— Сюрприз, — сказал он. — Думал, меня так легко убить? Я же Негор Вадимегорович, мать вашу.
Я вскочил, выхватил топор. Не успел. Он ударил первым — какая-то абсурдная энергия вырвалась из его ладони и попала мне в грудь. Я отлетел к дереву, но тут же встал. Кровь сочилась изо рта, из носа, из ушей — даже сквозь костюм проступали красные пятна. Негор удивлённо поднял бровь:
— Ого, ты крепкий. Обычно после такого даже драконы не встают.
Но я не сдавался. Нащупал амулет, который дал Архангельский, и активировал его. Тело наполнилось теплом, раны начали затягиваться. Регенерация работала на полную. Я рванул в сторону — раз! — ушёл от следующей атаки. Два! — перекатился за кусты. Три! — скрылся в густой лесополосе на краю парка.
Негор потерял меня из виду. Я затаился среди деревьев, сливаясь с тенями. Моя мана зашкаливала, он не мог меня почувствовать. Достал из-за пояса последний козырь — **Стрелу возмездия**. Это заклинание требовало много сил, но я был готов.
Сконцентрировался, прошептал слова. Призрачный лук появился в руках, тетива натянулась, и стрела сорвалась. Она пронеслась сквозь лес, оставляя за собой светящийся след, и ударила прямо в место, где стоял Негор. Ударная волна разметала листву, вырвала несколько деревьев с корнем.
Я выглянул. Негор стоял на том же месте, но его окружал полупрозрачный щит. Трещины побежали по защите, он пошатнулся, но устоял. Однако и его достало — на щеке появилась царапина, из которой сочилась всё та же кипящая кровь.
— Неплохо, — признал он, вытирая лицо. — Но я уже регенерирую.
И правда, царапина затянулась на глазах. Я понял: просто так его не взять. Нужно что-то более серьёзное. Но пока я думал, Негор щёлкнул пальцами, и из-за деревьев вылетел дракон, а из кустов полезли тигры с блёстками.
— Ловите его, — лениво приказал Негор. — Живым или мёртвым, мне без разницы.
Я выругался и побежал дальше в лес. Тигры гнались за мной, дракон сверху поливал оранжевым пламенем. Но я — убийца абсурда, и просто так не сдамся. Бой продолжается.
Я — Рон Продеркин. Убийца абсурда. И это мой последний бой.
Тигры и дракон загнали меня в глубь леса, но я оторвался от них, используя остатки маны. Негор стоял на поляне, спокойный, как удав. Он даже не двигался — ждал. Знал, что я вернусь. Гордость не позволяла мне сбежать.
— Последний танец, — прошептал я и активировал **импульс скорости стрелы**.
Тело наполнилось энергией, я разогнался до предела — звуковая скорость, быстрее артефакт уже не позволял. Воздух взорвался хлопком, деревья вокруг погнуло ударной волной. Я соединил эту скорость с топором и заорал:
— **ШКВАЛ ДУШ!**
Я начал махать топором с такой частотой, что лезвие превратилось в размытое пятно. Вокруг меня закрутился настоящий ураган — моя самая разрушительная техника. Ветер с корнями вырывал деревья, земля трескалась, камни превращались в пыль. В радиусе километра всё превратилось в выжженную пустошь. Ни одного дерева, ни одного куста — только гладкая, словно отполированная земля.
Я остановился, тяжело дыша. Посмотрел на Негора.
Он стоял. Чуть поцарапанный. На его лице застыло удивление.
— Ого, — сказал он. — А ты действительно силён. Почти задел меня.
Почти. Это слово прозвучало как приговор. Вся моя мощь, вся ярость — всего лишь "почти".
Я даже не успел среагировать. Негор поднял руку, и огромный кусок земли — целый пласт диаметром метров пятьдесят — оторвался от поверхности. Он держал его над головой, как пушинку. Я оценил вес — тонн пять тысяч, не меньше.
— Держи, — равнодушно сказал он и метнул эту глыбу в меня.
Удар был чудовищным. Я даже не попытался уклониться — бессмысленно. Земляная масса накрыла меня, размазав по пустоши. Боль пронзила каждую клетку, а потом исчезла — вместе с половиной тела.
Я лежал в луже собственной крови, глядя в небо. Ног не было. Левой руки тоже. Только правая ещё сжимала топор, но пальцы уже слабели. Кровь сочилась отовсюду, смешиваясь с пылью.
Надо мной навис Негор. Он смотрел без злорадства, скорее с любопытством.
— Ну что, убийца, — спросил он. — Доволен?
Я попытался улыбнуться. Получилось криво, сквозь кровавые пузыри на губах.
— Ха... хаха... — выдохнул я. — Я действительно проиграл.
Гордость сыграла со мной злую шутку. Ещё после первого раунда, когда он удивился моей живучести, разум шептал: "Уходи. Ты не справишься". Но я не послушал. Решил, что смогу. Что мои техники, моя мана, моё упрямство победят этот абсурд.
Глупец.
Негор наклонился, выдернул топор из моей ослабевшей руки. Покрутил в пальцах.
— Хорошая вещь, — заметил он. — Жаль, что против абсурда бесполезна.
Я смотрел в небо. Оно было чистым, без облаков. Никаких яиц улиток, никаких светящихся груш. Просто обычное небо. Хорошее небо для смерти.
— Передай... Архангельскому... — прохрипел я. — Что я... старался...
— Обязательно, — кивнул Негор. — Ты был достойным противником, Рон. Для убийцы абсурда ты справился отлично.
Я закрыл глаза. Последняя мысль была странной: "А оранжевый кефир... на вкус-то неплох..." И тьма.
Негор постоял надо мной ещё минуту, потом щёлкнул пальцами. Из ниоткуда появилась бабушка с ведром.
— Внучек, это кто?
— Да так, — махнул рукой Негор. — Гость неудачливый. Забери артефакты, а тело... пусть дракон сожжёт. С почестями.
— Осподи, — вздохнула бабушка, — опять уборка.
А я, Рон Продеркин, убийца абсурда, лежал на выжженной земле и медленно превращался в часть этой самой абсурдной реальности, которую так хотел уничтожить. Ирония судьбы.
Перед тем как тьма окончательно поглотила сознание, перед глазами Рона Продеркина пронеслась вся его жизнь. Короткая, жестокая, полная боли — но его собственная.
Он родился в аду. Не в переносном смысле, а в самом настоящем — в промышленном районе города, где небо вечно затянуто смогом, где дети умирают от голода, а взрослые — от отчаяния. Район называли "Дном", и это было слишком мягкое название. Здесь люди жили в картонных коробках, ели отбросы с помойки и мечтали только об одном — чтобы день поскорее закончился.
Рон был самым младшим в семье из семи человек. Отец спился и замёрз зимой в канаве, мать работала на трёх работах, но денег всё равно не хватало. Его старшие братья и сёстры умерли от болезней — одному за другим. Остался только Рон и младшая сестрёнка Лена, которую он любил больше жизни.
Над Роном издевались все. Соседи — за то, что он тощий и вечно голодный. Сверстники — за то, что не умеет драться. Даже те, кому он пытался помочь, смеялись ему в лицо. В школе (которую он посещал урывками) учителя ставили его в угол за неуспеваемость, хотя он просто не мог есть неделями и думал только о том, где раздобыть еду для сестры.
В двенадцать лет он пошёл работать в горы. Там, в каменоломнях за городом, люди рубили лес и дробили скалы за миску похлёбки. Работа была адской — с утра до ночи, под палящим солнцем или ледяным ветром. Но там платили. Хотя бы кормили.
Именно там, среди скал и вековых деревьев, Рон впервые взял в руки топор. Сначала он просто рубил, как все — тупо, механически, чтобы выжить. Но однажды, когда очередной "авторитет" из рабочих ударил его за то, что он слишком медленно таскал брёвна, в Роне что-то щёлкнуло. Он схватил топор и... не ударил. Он понял, что сила не в том, чтобы мстить, а в том, чтобы стать неуязвимым.
С того дня он начал учиться. Часами после работы, когда все спали, он отрабатывал удары. Рубил воздух, потом камни, потом стволы — но уже не как дровосек, а как воин. Он придумывал свои техники, давал им имена, чувствовал, как топор становится продолжением его рук.
"Кара чести" — удар, вкладывающий всю боль унижений.
"Шквал душ" — техника, рождённая из ярости за погибших близких.
"Стрела возмездия" — последний шанс, когда надежды уже нет.
Годы тренировок сделали его сильным. Очень сильным. Он мог срубить дерево одним взмахом, мог противостоять десятку вооружённых людей, мог выживать там, где другие умирали. Но сестру он не спас. Лена умерла от чахотки, когда ему было семнадцать. Он принёс ей лекарства, но было поздно.
После этого Рон поклялся, что уничтожит несправедливость мира. Любой ценой. Он стал наёмником, убийцей, тем, кого боятся. Но внутри, в самой глубине души, он оставался тем голодным мальчишкой, который мечтал только о том, чтобы сестра улыбнулась.
Когда Архангельский предложил ему убить "источник абсурда", Рон согласился не за деньги. Ему казалось, что этот Негор — воплощение всего неправильного в мире. Слишком весёлого, слишком безумного, слишком... живого. В мире, где Рон вырос, не место смеху.
Он шёл на это задание с холодной решимостью. И даже когда разум шептал после первого раунда: "Ты не справишься, уходи", гордость не позволила. Гордость — единственное, что у него осталось.
И теперь он лежит, глядя в чистое небо. Чистое. Впервые в жизни он видит такое небо — без смога, без грязи, без серости. Красивое.
"Ха... Я действительно проиграл", — прошептал он, и губы тронула слабая улыбка. Не от поражения. От того, что перед смертью он увидел небо, которого не видел никогда. Может быть, это и есть абсурд? Может быть, в этом мире всё-таки есть что-то светлое?
Тело Рона Продеркина обмякло. Глаза закрылись. На выжженной земле остался лежать человек, который прошёл через ад, стал сильным, но так и не научился главному — принимать абсурдность жизни.
Негор подошёл ближе. Посмотрел на мёртвого врага, потом на небо.
— Бабуль, — позвал он. — Ты видела?
— Чего, внучек?
— Он улыбнулся. Перед смертью.
— Осподи, — вздохнула бабушка. — Может, и правда, увидел что-то хорошее.
— Может быть, — ответил Негор. — Похороните его с топором. Он это заслужил.
Дракон подхватил тело Рона и унёс в сторону гор, где когда-то начиналась его жизнь. А на свиноферме снова зазвучала музыка, тигры заплясали, и только лёгкий ветер донёс до пердящих берёз имя, которое теперь станет легендой:
Рон Продеркин — убийца абсурда, который проиграл, но ушёл с улыбкой.
Я, Негор Вадимегорович, сидел на троне и наблюдал за жизнью свинофермы. Всё шло своим чередом: тигры блестели, берёзы пердели, бабушка варила кефир, а Вупсень с Пупсенем курили вейпы, заправленные дошираком. Но одна проблема меня беспокоила — грязь. Люди-свиньи, хоть и светились после груш, мыться не любили. Воняло на ферме так, что даже пердящие берёзы морщились.
— Надо что-то делать, — сказал я дракону. — Запах уже доходит до других миров.
— Мать, открой курс "Помойся сам", — предложил дракон. — Пусть все научатся мыться, а заодно и плавать. Два в одном.
Идея показалась гениальной. Я щёлкнул пальцами, и на главной площади вырос огромный бассейн, наполненный **мыльной водой**. Мыло было особенным — из светящихся груш, с добавлением оранжевого кефира и берёзового сока (того самого, с душком). Вода пузырилась и переливалась всеми цветами радуги.
— Внимание, жители Царства говна и палок! — объявил я через магический рупор. — Открываю курс "Помойся сам"! Все родители обязаны научить своих детей плавать и мыться. Метод простой: выбрасываете детей в воду, а они сами разберутся!
Люди-свиньи заволновались. Некоторые радостно захрюкали, другие испуганно заойкали. Но приказ есть приказ.
Первыми к бассейну подошли Правки и Синявки. Правки достали линейки, чтобы измерить глубину, а Синявки уже примерялись, как бы посильнее шмякнуть детьми об воду.
— Давай, Петрович, — крикнула одна Синявка мужу. — Кидай Ваньку! Пусть учится!
Петрович размахнулся и запулил ребёнка в бассейн. Ванька шлёпнулся в мыльную воду, пустил пузыри и... пошёл ко дну как камень. Он не умел плавать.
— Ой, тонет! — заорала мать.
— Не ссы, — успокоил я. — Мыло держит. Смотри.
И правда, Ванька не утонул. Мыльная вода была такой густой и скользкой, что даже камни в ней не тонули. Ванька болтался в пузырях, отчаянно молотя руками и ногами. Через минуту он случайно научился грести и вынырнул, весь в мыле, но счастливый.
— Мама, я моюсь! — заорал он, выплёвывая пену.
Следом полетели другие дети. Кто-то шлёпался плашмя, кто-то кувыркался, кто-то сразу начинал отчаянно барахтаться. Тех, кто "шмылял как камень", было большинство — они шли ко дну, но мыло их выталкивало обратно. Через полчаса весь бассейн кишел детьми, которые визжали, плескались и потихоньку учились держаться на плаву.
— Смотрите, они не только плавают, но и трутся друг о друга! — заметил Вупсень.
— Это они моются, дурак, — поправил Пупсень. — Мыло же кругом.
И правда, дети, барахтаясь, терлись друг о друга, смывая грязь. Вода в бассейне темнела, но мыльные пузыри продолжали сверкать.
Тигры подбежали и тоже запрыгнули в бассейн. Они начали кататься в пене, становясь ещё более блестящими. Дракон подогревал воду своим оранжевым дыханием, чтобы никто не замёрз.
Бабушка стояла у края и раздавала мочалки:
— Нате, внучата, трите спины! И за ушами не забывайте!
К концу дня все дети на свиноферме научились плавать и мыться. Они вылезали из бассейна чистые, светящиеся (груши всё ещё работали) и счастливые. Родители обнимали их, а те, кто ещё не решался, сами прыгали в воду.
— Курс "Помойся сам" прошёл успешно! — объявил я. — Теперь наша свиноферма будет не только абсурдной, но и чистой!
— А как же мы, взрослые? — спросила одна Синявка.
— Для вас завтра будет курс "Помойся сам: интенсив", — пообещал я. — С участием тигров и массажем мочалками.
Все зааплодировали. Даже пердящие берёзы одобрительно пукнули в сторону бассейна.
Вечером я сидел на троне, пил оранжевый кефир и смотрел на звёзды. Рядом лежал дракон, обёрнутый в мыльную пену (он тоже решил помыться).
— Мать, — спросил он, — а ты сам-то когда мыться будешь?
— Я король, — ответил я. — Мне абсурд позволяет быть грязным. Но вообще, после такого курса, наверное, тоже стоит. А то бабушка уже нос воротит.
И я, Негор Вадимегорович, повелитель абсурда, тоже пошёл в бассейн — купаться и пускать мыльные пузыри вместе с детьми и тиграми. Жизнь налаживалась.
После грандиозного успеха курса "Помойся сам" на свиноферме воцарилась чистота. Дети мылись и плавали как рыбы, тигры сияли блёстками, даже пердящие берёзы стали пахнуть чуть свежее (хотя душок всё равно оставался). Но, как водится в абсурдном мире, без проблем не обошлось.
Однажды утром меня разбудил странный звук — будто сотня унитазов одновременно застонала. Я выглянул из тронного зала и увидел нечто невероятное: все унитазы свинофермы выстроились в ряд и хором жаловались. Да, унитазы здесь были живые — ещё с тех пор, как я случайно оживил всю сантехнику месяц назад.
— В чём дело? — спросил я, почёсывая лысину.
Ко мне подкатился главный унитаз — белый, с золотыми ободками и печальным бачком.
— Ваше величество, — забулькал он, — мы устали! Нас слишком часто используют, неправильно чистят, а некоторые садятся на нас с ногами! Мы требуем справедливости!
И тут из портала, оставленного нефтяным конём, вышел **Директор туалетов**. Это был важный мужчина в синем костюме, с галстуком в виде ёршика и портфелем, из которого торчали рулоны туалетной бумаги. На голове у него красовалась каска с надписью "Сантехнадзор".
