Сев на скамью, он расправил длинную рубаху, выпрямил спину, закрыл глаза и погрузился в раздумья. Всю ночь его одолевали неясные тревоги – нечто поднималось, словно вырастая из-под земли, медленно, неумолимо накатывалось на него, подминало под себя и гулко разрывалось на части, разлетаясь на все стороны. Проснувшись словно от хлопка, он силился вспомнить подробности сновидения, терпел фиаско и, как ему казалось, опять засыпал, но это был не сон, а состояние полудрёмы. Беспокойство продолжалось и утром, после пробуждения, и во время служения в храме – кто-то настойчиво пытался с ним заговорить. Нужно было выяснить, кому и зачем он понадобился.
Не успев сосредоточиться, Птирбан неожиданно почувствовал резкую боль в сердце – словно в него вонзился острый шип, а грудь сжало тисками. Волны сердечной боли разошлись по всему телу, наполнили тяжестью, отозвались криком о помощи в каждом органе, вжали в скамью, затем вскипели, расширились и добрались до сосудов души. «Вот какое ты, начало конца. Всё, что принадлежало тебе раньше, что называлось частями твоей плоти, проявляет независимость, обретает голос и норовит выскочить из тебя», – подумал хранитель, прислушиваясь к своему телу, наблюдая его, словно посторонний зритель и размышляя над возникающими ощущениями. Нестерпимая боль выламывала суставы, выворачивала наизнанку кожу, жгла огнём – тело пылало, словно разгоревшийся факел. Птирбан уже приготовился к давно ожидаемому исходу, думая, что это расставание души с телом, но боль понемногу утихла, ей на смену пришла душевная тоска, щемящая, изнывающая, вытягивающая из него силы, а где-то за ней, далеко и едва слышно, кошачьей поступью подкрадывалась знакомая тревога, неясная и неосознаваемая, как предчувствие чего-то непоправимого, огромной необратимой беды, неизвестной, но катастрофической, меняющей весь устоявшийся уклад жизни, ломающий всё, что так привычно и дорого сердцу. Вдруг откуда-то изнутри вынырнула огромная чёрная туча, заслонила собой небосвод и заставила Птирбана открыть до сих пор закрытые глаза – чтобы убедиться в характере явления. Как и прежде, над Мдарахаром серой пеленой нависало небо, в воздухе летали птички, чирикая свои простые и весёлые песенки, а над головой привычно шелестели листья – мерное течение дня не предвещало и не подтверждало явленной непогоды, но возникшая в подсознании туча не проходила – напротив, она становилась больше и темнее, сквозь неё даже пробивались какие-то расплывчатые очертания. Хранитель закрыл глаза, он начинал понимать, кому принадлежит предвестница – глашатай, возвещающий приход господина. В следующий миг Птирбана будто накрыла громадная волна, и он ощутил присутствие невероятно мощной силы. Да, это приход. Это – возвращение Его, без вести пропавшего участника древней истории земли, персонажа многих сказаний, обладателя устрашающих имён, самые известные из которых – Великий князь Тёмных сил, Вселяющий ужас и Повелитель Бездны, каждое указывает на одно из свойств пршельца и хорошо знакомо любому жрецу. Не в состоянии пошевелиться, Птирбан сидел, всем своим существом втиснутый внутрь самого себя, вдавленный в собственную душу, страдающую от увиденного, онемевшую от постижения дальнейшего пути соотечественников, народов, всего человечества. Знаменуя своё появление, из тьмы вынырнули уродливые очертания хозяина Бездны, они меняли форму, играли цветами и оттенками, увеличивались и уменьшались в размерах, раздавались вширь и вздымались ввысь, вспыхивали и тускнели, это – триумфальный танец, возвещающий возвращение величайшего князя, господина земных князей, имеющего полное право торжествовать. Всходя на законный трон, любой властитель устраивает пышный праздник, и тем более полноправно ликует возвращающийся в свою вотчину владыка человеческого мира, безгранично над ним властвующий, своевольно ему повелевающий. Хранителю нечего было противопоставить ворвавшемуся в душу наглецу, и он вынуждено позволял ему её пачкать, безнаказанно топтать, глумиться над её слабостью, бахвалясь своим могуществом. Птирбан принял его так, как люди принимают извещение о великом горе, но это горе было действительной духовной сущностью, без спроса и предупреждения вторгшейся в чистое человеческое существо.
Лишь миг длилась пронёсшаяся как сновидение встреча. Давно исчезли туча и породившая её тварь, но ещё долго сидел без движения хранитель, потрясённый до самих глубочайших основ души – за всю жизнь у него не было таких поражений. «Произошло что-то очень важное. Нужно ожидать дальнейших событий, вскоре всё прояснится, – раздумывал он, – вероятней всего, несчастье случилось здесь, на земле, если бы оно произошло там, наверху, я бы получил извещение заранее.»
А идущий к хранителю Шорпитук дошёл до перекрёстка, повернул на Главную дорогу и направился в сторону утопающего в зелени храма. Представший перед ним в своём монументальном величии огромный серый треугольник словно вырастал из земли, устремляясь в бесконечность и неизменно вызывая в сердцах смотрящих на него науршей чувства нерушимости жизненных правил, незыблемости духовных устоев, царящей над миром необходимости, возвышающихся над ними, как храм над Мдарахаром. Кроме него, в их жизни не было ничего, что бы пробуждало подобные мысли, отодвигающие земной мир на второй план и возносящие души далеко-далеко ввысь, прорываясь сквозь клочковатое покрывало мутно-серого неба, взлетая в невидимую, недоступную, манящую безмятежностью неизвестность. Здесь земное встречается с небесным, и небесное порождает в земном неведомую ему мощь, возникающую где-то в глубинах души и воздымающую её к облакам, куда она следует без сопротивления, объятая удивительным внутренним ликованием. Форма святилища говорит о глубоких знаниях древними тайн мироустройства: массивным основанием пирамида собирает силовые течения земли, а остроконечной вершиной захватывает мощные излучения вселенной. Сконцентрированные храмом нисходящие излучения вселенной оплодотворяют восходящие силы земли и порождают благотворные энергетические потоки, питающие Мдарахар и окружающую его природу. То, что непрерывно изливаемая святилищем таинственная сила проникает жителей деревни, воспитывает и возвышает их души, Шорпитук не знает – рядовым мдарахарцам такие сведения не сообщаются, но, когда он взглядом и помыслами обращается к серому зданию, всегда ощущает особый внутренний подъём – наибольшей интенсивности указанная сила достигает во время созерцания.
Пленённый возвышенными чувствами Шорпитук не огляделся, как обошёл храмовую рощу и оказался во дворе хранителя. Он остановился, вспомнил, куда и зачем пришёл, поискал глазами и нашёл хозяина дома сидящим под разлогим дубом на скамье, вытесанной из цельного ствола дерева. Сколько хранителю лет, Шорпитук не знал – наурши не заботились о возрасте и не вели счёт годам, но, если нужно, высчитывали прожитое, опираясь на события из жизни общины. До глубокой старости доживали немногие, на неё смотрели как на особый дар за честно исполненный долг. Когда между мдарахарцами заходил разговор о возрасте, что бывает довольно редко, обязательно вспоминали Птирбана, прибавляя при этом, что его трудов хватит не на одно долголетие. Сам хранитель такие темы не обсуждал, однако о годах помнил – прошло уже более двух лет, как он назначил преемника, но крепость не покидала сохраняющее бодрость состарившееся тело, продолжающее собирать прожитые дни в годы, своей нескончаемостью удивляя даже его.
Шорпитук ступил несколько шагов в сторону дерева, посмотрел на лицо жреца, заметил закрытые глаза и остановился. Он не был знаком с частностями жреческой жизни, не знал, чем тот занят, и стоял, грустно думая, что пришёл не вовремя, возможно, придётся долго прождать или даже уйти ни с чем, осмотрелся, не найдётся ли на что присесть, не увидел, расстроенно мотнул головой, потоптался на месте, и уже начинал поглядывать на выход, не решаясь потревожить хозяина, но Птирбан открыл глаза и взмахом руки пригласил подойти.
Шорпитук вкратце объяснил цель визита, подробно описал приключение дочери и, в конце, добавил:
– Сегодня Шорпитук ходил с друзьями в пещеру. Мы внимательно осмотрели куски скорлупы, они похожи на остатки старого яйца огромной птицы. Шорпитук отобрал и принёс хранителю преданий лучшие из валяющихся там кусков и какие-то лохмотья.
– Вспомни, может быть, ты видел там что-то странное, отличное от остального? – спросил Птирбан.
– Нет, ничего, что бы отличалось от остального, там не было, – ответил Шорпитук, развязывая мешок и вынимая содержимое.
Хранитель наклонился над кучей разложенной на траве скорлупы, внимательно осмотрел куски, взял в руки верхний, поднёс к глазам, рассмотрел со всех сторон, положил, взял второй, третий, затем перешёл к лохмотьям, перебрал их и поинтересовался:
– Как себя чувствует дочка?
– Когда Шорпитук уходил, Свидамиль помогала жене пропалывать грядки. Тормидаль сказала, что она выздоровела, – ответил Шорпитук.
– Птирбан не стал бы этого утверждать, – задумчиво произнёс хранитель и, немного погодя, добавил, – попрошу привести её ко мне. Опасность никуда не ушла, хотелось бы, чтобы девочка побыла здесь.
Пообещав привести дочку и попрощавшись с хранителем, Шорпитук поспешил домой. Слова жреца его встревожили, он надеялся, что худшее – ночь после посещения пещеры, позади, ничего опасного не случилось, остаётся только с облегчением вздохнуть, а тут такая просьба! Если бы это было что-то обычное, хранитель посоветовал бы, какими травами лечить, какие прикладывать компрессы, на худой конец, попросил бы привести дочку на осмотр, но предложение оставить её на какое-то время у него означало неординарность происшествия, с вероятностью самых неожиданных последствий. Как он ни старался отогнать от себя нехорошие мысли, они с удивительным упорством возвращались обратно, с надоедливой настырностью тревожа сердце бедного Шорпитука, широко и размашисто шагающего в сторону дома.
* * *
Птирбан проводил задумчивым взглядом уходящего Шорпитука, поперебирал скорлупу в оставленном ему мешке и занял прежнее положение, но вскоре резко встал, будто вспомнив о срочном деле, сложил оставшиеся неубранными куски с лохмотьями в мешок, отнёс его в дом и пошёл в святилище.
В храме без надобности факелов не зажигают. Птирбан сначала зашёл в одну из южных построек, где в помещении для хранения инвентаря лежали готовые факелы, захватил три штуки, не надеясь на те, что в специальных держателях стояли в комнатах храма, подошёл к входу в святилище, зажёг один из них и направился вглубь. Пирамиды времён ранних атлантов сложностью планировки не отличались. Мдарахарская разделена на две части, по принципу доступности – общую и тайную. Общая – основная, начинается от входа и занимает больше половины пирамиды, в ней говорят с Богом, обращаются к прошлому, воскуряют благовония в пристроенном к стене жертвеннике. В конце помещения виднеются три проёма, из них два, левый и средний, служат входами в комнаты для хранения священных сосудов, правый ведёт в тайную половину, состоящую из одного помещения для проведения таинств, обрядов очищения, ознакомления учеников с соседними мирами, введения в статус жреца и других важных ритуалов священников.
Хранитель вошёл в правый проём, повернул направо, проследовал в дальний конец коридора, отворил тяжёлые двери и зашёл в тайную комнату. В ней нет ничего ценного, только грубо вырезанная из камня и дерева утварь для проведения обрядов, огромная каменная ёмкость с водой и две деревянные скамейки вдоль стен. Двери установлены, чтобы преграждать путь тем, кто забрёл в конец коридора ошибочно, по незнанию, неосторожности либо невнимательности, их задача – закрывать от случайного посетителя настенные знаки, изображения и тайные церемонии. Объясняя односельчанам присутствие в храме дверей, жрецы говорили: «Всяк несёт ношу, которую способен поднять.»
Пройдя внутрь комнаты и зажёгши все факелы на интересующей его восточной стене, Птирбан почти вплотную подошёл к её центральной части и пристально стал всматриваться в роспись, изображающую странных существ, наполовину крокодилов, наполовину птиц, змей с туловищами хищных зверей, драконоподобных чудовищ самых разнообразных форм и размеров с раскрытыми зубастыми пастями и острыми когтями. На первый взгляд их внешность кажется плодом воображения гораздого на выдумки художника, но, если присмотреться, рядом с ними можно заметить сражающихся с драконами маленьких человечеков. Невзирая на многократно уступающие чудовищам размеры, они совсем не беззащитны, в их руках виднеется опасное оружие – испепеляющее пламя и сверкающие молнии, сжигающие хищников, как сухую траву. Случайно забредшему в комнату мдарахарцу сцены баталий ничего не скажут, но дадут беспредельные возможности поизмышлять и пофантазировать, не ограничивая себя ни количеством вариаций, ни последовательностью комбинаций. От несведущих глаз сведения надёжно спрятаны в разбросанных на стенах штрихах и знаках, служащих ключами к разгадке. Для умеющего читать они подобны солнцу, проявляющему цвета и оттенки, превращающему ночной мрак в дневной свет. Прочтение символов усиливается воздействием особых красок – соединённые со знаками, они создают в душе силовые потоки и открывают осведомлённому заложенный в картине смысл, освещая скрытое, как блеск молнии освещает непроглядную темень. Птирбану известны тайные знаки древних, он внимательно изучает изображения, словно ощупывает их один за другим, стараясь не пропустить ни чёрточки, ни точки – на стене нет бессмысленных обозначений, любая линия может сказать очень многое, указав путь к ответу на заданный вопрос.
В комнате абсолютная тишина. Отчётливо слышен любой шорох, каждый удар сердца Птирбана звучит словно глухой стук молота, забивающего деревянные столбы. Полная тишина обязательна и необходима. Значение настенного символа нужно мысленно схватить, связать с картиной, сформировать цельный образ и сфокусировать на нём своё внимание, вытеснив из сознания всё, что там было. Хранитель заглушает воздействие внешнего мира и переносится во внутренний, настенные изображения находят к нему доступ, проникают внутрь, подхватывают и устремляют к запечатлённым в них действиям, в самую гущу предисторических событий. Первые образы приходят медленно, они – как идущие из последних сил усталые путники, появляются издалека, незаметно окружают пожаловавшую к ним душу, затем стремительно накатывают, охватывают со всех сторон и во всю ширь распахивают картины истории. Принимая проникающее изнутри прошлое, нужно удержать под контролем настоящее – прикасаясь к вечности, нельзя ей позволить себя увлечь, если это случится, вихри времени захватят душу и унесут в дебри беспамятства. Вырваться из него будет нелёгкой задачей. Душа очаруется завлекающим светом соблазнительных перспектив и закружит вокруг своего существа, но в этом состоянии не сможет ни приблизиться к себе, ни оторваться от похитителей памяти.
Птирбан прочно удерживает нити, связующие вечное с преходящим, чувствует и понимает суть и значение воскресших образов, воссоздавших один из грандиознейших эпизодов давно минувших дней: сколько может охватить взор, объятая огненно-туманным хаосом земная поверхность пылает и дрожит, то здесь, то там сверкают молнии, гулко гремят громы, вздымается почва, рушатся горы, разбиваются на части и крошатся камни.
Не успев сосредоточиться, Птирбан неожиданно почувствовал резкую боль в сердце – словно в него вонзился острый шип, а грудь сжало тисками. Волны сердечной боли разошлись по всему телу, наполнили тяжестью, отозвались криком о помощи в каждом органе, вжали в скамью, затем вскипели, расширились и добрались до сосудов души. «Вот какое ты, начало конца. Всё, что принадлежало тебе раньше, что называлось частями твоей плоти, проявляет независимость, обретает голос и норовит выскочить из тебя», – подумал хранитель, прислушиваясь к своему телу, наблюдая его, словно посторонний зритель и размышляя над возникающими ощущениями. Нестерпимая боль выламывала суставы, выворачивала наизнанку кожу, жгла огнём – тело пылало, словно разгоревшийся факел. Птирбан уже приготовился к давно ожидаемому исходу, думая, что это расставание души с телом, но боль понемногу утихла, ей на смену пришла душевная тоска, щемящая, изнывающая, вытягивающая из него силы, а где-то за ней, далеко и едва слышно, кошачьей поступью подкрадывалась знакомая тревога, неясная и неосознаваемая, как предчувствие чего-то непоправимого, огромной необратимой беды, неизвестной, но катастрофической, меняющей весь устоявшийся уклад жизни, ломающий всё, что так привычно и дорого сердцу. Вдруг откуда-то изнутри вынырнула огромная чёрная туча, заслонила собой небосвод и заставила Птирбана открыть до сих пор закрытые глаза – чтобы убедиться в характере явления. Как и прежде, над Мдарахаром серой пеленой нависало небо, в воздухе летали птички, чирикая свои простые и весёлые песенки, а над головой привычно шелестели листья – мерное течение дня не предвещало и не подтверждало явленной непогоды, но возникшая в подсознании туча не проходила – напротив, она становилась больше и темнее, сквозь неё даже пробивались какие-то расплывчатые очертания. Хранитель закрыл глаза, он начинал понимать, кому принадлежит предвестница – глашатай, возвещающий приход господина. В следующий миг Птирбана будто накрыла громадная волна, и он ощутил присутствие невероятно мощной силы. Да, это приход. Это – возвращение Его, без вести пропавшего участника древней истории земли, персонажа многих сказаний, обладателя устрашающих имён, самые известные из которых – Великий князь Тёмных сил, Вселяющий ужас и Повелитель Бездны, каждое указывает на одно из свойств пршельца и хорошо знакомо любому жрецу. Не в состоянии пошевелиться, Птирбан сидел, всем своим существом втиснутый внутрь самого себя, вдавленный в собственную душу, страдающую от увиденного, онемевшую от постижения дальнейшего пути соотечественников, народов, всего человечества. Знаменуя своё появление, из тьмы вынырнули уродливые очертания хозяина Бездны, они меняли форму, играли цветами и оттенками, увеличивались и уменьшались в размерах, раздавались вширь и вздымались ввысь, вспыхивали и тускнели, это – триумфальный танец, возвещающий возвращение величайшего князя, господина земных князей, имеющего полное право торжествовать. Всходя на законный трон, любой властитель устраивает пышный праздник, и тем более полноправно ликует возвращающийся в свою вотчину владыка человеческого мира, безгранично над ним властвующий, своевольно ему повелевающий. Хранителю нечего было противопоставить ворвавшемуся в душу наглецу, и он вынуждено позволял ему её пачкать, безнаказанно топтать, глумиться над её слабостью, бахвалясь своим могуществом. Птирбан принял его так, как люди принимают извещение о великом горе, но это горе было действительной духовной сущностью, без спроса и предупреждения вторгшейся в чистое человеческое существо.
Лишь миг длилась пронёсшаяся как сновидение встреча. Давно исчезли туча и породившая её тварь, но ещё долго сидел без движения хранитель, потрясённый до самих глубочайших основ души – за всю жизнь у него не было таких поражений. «Произошло что-то очень важное. Нужно ожидать дальнейших событий, вскоре всё прояснится, – раздумывал он, – вероятней всего, несчастье случилось здесь, на земле, если бы оно произошло там, наверху, я бы получил извещение заранее.»
А идущий к хранителю Шорпитук дошёл до перекрёстка, повернул на Главную дорогу и направился в сторону утопающего в зелени храма. Представший перед ним в своём монументальном величии огромный серый треугольник словно вырастал из земли, устремляясь в бесконечность и неизменно вызывая в сердцах смотрящих на него науршей чувства нерушимости жизненных правил, незыблемости духовных устоев, царящей над миром необходимости, возвышающихся над ними, как храм над Мдарахаром. Кроме него, в их жизни не было ничего, что бы пробуждало подобные мысли, отодвигающие земной мир на второй план и возносящие души далеко-далеко ввысь, прорываясь сквозь клочковатое покрывало мутно-серого неба, взлетая в невидимую, недоступную, манящую безмятежностью неизвестность. Здесь земное встречается с небесным, и небесное порождает в земном неведомую ему мощь, возникающую где-то в глубинах души и воздымающую её к облакам, куда она следует без сопротивления, объятая удивительным внутренним ликованием. Форма святилища говорит о глубоких знаниях древними тайн мироустройства: массивным основанием пирамида собирает силовые течения земли, а остроконечной вершиной захватывает мощные излучения вселенной. Сконцентрированные храмом нисходящие излучения вселенной оплодотворяют восходящие силы земли и порождают благотворные энергетические потоки, питающие Мдарахар и окружающую его природу. То, что непрерывно изливаемая святилищем таинственная сила проникает жителей деревни, воспитывает и возвышает их души, Шорпитук не знает – рядовым мдарахарцам такие сведения не сообщаются, но, когда он взглядом и помыслами обращается к серому зданию, всегда ощущает особый внутренний подъём – наибольшей интенсивности указанная сила достигает во время созерцания.
Пленённый возвышенными чувствами Шорпитук не огляделся, как обошёл храмовую рощу и оказался во дворе хранителя. Он остановился, вспомнил, куда и зачем пришёл, поискал глазами и нашёл хозяина дома сидящим под разлогим дубом на скамье, вытесанной из цельного ствола дерева. Сколько хранителю лет, Шорпитук не знал – наурши не заботились о возрасте и не вели счёт годам, но, если нужно, высчитывали прожитое, опираясь на события из жизни общины. До глубокой старости доживали немногие, на неё смотрели как на особый дар за честно исполненный долг. Когда между мдарахарцами заходил разговор о возрасте, что бывает довольно редко, обязательно вспоминали Птирбана, прибавляя при этом, что его трудов хватит не на одно долголетие. Сам хранитель такие темы не обсуждал, однако о годах помнил – прошло уже более двух лет, как он назначил преемника, но крепость не покидала сохраняющее бодрость состарившееся тело, продолжающее собирать прожитые дни в годы, своей нескончаемостью удивляя даже его.
Шорпитук ступил несколько шагов в сторону дерева, посмотрел на лицо жреца, заметил закрытые глаза и остановился. Он не был знаком с частностями жреческой жизни, не знал, чем тот занят, и стоял, грустно думая, что пришёл не вовремя, возможно, придётся долго прождать или даже уйти ни с чем, осмотрелся, не найдётся ли на что присесть, не увидел, расстроенно мотнул головой, потоптался на месте, и уже начинал поглядывать на выход, не решаясь потревожить хозяина, но Птирбан открыл глаза и взмахом руки пригласил подойти.
Шорпитук вкратце объяснил цель визита, подробно описал приключение дочери и, в конце, добавил:
– Сегодня Шорпитук ходил с друзьями в пещеру. Мы внимательно осмотрели куски скорлупы, они похожи на остатки старого яйца огромной птицы. Шорпитук отобрал и принёс хранителю преданий лучшие из валяющихся там кусков и какие-то лохмотья.
– Вспомни, может быть, ты видел там что-то странное, отличное от остального? – спросил Птирбан.
– Нет, ничего, что бы отличалось от остального, там не было, – ответил Шорпитук, развязывая мешок и вынимая содержимое.
Хранитель наклонился над кучей разложенной на траве скорлупы, внимательно осмотрел куски, взял в руки верхний, поднёс к глазам, рассмотрел со всех сторон, положил, взял второй, третий, затем перешёл к лохмотьям, перебрал их и поинтересовался:
– Как себя чувствует дочка?
– Когда Шорпитук уходил, Свидамиль помогала жене пропалывать грядки. Тормидаль сказала, что она выздоровела, – ответил Шорпитук.
– Птирбан не стал бы этого утверждать, – задумчиво произнёс хранитель и, немного погодя, добавил, – попрошу привести её ко мне. Опасность никуда не ушла, хотелось бы, чтобы девочка побыла здесь.
Пообещав привести дочку и попрощавшись с хранителем, Шорпитук поспешил домой. Слова жреца его встревожили, он надеялся, что худшее – ночь после посещения пещеры, позади, ничего опасного не случилось, остаётся только с облегчением вздохнуть, а тут такая просьба! Если бы это было что-то обычное, хранитель посоветовал бы, какими травами лечить, какие прикладывать компрессы, на худой конец, попросил бы привести дочку на осмотр, но предложение оставить её на какое-то время у него означало неординарность происшествия, с вероятностью самых неожиданных последствий. Как он ни старался отогнать от себя нехорошие мысли, они с удивительным упорством возвращались обратно, с надоедливой настырностью тревожа сердце бедного Шорпитука, широко и размашисто шагающего в сторону дома.
* * *
Птирбан проводил задумчивым взглядом уходящего Шорпитука, поперебирал скорлупу в оставленном ему мешке и занял прежнее положение, но вскоре резко встал, будто вспомнив о срочном деле, сложил оставшиеся неубранными куски с лохмотьями в мешок, отнёс его в дом и пошёл в святилище.
В храме без надобности факелов не зажигают. Птирбан сначала зашёл в одну из южных построек, где в помещении для хранения инвентаря лежали готовые факелы, захватил три штуки, не надеясь на те, что в специальных держателях стояли в комнатах храма, подошёл к входу в святилище, зажёг один из них и направился вглубь. Пирамиды времён ранних атлантов сложностью планировки не отличались. Мдарахарская разделена на две части, по принципу доступности – общую и тайную. Общая – основная, начинается от входа и занимает больше половины пирамиды, в ней говорят с Богом, обращаются к прошлому, воскуряют благовония в пристроенном к стене жертвеннике. В конце помещения виднеются три проёма, из них два, левый и средний, служат входами в комнаты для хранения священных сосудов, правый ведёт в тайную половину, состоящую из одного помещения для проведения таинств, обрядов очищения, ознакомления учеников с соседними мирами, введения в статус жреца и других важных ритуалов священников.
Хранитель вошёл в правый проём, повернул направо, проследовал в дальний конец коридора, отворил тяжёлые двери и зашёл в тайную комнату. В ней нет ничего ценного, только грубо вырезанная из камня и дерева утварь для проведения обрядов, огромная каменная ёмкость с водой и две деревянные скамейки вдоль стен. Двери установлены, чтобы преграждать путь тем, кто забрёл в конец коридора ошибочно, по незнанию, неосторожности либо невнимательности, их задача – закрывать от случайного посетителя настенные знаки, изображения и тайные церемонии. Объясняя односельчанам присутствие в храме дверей, жрецы говорили: «Всяк несёт ношу, которую способен поднять.»
Пройдя внутрь комнаты и зажёгши все факелы на интересующей его восточной стене, Птирбан почти вплотную подошёл к её центральной части и пристально стал всматриваться в роспись, изображающую странных существ, наполовину крокодилов, наполовину птиц, змей с туловищами хищных зверей, драконоподобных чудовищ самых разнообразных форм и размеров с раскрытыми зубастыми пастями и острыми когтями. На первый взгляд их внешность кажется плодом воображения гораздого на выдумки художника, но, если присмотреться, рядом с ними можно заметить сражающихся с драконами маленьких человечеков. Невзирая на многократно уступающие чудовищам размеры, они совсем не беззащитны, в их руках виднеется опасное оружие – испепеляющее пламя и сверкающие молнии, сжигающие хищников, как сухую траву. Случайно забредшему в комнату мдарахарцу сцены баталий ничего не скажут, но дадут беспредельные возможности поизмышлять и пофантазировать, не ограничивая себя ни количеством вариаций, ни последовательностью комбинаций. От несведущих глаз сведения надёжно спрятаны в разбросанных на стенах штрихах и знаках, служащих ключами к разгадке. Для умеющего читать они подобны солнцу, проявляющему цвета и оттенки, превращающему ночной мрак в дневной свет. Прочтение символов усиливается воздействием особых красок – соединённые со знаками, они создают в душе силовые потоки и открывают осведомлённому заложенный в картине смысл, освещая скрытое, как блеск молнии освещает непроглядную темень. Птирбану известны тайные знаки древних, он внимательно изучает изображения, словно ощупывает их один за другим, стараясь не пропустить ни чёрточки, ни точки – на стене нет бессмысленных обозначений, любая линия может сказать очень многое, указав путь к ответу на заданный вопрос.
В комнате абсолютная тишина. Отчётливо слышен любой шорох, каждый удар сердца Птирбана звучит словно глухой стук молота, забивающего деревянные столбы. Полная тишина обязательна и необходима. Значение настенного символа нужно мысленно схватить, связать с картиной, сформировать цельный образ и сфокусировать на нём своё внимание, вытеснив из сознания всё, что там было. Хранитель заглушает воздействие внешнего мира и переносится во внутренний, настенные изображения находят к нему доступ, проникают внутрь, подхватывают и устремляют к запечатлённым в них действиям, в самую гущу предисторических событий. Первые образы приходят медленно, они – как идущие из последних сил усталые путники, появляются издалека, незаметно окружают пожаловавшую к ним душу, затем стремительно накатывают, охватывают со всех сторон и во всю ширь распахивают картины истории. Принимая проникающее изнутри прошлое, нужно удержать под контролем настоящее – прикасаясь к вечности, нельзя ей позволить себя увлечь, если это случится, вихри времени захватят душу и унесут в дебри беспамятства. Вырваться из него будет нелёгкой задачей. Душа очаруется завлекающим светом соблазнительных перспектив и закружит вокруг своего существа, но в этом состоянии не сможет ни приблизиться к себе, ни оторваться от похитителей памяти.
Птирбан прочно удерживает нити, связующие вечное с преходящим, чувствует и понимает суть и значение воскресших образов, воссоздавших один из грандиознейших эпизодов давно минувших дней: сколько может охватить взор, объятая огненно-туманным хаосом земная поверхность пылает и дрожит, то здесь, то там сверкают молнии, гулко гремят громы, вздымается почва, рушатся горы, разбиваются на части и крошатся камни.
