», «Андрей Владимирович»? - Я особо-то и не старался. Снималось легко, и столько было желающих помочь.
- Пап, ну хватит уже. Ну что за театр?
- Только, Геннадий, не заботьтесь о... Весело ли зрителю, интересно ли? Показывайте правду, не греша против неё, не приправляя комментариями.
И даже отец Андрей не понял, потому что отвёл глаза в сторону, который Гена ответил ему:
- No comment?
- Очень рад был познакомиться с вами. Бог даст, ещё увидимся. За сим прощайте.
Младший брат Гены-местного, стоявший молча доселе в дверях с видавшим виды заплечным рюкзаком отца, тоже подошёл к Руфулосу попрощаться.
- Можно с вами сфотографироваться?
На странице Дмитрия Вясщезлова в ВК эта фотка на целый год займёт самое почётное место. А сейчас он по-мужицки дельно бросил чёрный рюкзак в салон старого постсоветского УАЗика, дождался, когда на пассажирском месте окажется отец, и дал по газам. И всю дорогу улыбался.
Свои вещи к дороге Рыжов приготовил ещё вчера, сразу после неудачной встречи с Акацием Акациевичем. Ноутбук, два телефона, цифровая видеокамера, перемётная сумка со всякой достопримечательной всячиной - всё было готово. Если честно, Злакоград его утомил. Из пяти дней ни минуты одиночества, а значит, и отдыха. Городок-головоломка. За каждым поворотом, за каждой дверью - персонаж недописанного детектива, хватающий тебя за грудки и требующий: «Допиши!» И, казалось бы, прощание близко, через пару часов - равномерный стук колёс, за окном купе равноудалённая от всех точек пути линия горизонта, «и чай попрошу сделать покрепче»...
- И мне покрепче, - скрипучий голос Карачагова.
Гена не видел, но ему показалось, что Фёдор Павлович в этот момент подмигнул проводнице. Злакоград ещё больше двух суток не оставит Рыжова в покое. Двое милых стариков будут до самого Ярославского вокзала напоминать ему об этой южно-сибирской загадке.
Гена-местный с утра был не в духе. Вчера вечером, уже затемно, он достаточно нервно разговаривал с кем-то по телефону. Для разговора он выходил на веранду, так что Рыжов не разобрал ни слова, но понял, что Вясщезлов-средний не на шутку разволновался. Всё утро он то и дело хватался за трубку, просматривал звонки. «Значит, ждёт», - наблюдая за ним, думал Рыжов.
Дождался Гена-местный уже в дороге, когда машина въезжала в город. Бросил взгляд на экран телефона, с деланным непониманием поднял брови и сказал Рыжову:
- Чего это вдруг? – и, поднеся трубку к уху, ответил: - Доброе утро, Игорь Васильевич.
Потом Вясщезлов долго слушал, собирался иногда что-то ответить, но собеседник на том конце эфира позволял ему только выпустить воздух. В отдельные моменты Гена буквально терял лицо. Сделал лишний круг по привокзальной площади. Наконец собрался, сконцентрировался и, остановив автомобиль, сказал в телефон:
- Я буду через двадцать минут. - И обернувшись к Рыжову, пояснил: - Мер.
Отмахнувшись от проблем, которые предположил было Гена-московский, Вясщезлов вышел из автомобиля, открыл багажник и, отдавая москвичу его вещи, грязно выругался, так загадочно, так зло и буквально с упоением. Как будто во всём русскоязычном мире смысл этого междометия был понятен ему одному.
- Х@йня.
«Ну ничего себе, - подумал Рыжов. - Совсем не похоже, что это действительно так». А Гена-местный, невероятным усилием воли вернувший себе привычный образ олимпийского бога, уже горячо извинялся перед ним за скомканное прощание, обещал позвонить сразу, как освободится, взял слово с Рыжова не пропадать и держать в курсе и только после этого уехал.
Москвич ещё смотрел вслед стильному вясщезловскому внедорожнику и спешил надышаться свободой своего долгожданного одиночества, как вибровдругожил в одном из его карманов айфон. «Не будет мне в Злакограде покоя»... Айфон спустя пару секунд запел раздражённым электронным прононсом, и Гена стал хлопать себя по бокам и груди.
- Монин, дружище! – это был Карачагов.
Грустным, сконфуженным и немного взволнованным голосом он попросил Гену не обижаться и сдать их с Евой Дмитриевной билеты, которые, по всей видимости, как Рыжов положил в своё портмоне, так там и лежали. Ева (никто кроме Карачагова не произносил её имя без отчества) ещё вечером почувствовала недомогание, температуру и одышку, легла пораньше в надежде, что утро вечера мудренее, но к рассвету стала задыхаться, хвататься за горло, покрылась липким потом. Фёдор Павлович вызвал «Скорую помощь» и, забыв о собственных проблемах со здоровьем, сопроводил Еву Дмитриевну в больницу, чем замедлил и её транспортировку, и её осмотр. Температуру сбили быстро, а вот свободного аппарата принудительной вентиляции лёгких не нашли. Положили её в барокамеру подышать кислородом. Сейчас гадают, что это за аллергия?
- В общем, старик, мне хоть и край как надо в столицу, но я один не поеду. По крайней мере, сегодня. Заблудиться не боюсь, джи-пи-эсом умею пользоваться, но мне же то присесть, то полежать…
Рыжов про себя понял, что Фёдор Павлович хотел бы рассчитывать на него, как на поводыря. «О Злакоград», - сверкнула злая мысль, но тут же распылилась от следующих слов Карачагова:
- Да мы вчера и не собрали толком ничего. Ева думала, с утра всё успеет. Так что очень был рад знакомству, буду в столице, обязательно позвоню. И ещё раз извини, что не получилось составить компанию.
И Фёдор Павлович, что больше всего удивило Рыжова, сразу после объяснения, не дожидаясь ответа, бросил трубку. Куда деньги-то за билеты перевести?
О, Злакоград… У Гены голова шла кругом. Он бесповоротно решил свой новый проект не начинать отсюда. Быть такого не может, что этот городок - типичная глубинка. Скорее, нетипичная. Скорее, из ряда вон. Рыжов взглянул на часы: как медленно здесь течёт время. Когда он подходил к кассам дальнего следования, по громкой связи объявили о возможной задержке его поезда. «Когда же я выберусь отсюда?» - задал Гена вопрос сам себе. И отчётливо почувствовал, как его телефон в ответ провибрировал, по-доброму улыбаясь: «Завтра».
Рыжов растерянно смотрел на дисплей телефона и никак не мог поверить в реальность четырёх букв, проступивших на нём.
- Лиля? Доброе утро! Как неожиданно!
Он не стал занимать очередь, а, прижимая айфон к уху, стал прохаживаться по кассовому залу, то и дело с кем-то сталкиваясь, кого-то задевая.
И если даже школа, то всё равно ведь до первого сентября ещё целых два месяца.
Впервые в жизни Фёдор беззастенчиво, сам себе удивляясь, соврал, отвечая на вопрос Михаила Германовича, какая у него была зарплата на последнем месте работы.
- Неплохо у вас платят курьерам, - не отрывая глаз от медицинских документов Карачагова Фёдора Павловича, сказал Михаил Германович.
Не услышав в этих словах укора или ехидства, Федя всё равно покраснел. В голове засвербела мысль: «Откуда он знает, что я работал курьером? Наверно, связывался с отцом? О, как стыдно. Человек вытащил меня с того света». И Федя почувствовал, как покаянно запульсировали кровеносные сосуды, питающие головной мозг. Но слово уже выпорхнуло.
- Как самочувствие? – С облегчением услышал Федя, приготовившийся к совсем другому, уточняющему вопросу.
Павел Андреевич тревожился за сына зря. В тот раз ему ничто не угрожало. В начале девяностых врачи ещё не научились извлекать из смертельно больных обречённых пациентов максимальную выгоду. Если у Михаила Германовича и была корысть, то совершенно безобидная и вполне понятная. Он готовился к защите очередной научной степени. Его техника проведения операций вызывала у коллег недоумение, недоверие и зависть. И хотя каждую неделю из раза в раз он демонстрировал на практике её успешность, для защиты этого было мало. Для убедительности ему нужен был на сто процентов безнадёжный случай, благополучное разрешение которого по предлагаемой методике граничило бы с чудом. И ничто другое не могло бы лучшим образом продемонстрировать его правоту, чем та операция, которую он провёл пять лет назад в Злакограде над девятнадцатилетним пациентом, до оглашения приговора которому оставались считанные дни.
К моменту обследования Фёдора Карачагова в столице на Михаила Германовича, как на талантливого нейрохирурга уже положила глаз одна западногерманская медицинская корпорация. Так что было бы наивным предполагать, что он оплатил пребывание молодого человека в клинике исключительно своими средствами. Не допустила бы этого и его молодая супруга. Заботы о недавно появившихся на свет близнецах не мешали ей следить и за карьерой мужа.
Результаты досконального обследования были самыми радужными, не знаю, правда, насколько это слово уместно при описании состояния постонкобольного. Они были подробно изложены в одном из реферативных медицинских журналов, что в немалой степени повлияло и на успех защиты Михаила Германовича, и на дальнейшую известность в определённых медицинских кругах его пациента. Конечно же, во время защиты был поднят вопрос: что в большей степени повлияло на благоприятный исход лечения и на отсутствие даже намёков на рецидив - методика ли и техника самой операции или послеоперационная лучевая терапия? Учитывая крайнюю редкость, просто единичные случаи благополучного удаления медуллобластомы, сделали выбор в пользу методики. На чём Михаил Германович, собственно, и настаивал.
Почти все свои вещи, в которых Карачагов приехал в Москву, он попросил сестёр выбросить. Первые жёлтые листья, упавшие на московский асфальт, он топтал по дороге на вокзал новым Адидасом. Спустя всего один лишь год новые кроссовки благополучно развалятся, и отец усмехнётся:
- Им теперь незачем удивлять вас долговечностью своего качества. Цель достигнута. Покупайте теперь такие.
В новой джинсовой куртке в лучах августовского солнца было жарко. Новая спортивная сумка, в которой лежали сувениры для предков, била Фёдора по ногам. В нагрудном кармане ещё хрустели двести долларов. «На первое время хватит, - думал Карачагов, - а там посмотрим»…
Впоследствии с Федей ещё не один раз свяжется и сам Михаил Германович, однако уже не как частное лицо, а как представитель западногерманской медицины, и не раз выйдут на связь представители конкурентов из Франции, Швейцарии, США. Сначала Фёдор будет подписывать контракты только на проведение медицинского обследования. Эксклюзивное право в дальнейшем использовать результаты обследования, естественно, принадлежало только компании, его проводившей. Двух таких обследований Карачагову хватало на то, чтобы, не бедствуя, прожить целый год. Через три года он подписал первый контракт на долговременное наблюдение. Дальше - больше. Кроме как с медицинскими организациями, он стал контактировать и с фармацевтическими. При этом он брал на себя обязательства вести определённый образ жизни, употреблять или не употреблять определённые продукты питания, определённые пищевые добавки и витамины. И по большей части он эти обязательства выполнял. Срывался редко. Фёдор понимал, что такой способ формирования своего бюджета ненормален. Неизвестно ведь, чем это может кончиться. Понимал, но устоять не мог. Михаил Германович, испытывавший к нему глубокую, почти отцовскую привязанность, часто одёргивал его, предостерегал, противодействовал некоторым договорённостям. Но успевал не всегда. Фёдору было так трудно отказаться от денег, которые сами текли к нему в руки. А ведь кругом царило такое уныние и разложение. Как будто вся обитаемая вселенная мстила нашему народу за то, что он смел долгие семьдесят с лишним лет утверждать, что счастье не в деньгах. Кругом беспросветная поздняя осень, даже в июне или в январе. На каждом этаже под ногами использованные шприцы, на каждом перекрёстке голодные чумазые дети. И всюду, от горизонта до горизонта, круглосуточная торговля анестезией. Глядя из окна своей квартиры на этот трясущийся, как ему казалось, в предсмертной горячке мир, Карачагов думал: «Какой же я всё-таки счастливчик».
- Скажите мне, можно ли создать вечный двигатель, перпетуум-мобиле?
- Нет! – Единодушно ревела многотысячная глотка дворца съездов.
- Так какого же ангела, спрошу я вас, мы столько лет тратили четверть национального бюджета на фундаментальную науку? – срывающимся в крик голосом вопрошал свою аудиторию лидер фракции «Либеральная Россия».
- Паша, умоляю, выключи этого идиота. Сил больше нет его слышать! - попросила Павла Андреевича супруга, оторвавшись от глажки.
- И правда, идиот, - отозвался тот и с готовностью взялся за колёса инвалидного кресла.
Вышедший из кухни с бутербродом и кружкой чая в руках Фёдор застал отца нажимающим кнопки на лицевой панели телевизора справа от экрана.
- Мне знакомый обещал сделать пульт к нашему «Горизонту». Завтра ему напомню.
Павел Андреевич покосился на сына.
- Ты то же самое говорил полгода назад.
- Полгода назад я говорил про другого знакомого, который от кредиторов в Читу сбежал. А этот никому пока денег не должен и пока здесь. Так что сделает. Я его пройму.
Когда отец нашёл в эфире другие новости, Федя перекатил его кресло обратно. Павел Андреевич никак не мог оправиться от прошлогоднего инсульта. Ноги почти не слушались.
Говорящая голова в телевизоре вещала о предстоящих президентских выборах в Украине. Говорила, что на Киевском политическом небосклоне появились новые лица, что если не на этих выборах, то на последующих мы обязательно увидим их в числе фаворитов. Фамилия одного из этих новых лиц, особенно рослого, так резанула слух Карачагова-младшего, что он чуть не сел мимо дивана. «И ведь как сильно на Еву похож», - пронеслось в его сознании. Ему помнилось, как Ева что-то рассказывала о детстве в Донецке. В детали он не вникал, не мог в тот момент сконцентрироваться, но то, что история была не очень красивой, запомнил. Дочь любовницы донецкого цеховика, которую отец признал и даже дал свою фамилию, в младшем школьном возрасте теряет в странной автокатастрофе мать. Воспитывается сначала в интернате, потом в семье бездетных родственников отца, которые к ней относятся как к источнику дополнительного дохода, ведь цеховик даже из мест заключения умудряется передавать им значительные суммы денег на воспитание дочери. Закончив школу, Ева сбегает от своих опекунов к родным по линии матери в далёкий Злакоград. Про законную семью отца Ева ничего не вспоминала.
Ева расскажет Фёдору про отца и сводного брата спустя несколько лет после их встречи в аэропорту Кольцово и возобновления отношений.
Важный эфир
Отец Андрей, уже облачённый в торжественно чёрную рясу, левой рукой держался за наперсный крест, а правой благословлял в дорогу московского гостя. Взгляд Гены-местного, вытиравшего после холодного душа голову, едва заметно осуждал смирение Гены-блогера, с готовностью протянувшего свои пригоршни к священнику и склонившего голову.
- Мне младший сын нашёл в сетях упущенную серию про Михаила Рыбинского. У вас прекрасно получилось. Низкий поклон за ваше усердие, - и отец Андрей и правда вдруг поклонился до земли. Оба Гены были шокированы.
- Ну что вы, - отвечал ему москвич и терялся, не зная, как лучше обращаться к священнику: «отче», «батюшка», «Андрей Владимирович»? - Я особо-то и не старался. Снималось легко, и столько было желающих помочь.
- Пап, ну хватит уже. Ну что за театр?
- Только, Геннадий, не заботьтесь о... Весело ли зрителю, интересно ли? Показывайте правду, не греша против неё, не приправляя комментариями.
И даже отец Андрей не понял, потому что отвёл глаза в сторону, который Гена ответил ему:
- No comment?
- Очень рад был познакомиться с вами. Бог даст, ещё увидимся. За сим прощайте.
Младший брат Гены-местного, стоявший молча доселе в дверях с видавшим виды заплечным рюкзаком отца, тоже подошёл к Руфулосу попрощаться.
- Можно с вами сфотографироваться?
На странице Дмитрия Вясщезлова в ВК эта фотка на целый год займёт самое почётное место. А сейчас он по-мужицки дельно бросил чёрный рюкзак в салон старого постсоветского УАЗика, дождался, когда на пассажирском месте окажется отец, и дал по газам. И всю дорогу улыбался.
Свои вещи к дороге Рыжов приготовил ещё вчера, сразу после неудачной встречи с Акацием Акациевичем. Ноутбук, два телефона, цифровая видеокамера, перемётная сумка со всякой достопримечательной всячиной - всё было готово. Если честно, Злакоград его утомил. Из пяти дней ни минуты одиночества, а значит, и отдыха. Городок-головоломка. За каждым поворотом, за каждой дверью - персонаж недописанного детектива, хватающий тебя за грудки и требующий: «Допиши!» И, казалось бы, прощание близко, через пару часов - равномерный стук колёс, за окном купе равноудалённая от всех точек пути линия горизонта, «и чай попрошу сделать покрепче»...
- И мне покрепче, - скрипучий голос Карачагова.
Гена не видел, но ему показалось, что Фёдор Павлович в этот момент подмигнул проводнице. Злакоград ещё больше двух суток не оставит Рыжова в покое. Двое милых стариков будут до самого Ярославского вокзала напоминать ему об этой южно-сибирской загадке.
Гена-местный с утра был не в духе. Вчера вечером, уже затемно, он достаточно нервно разговаривал с кем-то по телефону. Для разговора он выходил на веранду, так что Рыжов не разобрал ни слова, но понял, что Вясщезлов-средний не на шутку разволновался. Всё утро он то и дело хватался за трубку, просматривал звонки. «Значит, ждёт», - наблюдая за ним, думал Рыжов.
Дождался Гена-местный уже в дороге, когда машина въезжала в город. Бросил взгляд на экран телефона, с деланным непониманием поднял брови и сказал Рыжову:
- Чего это вдруг? – и, поднеся трубку к уху, ответил: - Доброе утро, Игорь Васильевич.
Потом Вясщезлов долго слушал, собирался иногда что-то ответить, но собеседник на том конце эфира позволял ему только выпустить воздух. В отдельные моменты Гена буквально терял лицо. Сделал лишний круг по привокзальной площади. Наконец собрался, сконцентрировался и, остановив автомобиль, сказал в телефон:
- Я буду через двадцать минут. - И обернувшись к Рыжову, пояснил: - Мер.
Отмахнувшись от проблем, которые предположил было Гена-московский, Вясщезлов вышел из автомобиля, открыл багажник и, отдавая москвичу его вещи, грязно выругался, так загадочно, так зло и буквально с упоением. Как будто во всём русскоязычном мире смысл этого междометия был понятен ему одному.
- Х@йня.
«Ну ничего себе, - подумал Рыжов. - Совсем не похоже, что это действительно так». А Гена-местный, невероятным усилием воли вернувший себе привычный образ олимпийского бога, уже горячо извинялся перед ним за скомканное прощание, обещал позвонить сразу, как освободится, взял слово с Рыжова не пропадать и держать в курсе и только после этого уехал.
Москвич ещё смотрел вслед стильному вясщезловскому внедорожнику и спешил надышаться свободой своего долгожданного одиночества, как вибровдругожил в одном из его карманов айфон. «Не будет мне в Злакограде покоя»... Айфон спустя пару секунд запел раздражённым электронным прононсом, и Гена стал хлопать себя по бокам и груди.
- Монин, дружище! – это был Карачагов.
Грустным, сконфуженным и немного взволнованным голосом он попросил Гену не обижаться и сдать их с Евой Дмитриевной билеты, которые, по всей видимости, как Рыжов положил в своё портмоне, так там и лежали. Ева (никто кроме Карачагова не произносил её имя без отчества) ещё вечером почувствовала недомогание, температуру и одышку, легла пораньше в надежде, что утро вечера мудренее, но к рассвету стала задыхаться, хвататься за горло, покрылась липким потом. Фёдор Павлович вызвал «Скорую помощь» и, забыв о собственных проблемах со здоровьем, сопроводил Еву Дмитриевну в больницу, чем замедлил и её транспортировку, и её осмотр. Температуру сбили быстро, а вот свободного аппарата принудительной вентиляции лёгких не нашли. Положили её в барокамеру подышать кислородом. Сейчас гадают, что это за аллергия?
- В общем, старик, мне хоть и край как надо в столицу, но я один не поеду. По крайней мере, сегодня. Заблудиться не боюсь, джи-пи-эсом умею пользоваться, но мне же то присесть, то полежать…
Рыжов про себя понял, что Фёдор Павлович хотел бы рассчитывать на него, как на поводыря. «О Злакоград», - сверкнула злая мысль, но тут же распылилась от следующих слов Карачагова:
- Да мы вчера и не собрали толком ничего. Ева думала, с утра всё успеет. Так что очень был рад знакомству, буду в столице, обязательно позвоню. И ещё раз извини, что не получилось составить компанию.
И Фёдор Павлович, что больше всего удивило Рыжова, сразу после объяснения, не дожидаясь ответа, бросил трубку. Куда деньги-то за билеты перевести?
О, Злакоград… У Гены голова шла кругом. Он бесповоротно решил свой новый проект не начинать отсюда. Быть такого не может, что этот городок - типичная глубинка. Скорее, нетипичная. Скорее, из ряда вон. Рыжов взглянул на часы: как медленно здесь течёт время. Когда он подходил к кассам дальнего следования, по громкой связи объявили о возможной задержке его поезда. «Когда же я выберусь отсюда?» - задал Гена вопрос сам себе. И отчётливо почувствовал, как его телефон в ответ провибрировал, по-доброму улыбаясь: «Завтра».
Рыжов растерянно смотрел на дисплей телефона и никак не мог поверить в реальность четырёх букв, проступивших на нём.
- Лиля? Доброе утро! Как неожиданно!
Он не стал занимать очередь, а, прижимая айфон к уху, стал прохаживаться по кассовому залу, то и дело с кем-то сталкиваясь, кого-то задевая.
