Высокий, хорошо одетый мужчина на секунду застыл, вглядываясь в Алексея. Слежанков тем временем отметил про себя, что медицинская маска слишком невыгодно подчёркивает его узбекские брови. Не такой уж и европеец.
– Салам-пополам! – приветствовал своего друга Станкевич, быстро к нему приближаясь.
Тот также спустил маску на подбородок, обнаруживая улыбку, и тоже раскинул в стороны руки. «Ага, – продолжал отмечать Слежанков, – без маски брови в глаза не бросаются».
– Пополам-пополам! Какими судьбами?
Они даже расцеловались, что было странно в эти времена для людей их социальной прослойки.
– У меня хорошие новости!
– Лучшие новости – это отсутствие новостей! Но тебя я выслушаю с удовольствием, только дома. Пошли! Марина обещала к вечеру плов.
И Тимур потащил было Станкевича за рукав к подъезду.
– Подожди, подожди! Я не уполномочен.
– О чём ты?
И только теперь Тимур обратил внимание на стоявшего поодаль холёного лысого мужчину, с интересом наблюдавшего за их встречей.
– Должен вас познакомить, – стал без воодушевления объяснять Станкевич. – Это Семён Константинович, частный детектив. Ему есть что тебе сказать.
Улыбка с лица Тимура сползла, он посерьёзнел. Не то чтобы испугался или заволновался, но приготовился к обстоятельному разговору. На стройке, где работал Тимур, случались необъяснимые явления, но, если детектив здесь из-за них, причём тут Станкевич? Значит, это касается чего-то минувшего. Не чувствуя за собой никакой вины, кроме отсутствия регистрации, Худайбергенов смело шагнул навстречу Семёну Константиновичу и после рукопожатия спросил:
– Разговор будет долгим?
– Тимур Каримович, я изложу суть вопроса, на который вам нужно будет ответить, минут за пятнадцать. С ответом торопить не буду, позвоню вам завтра, в это же время, и, надеюсь, ваш ответ удовлетворит моих заказчиков, и дело будет сделано. Мой заказчик – правительство Узбекистана, точнее ваш однофамилец, первый вице-премьер. Когда я получал заказ на ваши поиски четыре месяца назад, он был ещё министром культуры. Так что сами можете оценить масштаб этой личности, а о степени его заинтересованности давайте поговорим в машине. Там и письмо от правительства, и там просто теплее.
– Ок, – в недоумении ответил Тимур. У него голова шла кругом. Правительство, вице-премьер, министр культуры. За кого они меня принимают? Почему ко мне столько внимания?
Семён Константинович расплылся в улыбке и переспросил:
– Ок или Ёк?
Многое из сказанного в тот вечер Слежанковым Марина слышала чуть раньше от своего брата, но по привычке не доверяла ему и по-женски откровенно боялась этой информации. Видимо, поэтому она и не подготовила Тимура к встрече с бывшим сотрудником ФСБ.
Слежанков открыл дверь автомобиля, приглашая Тимура занять пассажирское место. После этого он поймал на себе взгляд Станкевича, следовавшего за ними от подъезда, как тень.
– Ах, да, – сказал Семён Константинович и полез во внутренний карман, – Алексей, вот ключи от номера, дождись меня там.
По глазам Станкевича было понятно, что этого мало. Тимур уже хлопнул своей дверцей и, не опасаясь, что он услышит, Семён Константинович с возмущением добавил:
– Там целая бутылка!
– Но у меня вообще ни копья! Даже на такси нет.
– Тридцать хватит?
Слежанков опять полез во внутренний карман, теперь за портмоне. Он не забыл, что меньше часа назад хотел раздавить это неблагодарное насекомое. Однако с недавних пор Семён Константинович стал испытывать необъяснимое удовольствие при расчётах с Алёшей. Как будто каждая переданная ему тысяча уменьшала долг Слежанкова перед небом. Станкевич интуитивно почувствовал это и, зная, что Семён Константинович ему не откажет, выпрашивал и выпрашивал. Даже в такие неподходящие моменты, как сейчас.
Когда Семён Константинович хлопнул за собой водительской дверцей и начал излагать Тимуру заранее подготовленный текст, Алексей стоял на виду у обоих и тыкал пальцем в свой айфон – вызывал таксомотор. Когда Семён Константинович передавал Тимуру официальное письмо от правительства Узбекистана в торжественном глянцевом конверте с сургучной печатью, Станкевич уже садился в салон маленького беспилотного электромобиля, такси пробной экспериментальной партии. На прощанье оглянувшись, он почувствовал, как холодное беспозвоночное сделало первый глоток его крови из лёгочной вены.
– Пожалуйста, пристегните ремень безопасности!
«Что ты знаешь об опасности, тупая ЭВМ!» – подумал в ответ Станкевич. В эту же секунду Семён Константинович перебил сам себя: «Ах он пройдоха, – и, указывая на удаляющиеся огни таксомотора, добавил, – электромобили наличку не принимают». Тимур не вник в это замечание.
До закрытия алкомаркетов времени было достаточно, но трубы горели, и Станкевич попытался остановить мотор у ближайшего к гостинице. Тупая ЭВМ сделала вид, что не понимает русского языка, и довезла его до самых дверей отеля. Пришлось прогуляться. Холодный беспозвоночный паразит почувствовал в крови Алёши следы дорогого виски примерно через полчаса и отпрянул. Станкевич с радостью растянулся, наконец, в кровати, вывел с айфона на экран телевизора свой любимый канал и блаженствовал. Двое взрослых интеллигентных чуваков рассуждали о развале СССР. С тем, что попроще, Станкевич когда-то лежал на Канатчиковой даче. Сейчас самый популярный писатель. «Кстати, – подумал Станкевич, – а ведь псевдоним он себе придумал задолго до пандемии». Второй, покрупнее, посерьёзнее, более академичен, более выдержан, конкурент ФИГа. Больше говорил первый, и Станкевич внимал ему с наслаждением. Коронавичюс сравнивал, как обстояли дела с контркультурой семидесятых – восьмидесятых в США и СССР. Обе асоциальные, обе антиобщественные, обе антиправительственные, но почему-то штаты контркультура только укрепила, а в Союзе стала одной из причин распада. «Браво!» – восторженно соглашался с ним Станкевич.
– Контркультура, – говорил тот, что попроще, – это легальный выброс деструктивных настроений молодёжи. Дайте им перебеситься, и никаких майданов не будет. Не хлебом единым жив человек. А в совке и с хлебом, и тем более с колбасой были проблемы, а что касается зрелищ, как говорится, паки-паки… Судите сами, в штатах за год появлялось двести полноценных музыкальных шлягеров-хитов, в Союзе – семнадцать. Не смешно? Ждёшь, бывало, целую неделю эту «Утреннюю почту», а там Зыкина, Калинка-Малинка и Наталья Нурмухамедова, и те всего полчаса.
Чем меньше виски оставалось во второй бутылке, тем интереснее становились рассуждения Коронавичюса. Даже сквозь дрёму его голос был приятен уху Станкевича. «Он на Канатчиковой даче косил от армии на энурез», – вспомнил Алексей и усмехнулся.
«Летом можно поехать в лес, но до леса – час езды…» – а это Станкевич слышал, уже засыпая…
Когда Марина открыла Тимуру дверь, она его не узнала. Счастливая блуждающая улыбка, в глазах сумасшедшинка, горделивая осанка и в протянутой руке большой распечатанный конверт. «Значит, Алексей не врал» – пронеслось в её голове.
– Что? – закричала Марина, хотя прекрасно всё знала.
Тимур поднял её, как пушинку, осыпая поцелуями.
– Новая жизнь!
Не раздеваясь, он понёс её в комнату, кружил, читал по-узбекски что-то любовное из Навои, смеялся и пел. И, выплюнув пустышку, за этим танцем удивлённо наблюдал Тимур-младший. У Марины навернулись слёзы, так ей хотелось верить в надвигающееся, как грозовая туча, счастье.
– Ты меня пугаешь! – сказала она Тимуру, крепко прижимая его голову к своей груди, чтобы он не заметил слёз.
Он рассказал ей взахлёб о встрече с частным детективом, о письме с родины, о национальной премии первой степени, которой посмертно награждён его отец за неоценимый вклад в историческую науку Узбекистана.
– Семён Константинович сказал, что сумму премии увеличили в два раза! В письме указано пять миллионов, но письмо написано четыре месяца назад. Может и хорошо, что меня так долго искали.
Они купали маленького Тимура перед сном, при этом большой Тимур продолжал говорить. И, как всегда, говорил красиво, но с особенным пиететом, и рисовал такие картины будущего, что Марина отбросила страхи и поверила было его словам.
– И ещё… – продолжал Тимур самодовольно, – мне предлагают работу в Ташкенте. Предлагают возглавить кафедру отечественной истории в Ташкентском университете. И на её базе создать рабочую группу из историков и творческой интеллигенции по… не то что по разработке или созданию, а по переосмыслению национальной идеи, по приданию ей дополнительного импульса, по её художественному оформлению, по разработке методик её внедрения в сознание каждого гражданина. Представляешь, какой масштаб? Это же и телевидение, и кинематограф, и вся пресса, и литература, и все учебные заведения, вся педагогика. На подготовку общей концепции не больше года.
С удвоенной силой к Марине вернулось чувство опасности.
– Мне кажется, – сказала она, – ты уже готов согласиться.
Тимур молчал, но в его молчании она услышала «да». В эти секунды ему и впрямь казалось, что он в одном шаге от невиданного механизма, от невиданных размеров рычага, и в его глазах уже горел огонёк страстного желания перевернуть этот мир.
Убаюкав Тимура-младшего, они стояли, обнявшись, на лоджии, смотрели на удивительно красивый салют. Тимур бесстрашно грезил возвращением на Родину и сменой своего статуса, а Марина уже приняла решение, что она никуда не поедет. И от этого прижималась к нему ещё крепче.
Салют отгремел.
* * *
– Думаю, форс-мажор исключён. В любом случае, он на крючке, – говорил с кем-то Семён Константинович по телефону.
Под эту фразу Станкевич открыл глаза.
С экрана телевизора ему беззвучно подмигивал какой-то молодой человек, намекая, наверное: «Или нажми «продолжить» или дай мне тоже передохнуть». Голова ещё не болела, только мучила жажда. Хлопнула дверь в ванную, и продолжения разговора Станкевич не слышал. Он приподнялся на локте, взял с журнального столика вторую бутылку, в которой виски было ещё больше половины объёма, глотнул из горлышка и решил не вставать. Пусть думает, что я сплю.
– Ай, нет! – Слежанков вышел из ванной. – Это такая женщина, что называется, с двойным дном. По всему видно, какой она была красавицей, а какие манеры! Чувствуется, что она не в восторге от того, как смогла этими сокровищами распорядиться, что поздно поняла – её счастье не в карьере. А она его жаждет.
Потом Семён Константинович долго молчал, слушал, потом громко смеялся.
– Не знаю. Похоже, она не привыкла от своих намерений так легко отказываться. Посмотрим. Я понял, что она боится огласки жёлтой прессы. Если этот эпизод прошелестит на страницах местных таблоидов или в интернете, она займёт позицию самой правильной, самой железной и беспощадной леди. А пока огласки нет, с нею можно будет договориться. Завтра и начну. Завтра у неё день рождения.
Слежанков включил ночное радио – в эфире звучал голос Утёсова.
– Да я и не переживаю, это попутные издержки. Главное дело сделано. Сейчас отправлю в Ташкент кадры с видеорегистратора, где мы вдвоём, успокою заказчика.
Не отрывая трубку от уха, Семён Константинович вошёл в комнату. Бросив взгляд на «спящего» Станкевича, выключил телевизор и взял со столика виски.
– Подтвердилось?! Ставки выросли! Ну, правильно, первый вице-премьер не чета министру культуры. Значит, и наш процент должен вырасти.
Алексей гнал от себя дурные мысли, но ему всё больше становилось как-то не по себе от этого разговора. Жажда стала невыносимой, и он поднялся.
– Есть ложиться спать! – Было слышно, что Слежанков широко улыбается. – Спокойной ночи!
На самом деле он не торопился. Настроение было приподнятое. Он получил точный пас, ворота пусты, ему осталось только ударить по мячу. Вратарь не дотянется. А если попробует, что ж, поедет домой, как депортированный. Условия контракта этот вариант не исключают. Дым сигареты попал Семёну Константиновичу в глаза, и он пропустил первый разрыв многоцветного салюта, посвящённого дню этого маленького городка. «Опять, – подумал Слежанков, – ограничения массовых развлечений и опять салют».
– Курение на балконе – уголовное преступление, – услышал он у себя за спиной.
– Кто бы говорил мне о преступлениях, – ответил Семён Константинович Станкевичу, не оглядываясь. – Не думал тебя разбудить, был уверен, что до утра не поднимешься.
– Сон алкоголика краток и тревожен. Что сказал Тимур?
– Тимур ошарашен, озадачен и, как водится в таких случаях, сказал, что подумает. Хотя, что теперь думать. Или сам поедет за национальной премией, или его повезут, как злостного нарушителя правил регистрации. После эпохальных перемен за трудовыми мигрантами не так жёстко надзирают, как в лучшие времена, но десять лет без регистрации – перебор.
– Повезут?
– Угу, в наручниках, – кивал головой Слежанков, любуясь салютом и смакуя семилетний сингл молт. – Хороший виски! Это нормально, что коньяк напоминает?
– Дилетантам всегда так кажется, – ответил Алексей, не подумав, и пояснил, – все крепкие напитки в своём развитии стремятся к коньяку, как к идеалу. Дубовая древесина при выдержке многие их качества нивелирует, уравнивает.
И Семёну Константиновичу на самое дно души гулко плюхнулась фраза: «Ах ты, сучонок!» В голос же он произнёс:
– О, как! Надо запомнить, блесну где-нибудь, – и после очередной вспышки Слежанков добавил, – давай ещё по чуть-чуть за разрешение вопроса, и спать!
И салют кончился.
На следующее утро Слежанков чуть свет уехал в соседний городок. Ему загорелось первому поздравить с днём рождения Ирину Викторовну Ширвильд, бесстрастную и прекрасную, как Снежная Королева. Их первая встреча была посвящена судьбе Алексея Станкевича, при других встречах с ней Семён Константинович о нём просто забывал, наслаждаясь её обществом. Однажды ему показалось, что она глядит на него с интересом, и он самонадеянно воспылал. Причём огонь этот был не вульгарным. Семён Константинович представил себя с ней в храме и под венцом. «Мальчишка!» – говорил он одобрительно сам себе. Сейчас он поставит свою машину перед её воротами, поздравит, преподнесёт цветы и по совету ещё одного генерала, а они умеют экономить на подарках, коллекционную бутылку Шато Пап Клеман последнего урожая двадцатого века и скажет, что главный подарок вечером. «Ирина Викторовна, у вас есть любимый ресторан в Москве? Тогда приглашаю в… И так далее. С кольцами торопиться не буду».
Раздался звонок, это был Терентьев, местный коллега.
– Ну что? – без предисловий начал Семён Константинович.
– Всё отлично! Русская, фамилия от первого мужа. Ночевали дома, она и дочь, сейчас завтракает одна, на службу поедет минут через двадцать. Успеваете? Если нет, можно будет переезд закрыть, чтоб не упорхнула. Там тогда и встретите.
– Не надо, спасибо, успеваю. Возле дома пост снимай, а на переезде оставь, пока мы в сторону города не проедем. Ок?
– Так точно. Ок!
Ирина Викторовна так была поражена появлением своего нового поклонника, что на мгновение даже потеряла лицо, помолодела. Из Снежной Королевы превратилась вдруг в окрылённую неожиданным комплиментом секретаря комсомольской организации какого-нибудь института конца восьмидесятых. Конечно, спустя всего мгновение она справилась с собой, но улыбка уже не сходила с её губ.
– Салам-пополам! – приветствовал своего друга Станкевич, быстро к нему приближаясь.
Тот также спустил маску на подбородок, обнаруживая улыбку, и тоже раскинул в стороны руки. «Ага, – продолжал отмечать Слежанков, – без маски брови в глаза не бросаются».
– Пополам-пополам! Какими судьбами?
Они даже расцеловались, что было странно в эти времена для людей их социальной прослойки.
– У меня хорошие новости!
– Лучшие новости – это отсутствие новостей! Но тебя я выслушаю с удовольствием, только дома. Пошли! Марина обещала к вечеру плов.
И Тимур потащил было Станкевича за рукав к подъезду.
– Подожди, подожди! Я не уполномочен.
– О чём ты?
И только теперь Тимур обратил внимание на стоявшего поодаль холёного лысого мужчину, с интересом наблюдавшего за их встречей.
– Должен вас познакомить, – стал без воодушевления объяснять Станкевич. – Это Семён Константинович, частный детектив. Ему есть что тебе сказать.
Улыбка с лица Тимура сползла, он посерьёзнел. Не то чтобы испугался или заволновался, но приготовился к обстоятельному разговору. На стройке, где работал Тимур, случались необъяснимые явления, но, если детектив здесь из-за них, причём тут Станкевич? Значит, это касается чего-то минувшего. Не чувствуя за собой никакой вины, кроме отсутствия регистрации, Худайбергенов смело шагнул навстречу Семёну Константиновичу и после рукопожатия спросил:
– Разговор будет долгим?
– Тимур Каримович, я изложу суть вопроса, на который вам нужно будет ответить, минут за пятнадцать. С ответом торопить не буду, позвоню вам завтра, в это же время, и, надеюсь, ваш ответ удовлетворит моих заказчиков, и дело будет сделано. Мой заказчик – правительство Узбекистана, точнее ваш однофамилец, первый вице-премьер. Когда я получал заказ на ваши поиски четыре месяца назад, он был ещё министром культуры. Так что сами можете оценить масштаб этой личности, а о степени его заинтересованности давайте поговорим в машине. Там и письмо от правительства, и там просто теплее.
– Ок, – в недоумении ответил Тимур. У него голова шла кругом. Правительство, вице-премьер, министр культуры. За кого они меня принимают? Почему ко мне столько внимания?
Семён Константинович расплылся в улыбке и переспросил:
– Ок или Ёк?
Многое из сказанного в тот вечер Слежанковым Марина слышала чуть раньше от своего брата, но по привычке не доверяла ему и по-женски откровенно боялась этой информации. Видимо, поэтому она и не подготовила Тимура к встрече с бывшим сотрудником ФСБ.
Слежанков открыл дверь автомобиля, приглашая Тимура занять пассажирское место. После этого он поймал на себе взгляд Станкевича, следовавшего за ними от подъезда, как тень.
– Ах, да, – сказал Семён Константинович и полез во внутренний карман, – Алексей, вот ключи от номера, дождись меня там.
По глазам Станкевича было понятно, что этого мало. Тимур уже хлопнул своей дверцей и, не опасаясь, что он услышит, Семён Константинович с возмущением добавил:
– Там целая бутылка!
– Но у меня вообще ни копья! Даже на такси нет.
– Тридцать хватит?
Слежанков опять полез во внутренний карман, теперь за портмоне. Он не забыл, что меньше часа назад хотел раздавить это неблагодарное насекомое. Однако с недавних пор Семён Константинович стал испытывать необъяснимое удовольствие при расчётах с Алёшей. Как будто каждая переданная ему тысяча уменьшала долг Слежанкова перед небом. Станкевич интуитивно почувствовал это и, зная, что Семён Константинович ему не откажет, выпрашивал и выпрашивал. Даже в такие неподходящие моменты, как сейчас.
Когда Семён Константинович хлопнул за собой водительской дверцей и начал излагать Тимуру заранее подготовленный текст, Алексей стоял на виду у обоих и тыкал пальцем в свой айфон – вызывал таксомотор. Когда Семён Константинович передавал Тимуру официальное письмо от правительства Узбекистана в торжественном глянцевом конверте с сургучной печатью, Станкевич уже садился в салон маленького беспилотного электромобиля, такси пробной экспериментальной партии. На прощанье оглянувшись, он почувствовал, как холодное беспозвоночное сделало первый глоток его крови из лёгочной вены.
– Пожалуйста, пристегните ремень безопасности!
«Что ты знаешь об опасности, тупая ЭВМ!» – подумал в ответ Станкевич. В эту же секунду Семён Константинович перебил сам себя: «Ах он пройдоха, – и, указывая на удаляющиеся огни таксомотора, добавил, – электромобили наличку не принимают». Тимур не вник в это замечание.
До закрытия алкомаркетов времени было достаточно, но трубы горели, и Станкевич попытался остановить мотор у ближайшего к гостинице. Тупая ЭВМ сделала вид, что не понимает русского языка, и довезла его до самых дверей отеля. Пришлось прогуляться. Холодный беспозвоночный паразит почувствовал в крови Алёши следы дорогого виски примерно через полчаса и отпрянул. Станкевич с радостью растянулся, наконец, в кровати, вывел с айфона на экран телевизора свой любимый канал и блаженствовал. Двое взрослых интеллигентных чуваков рассуждали о развале СССР. С тем, что попроще, Станкевич когда-то лежал на Канатчиковой даче. Сейчас самый популярный писатель. «Кстати, – подумал Станкевич, – а ведь псевдоним он себе придумал задолго до пандемии». Второй, покрупнее, посерьёзнее, более академичен, более выдержан, конкурент ФИГа. Больше говорил первый, и Станкевич внимал ему с наслаждением. Коронавичюс сравнивал, как обстояли дела с контркультурой семидесятых – восьмидесятых в США и СССР. Обе асоциальные, обе антиобщественные, обе антиправительственные, но почему-то штаты контркультура только укрепила, а в Союзе стала одной из причин распада. «Браво!» – восторженно соглашался с ним Станкевич.
– Контркультура, – говорил тот, что попроще, – это легальный выброс деструктивных настроений молодёжи. Дайте им перебеситься, и никаких майданов не будет. Не хлебом единым жив человек. А в совке и с хлебом, и тем более с колбасой были проблемы, а что касается зрелищ, как говорится, паки-паки… Судите сами, в штатах за год появлялось двести полноценных музыкальных шлягеров-хитов, в Союзе – семнадцать. Не смешно? Ждёшь, бывало, целую неделю эту «Утреннюю почту», а там Зыкина, Калинка-Малинка и Наталья Нурмухамедова, и те всего полчаса.
Чем меньше виски оставалось во второй бутылке, тем интереснее становились рассуждения Коронавичюса. Даже сквозь дрёму его голос был приятен уху Станкевича. «Он на Канатчиковой даче косил от армии на энурез», – вспомнил Алексей и усмехнулся.
«Летом можно поехать в лес, но до леса – час езды…» – а это Станкевич слышал, уже засыпая…
Когда Марина открыла Тимуру дверь, она его не узнала. Счастливая блуждающая улыбка, в глазах сумасшедшинка, горделивая осанка и в протянутой руке большой распечатанный конверт. «Значит, Алексей не врал» – пронеслось в её голове.
– Что? – закричала Марина, хотя прекрасно всё знала.
Тимур поднял её, как пушинку, осыпая поцелуями.
– Новая жизнь!
Не раздеваясь, он понёс её в комнату, кружил, читал по-узбекски что-то любовное из Навои, смеялся и пел. И, выплюнув пустышку, за этим танцем удивлённо наблюдал Тимур-младший. У Марины навернулись слёзы, так ей хотелось верить в надвигающееся, как грозовая туча, счастье.
– Ты меня пугаешь! – сказала она Тимуру, крепко прижимая его голову к своей груди, чтобы он не заметил слёз.
Он рассказал ей взахлёб о встрече с частным детективом, о письме с родины, о национальной премии первой степени, которой посмертно награждён его отец за неоценимый вклад в историческую науку Узбекистана.
– Семён Константинович сказал, что сумму премии увеличили в два раза! В письме указано пять миллионов, но письмо написано четыре месяца назад. Может и хорошо, что меня так долго искали.
Они купали маленького Тимура перед сном, при этом большой Тимур продолжал говорить. И, как всегда, говорил красиво, но с особенным пиететом, и рисовал такие картины будущего, что Марина отбросила страхи и поверила было его словам.
– И ещё… – продолжал Тимур самодовольно, – мне предлагают работу в Ташкенте. Предлагают возглавить кафедру отечественной истории в Ташкентском университете. И на её базе создать рабочую группу из историков и творческой интеллигенции по… не то что по разработке или созданию, а по переосмыслению национальной идеи, по приданию ей дополнительного импульса, по её художественному оформлению, по разработке методик её внедрения в сознание каждого гражданина. Представляешь, какой масштаб? Это же и телевидение, и кинематограф, и вся пресса, и литература, и все учебные заведения, вся педагогика. На подготовку общей концепции не больше года.
С удвоенной силой к Марине вернулось чувство опасности.
– Мне кажется, – сказала она, – ты уже готов согласиться.
Тимур молчал, но в его молчании она услышала «да». В эти секунды ему и впрямь казалось, что он в одном шаге от невиданного механизма, от невиданных размеров рычага, и в его глазах уже горел огонёк страстного желания перевернуть этот мир.
Убаюкав Тимура-младшего, они стояли, обнявшись, на лоджии, смотрели на удивительно красивый салют. Тимур бесстрашно грезил возвращением на Родину и сменой своего статуса, а Марина уже приняла решение, что она никуда не поедет. И от этого прижималась к нему ещё крепче.
Салют отгремел.
* * *
– Думаю, форс-мажор исключён. В любом случае, он на крючке, – говорил с кем-то Семён Константинович по телефону.
Под эту фразу Станкевич открыл глаза.
С экрана телевизора ему беззвучно подмигивал какой-то молодой человек, намекая, наверное: «Или нажми «продолжить» или дай мне тоже передохнуть». Голова ещё не болела, только мучила жажда. Хлопнула дверь в ванную, и продолжения разговора Станкевич не слышал. Он приподнялся на локте, взял с журнального столика вторую бутылку, в которой виски было ещё больше половины объёма, глотнул из горлышка и решил не вставать. Пусть думает, что я сплю.
– Ай, нет! – Слежанков вышел из ванной. – Это такая женщина, что называется, с двойным дном. По всему видно, какой она была красавицей, а какие манеры! Чувствуется, что она не в восторге от того, как смогла этими сокровищами распорядиться, что поздно поняла – её счастье не в карьере. А она его жаждет.
Потом Семён Константинович долго молчал, слушал, потом громко смеялся.
– Не знаю. Похоже, она не привыкла от своих намерений так легко отказываться. Посмотрим. Я понял, что она боится огласки жёлтой прессы. Если этот эпизод прошелестит на страницах местных таблоидов или в интернете, она займёт позицию самой правильной, самой железной и беспощадной леди. А пока огласки нет, с нею можно будет договориться. Завтра и начну. Завтра у неё день рождения.
Слежанков включил ночное радио – в эфире звучал голос Утёсова.
– Да я и не переживаю, это попутные издержки. Главное дело сделано. Сейчас отправлю в Ташкент кадры с видеорегистратора, где мы вдвоём, успокою заказчика.
Не отрывая трубку от уха, Семён Константинович вошёл в комнату. Бросив взгляд на «спящего» Станкевича, выключил телевизор и взял со столика виски.
– Подтвердилось?! Ставки выросли! Ну, правильно, первый вице-премьер не чета министру культуры. Значит, и наш процент должен вырасти.
Алексей гнал от себя дурные мысли, но ему всё больше становилось как-то не по себе от этого разговора. Жажда стала невыносимой, и он поднялся.
– Есть ложиться спать! – Было слышно, что Слежанков широко улыбается. – Спокойной ночи!
На самом деле он не торопился. Настроение было приподнятое. Он получил точный пас, ворота пусты, ему осталось только ударить по мячу. Вратарь не дотянется. А если попробует, что ж, поедет домой, как депортированный. Условия контракта этот вариант не исключают. Дым сигареты попал Семёну Константиновичу в глаза, и он пропустил первый разрыв многоцветного салюта, посвящённого дню этого маленького городка. «Опять, – подумал Слежанков, – ограничения массовых развлечений и опять салют».
– Курение на балконе – уголовное преступление, – услышал он у себя за спиной.
– Кто бы говорил мне о преступлениях, – ответил Семён Константинович Станкевичу, не оглядываясь. – Не думал тебя разбудить, был уверен, что до утра не поднимешься.
– Сон алкоголика краток и тревожен. Что сказал Тимур?
– Тимур ошарашен, озадачен и, как водится в таких случаях, сказал, что подумает. Хотя, что теперь думать. Или сам поедет за национальной премией, или его повезут, как злостного нарушителя правил регистрации. После эпохальных перемен за трудовыми мигрантами не так жёстко надзирают, как в лучшие времена, но десять лет без регистрации – перебор.
– Повезут?
– Угу, в наручниках, – кивал головой Слежанков, любуясь салютом и смакуя семилетний сингл молт. – Хороший виски! Это нормально, что коньяк напоминает?
– Дилетантам всегда так кажется, – ответил Алексей, не подумав, и пояснил, – все крепкие напитки в своём развитии стремятся к коньяку, как к идеалу. Дубовая древесина при выдержке многие их качества нивелирует, уравнивает.
И Семёну Константиновичу на самое дно души гулко плюхнулась фраза: «Ах ты, сучонок!» В голос же он произнёс:
– О, как! Надо запомнить, блесну где-нибудь, – и после очередной вспышки Слежанков добавил, – давай ещё по чуть-чуть за разрешение вопроса, и спать!
И салют кончился.
На следующее утро Слежанков чуть свет уехал в соседний городок. Ему загорелось первому поздравить с днём рождения Ирину Викторовну Ширвильд, бесстрастную и прекрасную, как Снежная Королева. Их первая встреча была посвящена судьбе Алексея Станкевича, при других встречах с ней Семён Константинович о нём просто забывал, наслаждаясь её обществом. Однажды ему показалось, что она глядит на него с интересом, и он самонадеянно воспылал. Причём огонь этот был не вульгарным. Семён Константинович представил себя с ней в храме и под венцом. «Мальчишка!» – говорил он одобрительно сам себе. Сейчас он поставит свою машину перед её воротами, поздравит, преподнесёт цветы и по совету ещё одного генерала, а они умеют экономить на подарках, коллекционную бутылку Шато Пап Клеман последнего урожая двадцатого века и скажет, что главный подарок вечером. «Ирина Викторовна, у вас есть любимый ресторан в Москве? Тогда приглашаю в… И так далее. С кольцами торопиться не буду».
Раздался звонок, это был Терентьев, местный коллега.
– Ну что? – без предисловий начал Семён Константинович.
– Всё отлично! Русская, фамилия от первого мужа. Ночевали дома, она и дочь, сейчас завтракает одна, на службу поедет минут через двадцать. Успеваете? Если нет, можно будет переезд закрыть, чтоб не упорхнула. Там тогда и встретите.
– Не надо, спасибо, успеваю. Возле дома пост снимай, а на переезде оставь, пока мы в сторону города не проедем. Ок?
– Так точно. Ок!
Ирина Викторовна так была поражена появлением своего нового поклонника, что на мгновение даже потеряла лицо, помолодела. Из Снежной Королевы превратилась вдруг в окрылённую неожиданным комплиментом секретаря комсомольской организации какого-нибудь института конца восьмидесятых. Конечно, спустя всего мгновение она справилась с собой, но улыбка уже не сходила с её губ.
