Лазурь и пепел

Внимание! Спойлеры к книге «Мой враг-дракон. Разоблачить и не влюбиться»!

Und das Atmen fallt mir ach so schwer
И мне настолько трудно дышать
weh mir oh weh, und die Vogel singen nicht mehr
Мне больно, о, больно, и птицы больше не поют
(Rammstein)

Он любит её. Любит её пепельные волосы, собранные в сложные косички — так и хочется распустить всё это богатство, перебирать пальцами, целовать и вдыхать запах её цветочных духов.

Любит её хрупкую, утончённую, ядовитую красоту — в ней есть что-то от ярких цветов аянки, от пурпурных стеблей омерелы, и губы её алы, как кристаллики иихр. Она — тот яд, который становится лекарством; без неё жить не можешь, а с ней… рядом с ней он чувствует себя не зрелым драконом, которому уже под двести лет, а благоговеющим юнцом.

Он любит то, как расцветает улыбка на её матово-белом, как будто припудренном лице, как сияют прекрасные глаза цвета серых агатов, как сверкают белые зубы. И каким нежным голосом она говорит:

— Знаешь, у тебя в одном мизинце больше ума, чем у моего супруга. Но ничего, я скоро найду способ убрать его с пути. Ты ведь мне поможешь?

И он говорит: «Да». И ненавидит её за это.

Он ненавидит её, потому что она втягивает его в опасные интриги, заставляет применить весь свой ум, чтобы их не поймали, но однажды — он предвидит — пауки запутаются в собственных сетях. Она говорит и делает то, что он называет чудовищным, а со временем... со временем привыкает к этому.

Он ненавидит её, потому что в ответ на все опасения она называет его трусом. И смеётся над ним, говоря, что он охотно убежал бы, зарылся в свои задачи и комбинации по тейроку, по этой интеллектуальной игре, совершенно неинтересной серым драконам. И она права — ему страшно думать о расплате.

— Не бойся, — снисходительно шепчет она, — я устрою так, чтобы ты не пострадал, мой милый, боязливый друг, — её шёпот рассыпается в ночи, пока он целует её, пока она гладит его волосы — светлые, почти белые, они становятся полностью седыми в ту ночь, когда он узнаёт о её смерти.

Драконы очень долго не стареют, но от великого горя все годы как будто наваливаются разом — и гнут к земле.

Плохо, как же плохо, и трудно дышать… Её ноги в невесомых туфельках отныне и никогда не ступят на небесную твердь. Она не посмотрит на него лукаво и многозначительно из-за своего цветного веера, не попросит: «Помоги мне в этом деле, у тебя ведь тоже верные слуги», не затеет новой интриги, от которой ему станет не по себе — он и так слишком много интриг узнал, а ведь хотел улететь куда-нибудь и жить там спокойно, пусть и не уважаемым советником при дворе правителя белых драконов, а отшельником — какая разница, лишь бы подальше от всего этого…

Боль слишком велика, чтобы он мог выплеснуть её. Она просто режет его изнутри на части, каждый миг напоминая о ней, о её чудесных улыбках и коварных планах. Всего этого — что он любил и ненавидел — не будет больше никогда, и чем заполнить пустоту, он не знает.

Она устроила так, чтобы он не пострадал, сдержала своё обещание, и это столь чуждое ей благородство печалит его сильнее остального; значит, она правда его любила — за ум ли, за то, что он стал её правой рукой и утешением, «или, может быть, за твои красивые глаза цвета летнего неба», он не знает, да и не всё ли равно. Любила, любила, любила — выстукивает его сердце, и от всего остался лишь пепел, боль, и…

Жажда мести. Однажды она разрастается в нём и заставляет выпрямиться, ища глазами цель, добычу, жертву. И когда он находит её, то чувствует сожаление и сомнение лишь ненадолго. И они не смогут его остановить. Всё решено. На какую бы низость ни пришлось пойти, он доведёт дело до конца.

Но как же всё-таки больно.