В ответ раздался лишь похожий на перезвон серебряных колокольчиков смех, и тут уже мою правую ладонь сжали холодные пальчики.
— Мы тебе всё-всё расскажем, только чуточку попозже… — еще одна, словно из воздуха соткавшаяся, девочка начала ластиться ко мне, будто котенок. Она была очень похожа на первую, разве что чуть помладше — лет восьми, и я в ответ огладила ее пушистые волосы. Малышка улыбнулась и доверчиво посмотрела на меня своими огромными, чистыми глазами… Какая она все-таки… Светлая?..
И вот странные дети уже тащат меня куда-то и непрерывно что-то рассказывают… А я иду за ними, точно очарованная, и мучительно пытаюсь сообразить, что же не так… А потом мой взгляд упал на семенящие ножки девочек… Они обе были босы, но пальчики на таком холоде даже не посинели, а еще их легкие, почти кукольные ступни не оставляли следов на припорошенном снежком льду… Нет следов!!! В этот же миг мне вспомнились слова спасенной мною малышки о столкнувших ее в прорубь девочках и причудившийся слабый вхлип, когда я разорвала связь, и быстро исчезающие капли на ноже…
Это же снежницы!!! Такая пакость приходит лишь с сильными морозами и человеческое тепло для них — лучшее лакомство!
Опутавший меня морок развеялся. Я резко остановилась и, тряхнув головой, освободила руки из цепких холодных пальчиков.
— Именем Лучницы! Прочь, Мары!
Я начертила в воздухе защитную руну, и они немедля отскочили от меня на пару шагов, но тут же снова развернулись ко мне лицом. Их движения были так слаженны, что, казалось, я вижу одно существо...
— Зачем ты гонишь нас… — в голосе старшей теперь явно различалось шипение, а сама она мгновенно и страшно изменилась — кожа на лице стала серой и пористой, словно тающий по весне снег, глаза полностью выцвели, оборотившись в жуткое, отливающее белесым сиянием нечто, на протянутых ко мне худых руках выступили длинные, кривые, как у ястреба, когти.
— Ты забрала у нас добычу, а теперь не хочешь играть?! Так нечестно!!! — Младшая, изменившись как и первая, сгорбилась, точно перед прыжком. Между полуоткрытых бледных губ показались острые клыки.
— Эрка!!! — донесшийся от кромки подступающего к речке леса раскатистый могучий бас мог принадлежать только одному человеку и я улыбнулась. Снежницы по большому счету, трусливы — их добычей становятся дети да одинокие путники, так что Ирко появился как раз вовремя…
— Ты могла бы жить с нами очень-очень долго… Могла бы охотиться и никогда не стареть… — Старшая начала отступать спиной назад, по-прежнему не сводя с меня белесых глазищ, а следующая за ней бочком младшая обиженно произнесла:
— И не думай, что мы испугались твоего ручного медведя!!! Он ведь даже не зверь, а так… Полукровка!
В следующий миг мне заложило уши от пронзительного визга — снежницы исчезли, рассыпавшись мелкой поземкой, а я, почувствовав, что ноги меня не держат, опустилась прямо на лед. Снежницам удалось завести меня на середину реки, и теперь передо мною маячил черный провал полыньи. Еще бы шагов двадцать-двадцать пять — и конец…
— Эрка... Лапушка… — Подоспевший Ирко опустился подле меня на колени, заглянул в глаза. — Ты как?
— Так себе… — я понимала, что снежниц он видеть не мог, разве что заметил вокруг меня белесую дымку, но по-прежнему не отрывала взгляд от полыньи, потому что перед глазами словно наяву стояла картина. Молодая женщина, засидевшись у родни спешит из Выселок к Дорвашу и маленькому сыну и на этом самом месте встречается со снежницами… И вся разница между мною и давно сгинувшей поселянкой состоит в том, что мне все же удалось скинуть морок, а мать Ирко очнулась лишь в ледяной воде… Я поежилась…
— Как ты здесь очутился, Ирко?
Муж погладил меня по холодной щеке. Посмотрел в глаза.
— Тебя так долго не было, я забеспокоился. Решил по твоим следам в Выселки пойти — думал, либо по дороге встречу, либо узнаю, что случилось… Ты из-за дочки Роско так задержалась? Что с ней?
— С девочкой уже все будет хорошо — к ней снежницы привязались, да только я их отвадила, а теперь вот думаю… — Замолчав, я вновь посмотрела на полынью, на Ирко, но потом все же решилась. — Твоя мать, Ирко… Я думаю, что она не просто так утонула — ее снежницы сгубили…
Ирко немного отстранился и ошарашено посмотрел на меня.
— Почему ты так решила, Эрка?
— Потому что я их тут видела — они, видно, в этих местах давно охотятся…
Услышавший мои слова Ирко опустил голову, его широкие плечи поникли…
— Отец, сколько я себя помню, всегда переживал из-за матери. Он считал себя виноватым.
— Из-за того что не встретил? — я взяла Ирко за руку, уже пожалев, что завела этот разговор, тем самым растравив его старую рану, но муж в ответ лишь отрицательно покачал головой…
— Не только поэтому… Отец думал, что причина в нем самом. — И тут он, решительно тряхнув головой, встал, и помог подняться мне…
— Хватит нам на снегу сидеть. Ты и так уже холодная, как ледышка.
Я послушно пошла за ним, благоразумно умолчав о том, что на прощание мне сказала ледяная нежить… Вряд ли снежницы врали, а теперь еще и странное признание Ирко… Я могла сколько угодно посмеиваться над полянцами, но от услышанного сегодня просто так отмахнуться и забыть уже не могла, да только свою догадку мне следовало всё-таки проверить…
Почти во всех гуляющих по Ирию сказках и легендах перевертыши боятся серебра и даже не могут к нему прикоснуться, так как лунный металл немедля оставит на их руках ожоги. Большинство людей этому верят и даже не представляют, что настоящий волколак или бэр, если ему дать серебряные монеты, вначале пересчитает деньги, а потом с удовольствием сгребёт их в свой кошель, даже не поморщившись…
Но вот носить серебряные украшения перевертыши действительно не будут — от длительного соприкосновения с серебром у них на коже появится раздражение наподобие крапивницы, но самое главное даже не это, а то, что попавшая на серебро кровь оборотней сворачивается иначе, чем людская, и по-другому меняет цвет…
Припомнив, все, что рассказывала мне Нарсия, я через несколько дней, когда все немного улеглось, бросила на свой нож легкий заговор от чужих рук, а вечером, смешивая и растирая мяту с шалфеем для примочек, попросила Ирко мелко измельчить кору белой ивы, снимающей как жар, так и воспаления в суставах. Работы всего ничего — правильно высушенная кора под ножом сама крошится… Ирко согласился, подошел к столу, но едва успел сделать пару движений ножом, как заговор сработал и серебряное лезвие порезало ему запястье… Ирко тихо выругался и выронил нож, а я, увидев хлынувшую потоком кровь, испугалась — ведь калечить его я не хотела.
— Покажи, Ирко… — отставив работу в сторону, я тут же шагнула к мужу. Кровь из руки щедро окропила не только лезвие и кору, но и сам стол, и я, бросив мимолетный взгляд на нож, едва не застонала — кровь, попавшая на лезвие, свертывалась прямо на глазах, превращаясь в гагатово-чёрные потёки… Но все равно — кем бы ни был на самом деле Ирко, мое любопытство не должно его искалечить! Подавив внутреннюю дрожь, я промыла и перебинтовала глубокий порез, а Ирко, коснувшись, повязки, произнес, точно оправдываясь:
— Не знаю, как так вышло, Эрка. Нож словно бы в руках крутнулся…
— Все мы когда-нибудь режемся, — я прижалась к мужу, чувствуя себя последней негодяйкой. Занятый оглаживанием моих кос Ирко даже не взглянул на лезвие…
Этим вечером я никак не могла уснуть, лишь ворочалась сбоку на бок, а когда набравшая силу луна залила своим призрачным светом лес, и вовсе встала. Оделась, заварила чабрец, и, захватив кружку с отваром, вышла на запорошенное снегом крыльцо. Сегодня неожиданно потеплело — иней сошел с деревьев без следа, и они окружили наш дом чёрными стражами… Грея руки о глиняную кружку, я долго смотрела на них, на плывущую по небу круглую луну. Говорят, что в полнолуние мучаются ощутившие в себе зверя перевертыши, но сегодня Ирко после постельных ласк спит, как убитый, а я — маюсь… И есть из-за чего…
Я отпила из кружки, вздохнула… Что ж, в этот раз оказалось, что дыма без огня не бывает, разрозненные куски мозаики сложились в цельную картину, но разве Ирко и Дорваш стали из-за этого чудовищами?
Дорваш, старый, замкнувшийся в себе бэр, ошибочно решивший, что жена, узнав о нем правду, наложила на себя руки, и весь остаток жизни грызущий сам себя из-за этого?..
А Ирко, способный вместить в своем действительно большом сердце столько доброты?.. Полукровки чаще всего не могут менять облик, но даже если бы это и произошло, разве оборотился бы мой Ирко в хищного зверя?.. В глазах толпы — без сомнений, но не для меня…
Этой ночью я многое осознала и поняла. Поняла одиночество Ирко и его тоску, его вынужденную нелюдимость, его затаенный страх… И решила, что ничего не скажу ему о своем открытии — если он когда-нибудь решится поведать мне свою тайну, то сделает это сам. В конце концов, я тоже не рассказываю ему всей правды о себе и своей семье… А еще я теперь никогда не потащу его в город, в котором ему так плохо и неуютно…
— Горюшко ты мое… Замерзнешь ведь. — Я, задумавшись, не заметила, как позади скрипнула дверь, и на крыльцо вышел Ирко. Он накинул мне на плечи прихваченный из сеней кожух.
Я, по-прежнему глядя на черные деревья, сказала как можно более спокойным тоном.
— Ну, ты ведь меня согреешь, разве не так? — муж, оценив шутку, тут же выразительно фыркнул у меня над ухом, но потом тихо и серьёзно заметил:
— Пообещай, что в Выселки без меня ни ногой. Вдруг снежницы опять тебя по дороге встретят?
— Нет… — я отрицательно качнула головой. — Прабабка говорила, что если у них на определенном месте охота хотя бы раз сорвалась, то они уходят навсегда... Она была настоящей ворожеей и никогда не ошибалась, не то, что я… Я ведь даже не сообразила сразу, кто передо мной…
Ирко привлек меня к себе, обнял за плечи.
— Глупости говоришь. Сколько лет тебе и сколько твоей прабабке было?.. Ты уже и сейчас травница хорошая, и дочку Роско спасла, а все остальное еще приложится — не переживай…
Воспоминание о Нарсии растравило душу, и я тяжело вздохнула.
— Мне её очень не хватает, Ирко… Ее голоса, ее советов… А если б ты слышал, как она ругалась…
— Ну, о том, как твоя прабабка умела браниться, Кветка нам с отцом как-то уже поведала… — хмыкнул мне в затылок Ирко, и я невольно улыбнулась ему в ответ…
Я с усилием отогнала воспоминания и огляделась — вечерело, за окном по-прежнему лил дождь, и из-за этого в горнице стало сумрачно. Сгустившуюся мглу не могли разогнать даже свечи, которые амэнцы, разыгрывающие уже непонятно какую по счету партию в карты, водрузили на стол. Остальные теперь либо дремали, либо проверяли оружие, но Олдера нигде не было видно, и я поняла, что как только дождь чуть-чуть уймется, их гостевание в моей хате закончится… Вот только для меня это станет лишь началом новых бед — мне, скорее всего, придется идти с ними, указывая дорогу в непроходимой чаще. И о том, чтобы взбрыкнуть или попытаться схитрить, даже речи быть не может. Колдун вкупе с эмпатом быстро разгадают возможный обман, а меня за непокорство ждет смерть, и вряд ли она будет легкой… Впрочем, смерть ждет меня в любом случае. Как говорят, куда ни кинь — всюду клин…
Слова Антара дали мне некую надежду, но теперь отведенное на ожидание время текло между пальцев, словно вода, и каждая капля уменьшала и без того призрачную возможность на спасение… Что же делать?
Задумавшись, я снова прикрыла глаза и привычно закусила нижнюю губу. Может, ещё раз попроситься на улицу? Я веду себя тише затаившейся от кошки мыши, и теперь от меня вряд ли ожидают подвоха. Если сопровождающим будет не Антар, то возможно…
— Из-за дождя здесь сыро стало… Ты не замерзла?
— Нет. — Я исподлобья зыркнула на так некстати прервавшего мои размышления Ильмарка, но тому все было, как с гуся вода. Он улыбнулся и, устроившись рядом, попытался сунуть мне в руки флягу.
— Здесь вино. Действительно хорошее — попробуй…
Вместо ответа я еще сильнее закусила губу. Ему что, сегодняшнего происшествия на поляне мало было? Или этот амэнец решил последовать глумливому совету товарищей и неуклюже скопировал Антара?.. Вот же… Головой о дерево стукнутый!
Ильмарку все же удалось вложить флягу в мои ладони, но руки после этого он не убрал, и его пальцы тут же крепко сжали мои.
— Не сердись лесовичка… На поляне я действительно не сдержался… — Амэнец снова улыбнулся, тряхнул головой… В этот миг он был передо мною, как на ладони. Яркие карие глаза, темно-русые, с золотым проблеском волосы, правильные черты… Вот только красота эта с душком — молодой и наглый амэнец слишком привык получать от жизни все, что захочет, а потому не признавал отказов даже в малейшем…
Между тем пальцы Ильмарка вновь неспешно огладили мои.
— Ты особенная, и совсем не похожа на других крестьянок: тонкая, белокожая, точно солнце тебя не касалось, и глаза у тебя, словно осенние озера…
Интересно, сколько раз и скольким девушкам он уже это говорил? Вот и сейчас речь ведёт, как по писаному — и волосы у меня густые, и пальцы тонкие, словно у знатной, — мне бы очень пошли серебряные кольца с узором в виде виноградной лозы, и серьги… Капельки из горного хрусталя…
С которых он наверняка не удосужился даже кровь стереть!.. Почувствовав, как от слов Ильмарка внутри у меня поднимается черная, кипящая волна гнева, я вскинула голову, собираясь резким ответом осадить обнаглевшего амэнца, но тут меня словно бы Предки под бок толкнули, а ускользнувшая нить размышлений вспыхнула путеводной вехой. Вот она, долгожданная возможность!!! И пусть этот амэнский кобель по-прежнему считает себя неотразимым, а меня — темной дикаркой, которую можно подкупить блестящей мишурой да лживыми нежностями… Мне же лучше!..
— Прекрати! — прошипела я гадюкой, и амэнец на миг отшатнулся, а я продолжила злым, торопливым шёпотом.
— Я честная вдова, а не девка гулящая, чтобы меня при всех позорить. Разве можно на людях… — Возмущенно фыркнув, я замолчала, а Ильмарк растеряно хлопнул глазами… Впрочем, замешательство его продолжилось лишь пару мгновений, а потом он вновь придвинулся ко мне и горячо зашептал.
— У меня и в мыслях такого не было, лесовичка… Но признайся — ты устала от одиночества, да и глазами сверкаешь так, что сразу ясно, что я тебе не безразличен… И, поверь, в отличие от всяких сельских увальней, я знаю, как надо обращаться с женщинами. Со мною тебе будет хорошо и сладко, да и подарками я не обижу… Вот только где бы нам остаться с глазу на глаз?
Я опустила голову, чтобы скрыть дрогнувшую на губах улыбку — из-за непомерного самомнения Ильмарк сам шагнул в простейшую ловушку, и теперь мне осталось лишь осторожно затянуть петлю.
— Выведи меня в баньку за домом — там нас не потревожат… Но перед этим захвати из кладовой маленький кувшинчик с синей глазурью у горла — он в углу второй полки стоит…
Амэнец перестал оглаживать мои руки, и его ладонь змеёю скользнула по моей щеке — меня едва не передёрнуло.
— Хорошо… А что в кувшине, лесовичка?
Вполне закономерный вопрос, но ответ, котрый полностью устроит амэнца, уже крутился у меня на языке.
— Питьё на Праздник Трав — с ним и сил больше, и ласки слаще… — соврала я, не моргнув глазом, а Ильмарк, шепнув напоследок: «Я мигом!» оставил меня в покое и направился потрошить кладовую.
— Мы тебе всё-всё расскажем, только чуточку попозже… — еще одна, словно из воздуха соткавшаяся, девочка начала ластиться ко мне, будто котенок. Она была очень похожа на первую, разве что чуть помладше — лет восьми, и я в ответ огладила ее пушистые волосы. Малышка улыбнулась и доверчиво посмотрела на меня своими огромными, чистыми глазами… Какая она все-таки… Светлая?..
И вот странные дети уже тащат меня куда-то и непрерывно что-то рассказывают… А я иду за ними, точно очарованная, и мучительно пытаюсь сообразить, что же не так… А потом мой взгляд упал на семенящие ножки девочек… Они обе были босы, но пальчики на таком холоде даже не посинели, а еще их легкие, почти кукольные ступни не оставляли следов на припорошенном снежком льду… Нет следов!!! В этот же миг мне вспомнились слова спасенной мною малышки о столкнувших ее в прорубь девочках и причудившийся слабый вхлип, когда я разорвала связь, и быстро исчезающие капли на ноже…
Это же снежницы!!! Такая пакость приходит лишь с сильными морозами и человеческое тепло для них — лучшее лакомство!
Опутавший меня морок развеялся. Я резко остановилась и, тряхнув головой, освободила руки из цепких холодных пальчиков.
— Именем Лучницы! Прочь, Мары!
Я начертила в воздухе защитную руну, и они немедля отскочили от меня на пару шагов, но тут же снова развернулись ко мне лицом. Их движения были так слаженны, что, казалось, я вижу одно существо...
— Зачем ты гонишь нас… — в голосе старшей теперь явно различалось шипение, а сама она мгновенно и страшно изменилась — кожа на лице стала серой и пористой, словно тающий по весне снег, глаза полностью выцвели, оборотившись в жуткое, отливающее белесым сиянием нечто, на протянутых ко мне худых руках выступили длинные, кривые, как у ястреба, когти.
— Ты забрала у нас добычу, а теперь не хочешь играть?! Так нечестно!!! — Младшая, изменившись как и первая, сгорбилась, точно перед прыжком. Между полуоткрытых бледных губ показались острые клыки.
— Эрка!!! — донесшийся от кромки подступающего к речке леса раскатистый могучий бас мог принадлежать только одному человеку и я улыбнулась. Снежницы по большому счету, трусливы — их добычей становятся дети да одинокие путники, так что Ирко появился как раз вовремя…
— Ты могла бы жить с нами очень-очень долго… Могла бы охотиться и никогда не стареть… — Старшая начала отступать спиной назад, по-прежнему не сводя с меня белесых глазищ, а следующая за ней бочком младшая обиженно произнесла:
— И не думай, что мы испугались твоего ручного медведя!!! Он ведь даже не зверь, а так… Полукровка!
В следующий миг мне заложило уши от пронзительного визга — снежницы исчезли, рассыпавшись мелкой поземкой, а я, почувствовав, что ноги меня не держат, опустилась прямо на лед. Снежницам удалось завести меня на середину реки, и теперь передо мною маячил черный провал полыньи. Еще бы шагов двадцать-двадцать пять — и конец…
— Эрка... Лапушка… — Подоспевший Ирко опустился подле меня на колени, заглянул в глаза. — Ты как?
— Так себе… — я понимала, что снежниц он видеть не мог, разве что заметил вокруг меня белесую дымку, но по-прежнему не отрывала взгляд от полыньи, потому что перед глазами словно наяву стояла картина. Молодая женщина, засидевшись у родни спешит из Выселок к Дорвашу и маленькому сыну и на этом самом месте встречается со снежницами… И вся разница между мною и давно сгинувшей поселянкой состоит в том, что мне все же удалось скинуть морок, а мать Ирко очнулась лишь в ледяной воде… Я поежилась…
— Как ты здесь очутился, Ирко?
Муж погладил меня по холодной щеке. Посмотрел в глаза.
— Тебя так долго не было, я забеспокоился. Решил по твоим следам в Выселки пойти — думал, либо по дороге встречу, либо узнаю, что случилось… Ты из-за дочки Роско так задержалась? Что с ней?
— С девочкой уже все будет хорошо — к ней снежницы привязались, да только я их отвадила, а теперь вот думаю… — Замолчав, я вновь посмотрела на полынью, на Ирко, но потом все же решилась. — Твоя мать, Ирко… Я думаю, что она не просто так утонула — ее снежницы сгубили…
Ирко немного отстранился и ошарашено посмотрел на меня.
— Почему ты так решила, Эрка?
— Потому что я их тут видела — они, видно, в этих местах давно охотятся…
Услышавший мои слова Ирко опустил голову, его широкие плечи поникли…
— Отец, сколько я себя помню, всегда переживал из-за матери. Он считал себя виноватым.
— Из-за того что не встретил? — я взяла Ирко за руку, уже пожалев, что завела этот разговор, тем самым растравив его старую рану, но муж в ответ лишь отрицательно покачал головой…
— Не только поэтому… Отец думал, что причина в нем самом. — И тут он, решительно тряхнув головой, встал, и помог подняться мне…
— Хватит нам на снегу сидеть. Ты и так уже холодная, как ледышка.
Я послушно пошла за ним, благоразумно умолчав о том, что на прощание мне сказала ледяная нежить… Вряд ли снежницы врали, а теперь еще и странное признание Ирко… Я могла сколько угодно посмеиваться над полянцами, но от услышанного сегодня просто так отмахнуться и забыть уже не могла, да только свою догадку мне следовало всё-таки проверить…
Почти во всех гуляющих по Ирию сказках и легендах перевертыши боятся серебра и даже не могут к нему прикоснуться, так как лунный металл немедля оставит на их руках ожоги. Большинство людей этому верят и даже не представляют, что настоящий волколак или бэр, если ему дать серебряные монеты, вначале пересчитает деньги, а потом с удовольствием сгребёт их в свой кошель, даже не поморщившись…
Но вот носить серебряные украшения перевертыши действительно не будут — от длительного соприкосновения с серебром у них на коже появится раздражение наподобие крапивницы, но самое главное даже не это, а то, что попавшая на серебро кровь оборотней сворачивается иначе, чем людская, и по-другому меняет цвет…
Припомнив, все, что рассказывала мне Нарсия, я через несколько дней, когда все немного улеглось, бросила на свой нож легкий заговор от чужих рук, а вечером, смешивая и растирая мяту с шалфеем для примочек, попросила Ирко мелко измельчить кору белой ивы, снимающей как жар, так и воспаления в суставах. Работы всего ничего — правильно высушенная кора под ножом сама крошится… Ирко согласился, подошел к столу, но едва успел сделать пару движений ножом, как заговор сработал и серебряное лезвие порезало ему запястье… Ирко тихо выругался и выронил нож, а я, увидев хлынувшую потоком кровь, испугалась — ведь калечить его я не хотела.
— Покажи, Ирко… — отставив работу в сторону, я тут же шагнула к мужу. Кровь из руки щедро окропила не только лезвие и кору, но и сам стол, и я, бросив мимолетный взгляд на нож, едва не застонала — кровь, попавшая на лезвие, свертывалась прямо на глазах, превращаясь в гагатово-чёрные потёки… Но все равно — кем бы ни был на самом деле Ирко, мое любопытство не должно его искалечить! Подавив внутреннюю дрожь, я промыла и перебинтовала глубокий порез, а Ирко, коснувшись, повязки, произнес, точно оправдываясь:
— Не знаю, как так вышло, Эрка. Нож словно бы в руках крутнулся…
— Все мы когда-нибудь режемся, — я прижалась к мужу, чувствуя себя последней негодяйкой. Занятый оглаживанием моих кос Ирко даже не взглянул на лезвие…
Этим вечером я никак не могла уснуть, лишь ворочалась сбоку на бок, а когда набравшая силу луна залила своим призрачным светом лес, и вовсе встала. Оделась, заварила чабрец, и, захватив кружку с отваром, вышла на запорошенное снегом крыльцо. Сегодня неожиданно потеплело — иней сошел с деревьев без следа, и они окружили наш дом чёрными стражами… Грея руки о глиняную кружку, я долго смотрела на них, на плывущую по небу круглую луну. Говорят, что в полнолуние мучаются ощутившие в себе зверя перевертыши, но сегодня Ирко после постельных ласк спит, как убитый, а я — маюсь… И есть из-за чего…
Я отпила из кружки, вздохнула… Что ж, в этот раз оказалось, что дыма без огня не бывает, разрозненные куски мозаики сложились в цельную картину, но разве Ирко и Дорваш стали из-за этого чудовищами?
Дорваш, старый, замкнувшийся в себе бэр, ошибочно решивший, что жена, узнав о нем правду, наложила на себя руки, и весь остаток жизни грызущий сам себя из-за этого?..
А Ирко, способный вместить в своем действительно большом сердце столько доброты?.. Полукровки чаще всего не могут менять облик, но даже если бы это и произошло, разве оборотился бы мой Ирко в хищного зверя?.. В глазах толпы — без сомнений, но не для меня…
Этой ночью я многое осознала и поняла. Поняла одиночество Ирко и его тоску, его вынужденную нелюдимость, его затаенный страх… И решила, что ничего не скажу ему о своем открытии — если он когда-нибудь решится поведать мне свою тайну, то сделает это сам. В конце концов, я тоже не рассказываю ему всей правды о себе и своей семье… А еще я теперь никогда не потащу его в город, в котором ему так плохо и неуютно…
— Горюшко ты мое… Замерзнешь ведь. — Я, задумавшись, не заметила, как позади скрипнула дверь, и на крыльцо вышел Ирко. Он накинул мне на плечи прихваченный из сеней кожух.
Я, по-прежнему глядя на черные деревья, сказала как можно более спокойным тоном.
— Ну, ты ведь меня согреешь, разве не так? — муж, оценив шутку, тут же выразительно фыркнул у меня над ухом, но потом тихо и серьёзно заметил:
— Пообещай, что в Выселки без меня ни ногой. Вдруг снежницы опять тебя по дороге встретят?
— Нет… — я отрицательно качнула головой. — Прабабка говорила, что если у них на определенном месте охота хотя бы раз сорвалась, то они уходят навсегда... Она была настоящей ворожеей и никогда не ошибалась, не то, что я… Я ведь даже не сообразила сразу, кто передо мной…
Ирко привлек меня к себе, обнял за плечи.
— Глупости говоришь. Сколько лет тебе и сколько твоей прабабке было?.. Ты уже и сейчас травница хорошая, и дочку Роско спасла, а все остальное еще приложится — не переживай…
Воспоминание о Нарсии растравило душу, и я тяжело вздохнула.
— Мне её очень не хватает, Ирко… Ее голоса, ее советов… А если б ты слышал, как она ругалась…
— Ну, о том, как твоя прабабка умела браниться, Кветка нам с отцом как-то уже поведала… — хмыкнул мне в затылок Ирко, и я невольно улыбнулась ему в ответ…
Глава 3. ПЕПЕЛ И СТАЛЬ
Я с усилием отогнала воспоминания и огляделась — вечерело, за окном по-прежнему лил дождь, и из-за этого в горнице стало сумрачно. Сгустившуюся мглу не могли разогнать даже свечи, которые амэнцы, разыгрывающие уже непонятно какую по счету партию в карты, водрузили на стол. Остальные теперь либо дремали, либо проверяли оружие, но Олдера нигде не было видно, и я поняла, что как только дождь чуть-чуть уймется, их гостевание в моей хате закончится… Вот только для меня это станет лишь началом новых бед — мне, скорее всего, придется идти с ними, указывая дорогу в непроходимой чаще. И о том, чтобы взбрыкнуть или попытаться схитрить, даже речи быть не может. Колдун вкупе с эмпатом быстро разгадают возможный обман, а меня за непокорство ждет смерть, и вряд ли она будет легкой… Впрочем, смерть ждет меня в любом случае. Как говорят, куда ни кинь — всюду клин…
Слова Антара дали мне некую надежду, но теперь отведенное на ожидание время текло между пальцев, словно вода, и каждая капля уменьшала и без того призрачную возможность на спасение… Что же делать?
Задумавшись, я снова прикрыла глаза и привычно закусила нижнюю губу. Может, ещё раз попроситься на улицу? Я веду себя тише затаившейся от кошки мыши, и теперь от меня вряд ли ожидают подвоха. Если сопровождающим будет не Антар, то возможно…
— Из-за дождя здесь сыро стало… Ты не замерзла?
— Нет. — Я исподлобья зыркнула на так некстати прервавшего мои размышления Ильмарка, но тому все было, как с гуся вода. Он улыбнулся и, устроившись рядом, попытался сунуть мне в руки флягу.
— Здесь вино. Действительно хорошее — попробуй…
Вместо ответа я еще сильнее закусила губу. Ему что, сегодняшнего происшествия на поляне мало было? Или этот амэнец решил последовать глумливому совету товарищей и неуклюже скопировал Антара?.. Вот же… Головой о дерево стукнутый!
Ильмарку все же удалось вложить флягу в мои ладони, но руки после этого он не убрал, и его пальцы тут же крепко сжали мои.
— Не сердись лесовичка… На поляне я действительно не сдержался… — Амэнец снова улыбнулся, тряхнул головой… В этот миг он был передо мною, как на ладони. Яркие карие глаза, темно-русые, с золотым проблеском волосы, правильные черты… Вот только красота эта с душком — молодой и наглый амэнец слишком привык получать от жизни все, что захочет, а потому не признавал отказов даже в малейшем…
Между тем пальцы Ильмарка вновь неспешно огладили мои.
— Ты особенная, и совсем не похожа на других крестьянок: тонкая, белокожая, точно солнце тебя не касалось, и глаза у тебя, словно осенние озера…
Интересно, сколько раз и скольким девушкам он уже это говорил? Вот и сейчас речь ведёт, как по писаному — и волосы у меня густые, и пальцы тонкие, словно у знатной, — мне бы очень пошли серебряные кольца с узором в виде виноградной лозы, и серьги… Капельки из горного хрусталя…
С которых он наверняка не удосужился даже кровь стереть!.. Почувствовав, как от слов Ильмарка внутри у меня поднимается черная, кипящая волна гнева, я вскинула голову, собираясь резким ответом осадить обнаглевшего амэнца, но тут меня словно бы Предки под бок толкнули, а ускользнувшая нить размышлений вспыхнула путеводной вехой. Вот она, долгожданная возможность!!! И пусть этот амэнский кобель по-прежнему считает себя неотразимым, а меня — темной дикаркой, которую можно подкупить блестящей мишурой да лживыми нежностями… Мне же лучше!..
— Прекрати! — прошипела я гадюкой, и амэнец на миг отшатнулся, а я продолжила злым, торопливым шёпотом.
— Я честная вдова, а не девка гулящая, чтобы меня при всех позорить. Разве можно на людях… — Возмущенно фыркнув, я замолчала, а Ильмарк растеряно хлопнул глазами… Впрочем, замешательство его продолжилось лишь пару мгновений, а потом он вновь придвинулся ко мне и горячо зашептал.
— У меня и в мыслях такого не было, лесовичка… Но признайся — ты устала от одиночества, да и глазами сверкаешь так, что сразу ясно, что я тебе не безразличен… И, поверь, в отличие от всяких сельских увальней, я знаю, как надо обращаться с женщинами. Со мною тебе будет хорошо и сладко, да и подарками я не обижу… Вот только где бы нам остаться с глазу на глаз?
Я опустила голову, чтобы скрыть дрогнувшую на губах улыбку — из-за непомерного самомнения Ильмарк сам шагнул в простейшую ловушку, и теперь мне осталось лишь осторожно затянуть петлю.
— Выведи меня в баньку за домом — там нас не потревожат… Но перед этим захвати из кладовой маленький кувшинчик с синей глазурью у горла — он в углу второй полки стоит…
Амэнец перестал оглаживать мои руки, и его ладонь змеёю скользнула по моей щеке — меня едва не передёрнуло.
— Хорошо… А что в кувшине, лесовичка?
Вполне закономерный вопрос, но ответ, котрый полностью устроит амэнца, уже крутился у меня на языке.
— Питьё на Праздник Трав — с ним и сил больше, и ласки слаще… — соврала я, не моргнув глазом, а Ильмарк, шепнув напоследок: «Я мигом!» оставил меня в покое и направился потрошить кладовую.
