Хэбэлёнка — полевое обмундирование марского пехотинца ОВМР, под ним боец носит «трико-ком». Назначение поддёвки — «…обеспечить возможность скрыться»: обладает свойством невидимости, на мониторах радаров-бит не засекают. Провернул кольца в браслетах на запястьях рук и лодыжках ног — выпростаются и раскатаются по рукам «рукова-ком» и «рукавицы-ком», по ногам «рейтузы-ком» и «носки-ком»; нажмёшь на дужку в ошейнике на шее — торс запакуется в «гольф-ком», а голова в «капюшон-ком». Всё… исчез боец. Вроде стоял голым, сдавался: амуниция с оружием и боезапасом на земле у ног лежали. А накинул капюшон на голову, ступил в сторонку — пропал с мониторов. Сложат разведчики оружие на водокачке — позора нет, своим же. Хэбэлёнка и трико-ком — новшество с приходом к власти «Партии арабов», назначение и функционал амуниции, надо отметить, скрасили недовольство и возмущение десантников зваться теперь марпехами.
— Ох, ооо-х, застебало. Дробью! Жаркова-аа-таа, — застонал разведчик Дмитро.
Я отнял от глаз бесполезный бинокль. Оставалось, взлететь и приблизиться к деревне на БММП с опознавательными на парусах и по бортам шевронами ОВМР. Увидеть их через пылевую взвесь командир пруссаков не мог, понимал я.
И тут снова всхлипнула «умка». Теплоопределитель моего бинокля засёк трассу выстрела. Снаряд застопорил в воздухе, но не вертелся и не искрил, и по форме не шар — цилиндр. Ракета кассетная. Тоже не подарок.
— Ракетная атака веером. Ложись! — скомандовал я.
Но цилиндр… раскатался «ковром».
Я опешил: ожидал распада касетника на десяток БЧ, а оно вон как!
Опомнившись, вскочил на ноги. Предстоящее испытание повергло меня в ужас.
С криком «Воздух! Ложись!!» бросился я к толпе крестьян. Но подбежать близко не удалось: остановила стена — полуроту накрыл «горшок». Так за схожесть с солдатской ночной вазой под кроватью в казарме, перевёрнутой на день вверх дном, чтоб не воняло, называют боевой щит БММП — технически подобный куполу-ПпТ, «миске». Я корчился от боли: врезаться в «горшок» — ощущение, будто налетел на крепостную стену в беге с высокой горы, с завязанными глазами и в полном неведении того, что у тебя на пути.
— Спасти людей… Через тридцать… секунд… ковёр… начнёт атаку, — отбиваясь от лейтенанта-медика, превозмогая спёртое дыхание, тянул я за грудки старшину Балаяна.
И тут вспомнил, что «ЧНП» не страшен человеку. Опытное артиллерийское орудие с рабочим названием на время испытаний «Человека не поражает» в своё время готовилось к принятию на вооружение и предназначалось не для уничтожения живой силы противника, а для пленения солдат-роботов. Мне курсанту Академии при Генштабе показали видеозапись испытаний «насадки» на базе катапульты УМ-20000ОК. Видать, и здесь на прусской «умке» стояла такая же насадка.
С облегчением отпустил я старшину и только расслабился, предоставляя возможность лейтенанту-медику сделать обезболивающую инъекцию, как ЧНП начал-таки атаку. Ковёр пролетел над полем, завис в углу, пошёл волнами, сложился пополам и, распахнувшись на стороны, низверг чёрные трассы.
Я зажмурился, чтобы не видеть, как те трассы на высоте десятка метров превратятся в чёрные «платки», которые, спикировав и пав на головы колхозникам, закроют лицо — так плотно, что невозможным станет, ни смотреть, ни дышать. Когда же открыл глаза, увидел: укутали платки головы как раз тем парням, что оставались в дальнем углу поля и вели себя бесстрашно. Побросав «козьи ножки», они пытались сорвать с себя платок, но безуспешно.
Оттолкнув медика, так и не успевшего применить инжектор с обезболивающим, я задействовал сан-ком. Из обода кирасы укололо в шею под затылком и под кадыком. Боль утихала, гул в ушах и резь в глазах пропали, тело слушалось.
— Джимми, выруби щит и подай машину ближе к людям! — с приказом пилоту встал я на ноги.
— Есть отключить «гэпэтэ»... Не получается! Борт-ком глючит!
— Тва-аю мать!!
Ругаясь матом под возмущённые окрики Балаяна, я взобрался в штурманскую рубку гондолы. Знал, что в попытке снять генерацию поля профессора Толкина — отключить «горшок», даже блокировка всей энергосистемы ветролёта ничего не даст. В ярости расстреливал панель злосчастного блока управления щитом машины. Отбросив разряженный пистолет, выбросился через аварийный люк наружу и лёжа на земле — шлем-ком пристёгнутый к бедру мешал, отстегнул — показывал крестьянам, что им делать. Снять и отбросить от себя головной убор — снял и отшвырнул берет; задержать дыхание — широко раззявив рот и выпятив грудь, набрал в лёгкие воздух; пасть ниц — уткнулся лицом в песок; голову укрыть — натянул на ёжик ранец со спины; сменить камуфляж хэбэлёнки с «зелёнки» «под песок». Оконфузился — последнее второпях по инерции: одежда у полеводов гражданская. Лежать и не двигаться — лежал и не двигался. Но порывы мои оказались напрасными: колхозники ничего не поняли.
Пехотинцы тем временем по команде лейтенанта Стаса «сапёрки вон» делали подкопы под основание щита, матом — Балаян не пресекал — покрывали Джимми и его консервную банку. В оболочке купола образовывались и вырастали от земли бреши, но пролезть в них не успевали: песок под сапёрной лопаткой осыпался, канавка в глубину уменьшалась и брешь затягивало. Не успеть, видел я. Отчаявшись предотвратить беду, наблюдал за ковром и тремя планирующими свободно платками, этим целей не хватило.
— Командир! Срочно за корму! Комиссар ранен, — звал по комлогу сержант Брумель.
Гондолу БММП комиссар Вильгельм покинул как только сели на сопку, взобрался на перевал, стоял на вершине один в стороне от всех. Сверху хорошо видел и пехотинцев и колхозников, был наготове предупредить возможные эксцессы с обеих сторон. На подлёте к полю первым ещё разом потребовал узнать у разведки, есть ли кто в деревне, и одобрил моё решение припугнуть председателя колхоза в случае его отказа подчиниться, и цель подсказал — водокачку. Стоял комиссар в недозволенных трёх десятков шагов от ветролёта — на периметре круга, по которому и легла стена «горшка». Просто чудом уцелел. Уберегли от губительного «поцелуя профессора Толкина» боевые доспехи, превентивно активированные сан-комом по выходе из машины. К тому же, автомедаптечка исколола атропином, вернула сознание. Теперь комиссар оставался единственным из спецназовцев вне пределов щита БММП — способным предотвратить гибель островитян. О драконовских катапультах был наслышан, но о насадке ЧНП на «умку» вряд ли знал: не земляк, рождён после Хрона на марсианском Небе, небён.
Мотаясь из стороны в сторону, Вильгельм спускался с перевала сопки и огибал купол щита по направлению к толпе крестьян. «Одна надежда на тебя», — торопил я, по комлогу спросил:
— Вильгельм, я Вальтер. Ты знаешь о «чээнпэ»? Видишь, ковёр и платки над полем летают? Знаешь, что предпринять людям?!
— Да не слышит он, — вмешался сержант Брюмель. — Контузило его, оглох.
Ракету, зависшую над краем поля, Вильгельм наверняка заметил, но как она ковром раскаталась, мог и не успеть — шлем-ком как раз защёлкивал на шейный обод кирасы. Это его и спасло: «горшок», контузив только ударом волны, сбросил с вершины сопки. Очнулся комиссар в низине ничком, с песком в глазах и во рту. Верхушки колонн с парусами БММП видны за перевалом сопки, людей кругом ни души. Шлем, падал, отделился от обода кирасы, утерян. Собравшись с силами, вполз по склону обратно на место где стоял и… упёрся в стену боевого щита БММП. Ветролёт — под «горшком»! Тишина жуткая! Марпехи и колхозники куда-то все пропали. Мало чего соображая, дивился увиденной картине. Наконец, сквозь стену мутного колпака щита различил очертания гондолы БММП, за ней спецназовцев, а в стороне за противоположной стеной купола колхозников. Те сгрудились вокруг председателя, старика, с которым комроты вёл переговоры. К нему, спросить, что за чертовщина!
Что творилось в углу поля с оставшимися там парнями, Вильгельм уже увидеть опоздал — они в борьбе с платками минутой раньше попадали в цветы.
Очухавшись окончательно, комиссар включил комлог-ком. Но расслышать мои вопросы и команды, призывы офицеров, советы старшины, что-то спросить или ответить самому внятно, не получалось. Уши заложило, язык распух, ларингофонов по бокам гортани не оказалось — с шлемом пропали. Подмял между пальцами спецназовские митенки, поправил и раскатал в балаклаву подшлемник, подобрал, отряхнул от песка выроненный маузер и сунул в кобуру. С трудом поднялся на ноги и пошёл неуверенной поступью пьяного. Огибал «горшок», взглянул на меня за стеной. Вконец ошеломлённый моим видом, приостановился: комроты стоял в хэбэлёнке с расхристанным воротом, прижимал обеими руками, то к груди, то к горлу краповый берет. А уж то, что майор опускался на колени, да с глазами умоляющими — ставил я себя на место комиссара — вышибало мозг.
Я мысленно торопил Вильгельма, поглядывая на ковёр — с трепетом и надеждой, что сломалось в нём что-то и потому не завершает атаку.
Обогнув купол «горшка», комиссар доплёлся до толпы крестьян. Спросил что-то. Ему ответили. Контуженый, он не расслышал. Принялся жестикулировать перед лицом председателя — дескать, ответьте мне на языке глухонемых. Старик на то рубанул мотыгой с высокого замаха — по голове. Удар пришёлся не остриём, а пяткой тяпки — по балаклаве. Отскочив, тяпка угодила в маузер на боку, расколов надвое деревянную крышку кобуры. Председатель нанёс второй удар.
Балаян и Брумель повисли у меня на плечах, я их разметал по сторонам. Марпехи было подоспели старшине и сержанту помочь, но я остановил всех жестом руки, у спецназовцев означавшим «стоять, бояться».
Оседая на колени, в предсмертных конвульсиях хватая ртом воздух, комиссар, видимо, не отдавал себе отчёта в том, что делает — скатывал балаклаву в подшлемник. И… зацепил нечаянно шипом на митенке ноздрю. Из носа выпала «свеча». Фильтр навёл бы на спасительную мысль, но я уже понял, как оплошал: в сопротивлении старшине и сержанту из моего носа чуть было не выпала такая же «свеча». Дышать воздухом на Земле безопасно только на территории Антарктиды, на других материках — не везде, конечно — использовались респираторы: маска с трубкой к заборнику в заплечном ранце (гражданский и обычный воинский образец). У меня, спецназовца ОВМР, спецсредство: «свечи» в нос, загубник в рот, скотч на губы. Загубник и скотч на практике применяли только на территориях бывшей Европы и США, где заражение воздуха сильнее и опаснее. На Бабешке же обходились одними «свечами». Поэтому-то я сразу не сообразил, что под «платками» у островитян оказались только маски, тогда как ранцы-заборники воздуха на спине остались свободными. До появления других ЧНП и завершения ковром атаки, люди оставались в живых — дышали под платком. Прозревший, я вновь обрёл надежду спасти островитян. Есть ещё время!
Ликующим бросился я под стену «горшка» и снова принялся показывать, как спастись: сорвав с Балаяна, бросал берет оземь; падал на колени, выкапывал руками ямку и совал в неё голову, ссовывал песок на затылок.
Остановила меня вторая атака ЧНП. Не успел! Конец.
На этот раз ковёр, сложившись вчетверо, низверг трассы белые. На высоте десятка метров те распахивались полотнищем и пикировали на выбранную уже чёрным платком жертву. Я помнил, в демонстрационном ролике комментатор испытаний полотнище называл «простынёй»: мгновенно пеленала солдата-робота по рукам и ногам, лишая способности сопротивляться. Сейчас, спеленав человека, перекрыла тому доступ воздуха в ранец-заборник. Молодёжь в углу поля, захваченная платками, затем пленённая простынями, погибала от удушья. Над ними оставались планировать три платка и три простыни. Всё кончено.
Балаян подобрал береты, мой нахлобучил мне на голову.
Оставалась надежда спасти председателя и сгрудившихся вокруг него колхозников. Те всё теснее и теснее сбивались в толпу. Мужики закрывали собой голосивших баб и визжавших молодух: пытались уберечь самое дорогое на острове — женщин. Старик в безумии стрелял в воздух из комиссарова маузера.
— Быстрей копать!! — расчехлил я сапёрку.
Прозвучал глухой хлопок, будто от самолёта преодолевшего звуковой барьер — это ковёр отработал своё. Развернулся, медленно и плавно опустился одним углом к земле — завис трапецией. С краёв осыпались кисти и бахрома. Порезался на квадраты, которые тут же располосовались и разлетелись змейками по сторонам. То самоуничтожились «гибкие» блоки электронного обнаружения противника в шлемах, касках или беретах, и дышавших без задержки. Значит, солдаты-роботы — те подзаряжались от воздуха, дышали, но дыхание задерживать не умели — пленены, а в конкретном горестном инциденте случилась гибель невинных людей.
Видеть всё правым глазом мне мешала красная пелена. Посчитал, что это последствие инъекций сан-кома — сосуды глазного яблока лопнули — пока Брумель не вытащил из-за кокарды моего берета цветок мака, надломившийся в стебле и закрывший мне полный обзор.
Наблюдая за тем как догорали остававшиеся в небе платки и простыни, я понял почему эти не нашли целей. Атакованы были только «бесстрашные» в углу поля, потому как кепки, теми повёрнутые после пулемётных очередей козырьками назад, сошли за береты. И одеты были в одинаковые рубахи с набивкой по ситцу: по зелёному фону жёлтые подсолнухи, да красные маки — сошли за камуфляж войскового полевого обмундирования. Гражданские респираторы ковёр принял за «лёгкие» солдат-роботов, а самокрутки — за сигары, коими те дымили в психической атаке, строем маршируя к баррикадам повстанцев.
Догорело и больше ковры не появлялись.
Насадку ЧНП имеет только одна мортира из шести в «умке» или перезарядить больше нечем, гадал я.
— Закончилась ли на этом атака? — гадал и Балаян.
— Ядер, раз эту хреновину пустили, нет, — с надеждой высказался Брумель.
— Дерьмом не забросали бы, как вторую роту в стычке с драконами. Не отмоешься, — подключился лейтенант Стас.
— Постеснялись бы хохмить, взводный. Люди погибли, — урезонил офицера старшина, — а ты, сержант, не заговаривайся, нет больше слова «хрен», есть «хрон», так и говори, «хроновину».
— Джимми, что с «горшком»? — напомнил я пилоту о проблеме.
— «Железо» вы завалили, пытаюсь превентивно — проводку режу — вырубить щит!
«Миска» то пропадала, то возникала. Сдвинуться с места и подъехать к крестьянам пилот в такой ситуации не мог.
— Слушай приказ! В случае продолжения артатаки первому взводу прекратить копать, стянуть краги и активировать экзоскелеты, код на запуск доспехов ноль четыре восемьдесят четыре. И прорываться к толпе. Построитесь в «черепаху» и всех — под броню. Спасите, кого сможете. Второму взводу продолжать прокопку. Поливайте из фляжек, ссыте в песок — не давайте ему осыпаться. Бреши нам нужны, бреши! Людей под «горшок» провести.
Я не закончил распоряжения, всхлипнули «умки» — залпом.
— Я рядовой Коба! Вижу шестнадцать… нет семнадцать, шаров! Зависли в ста метрах по фронту!
Стопор-ядра! Так-то лучше бы дерьмом забросали, пронеслось у меня в голове.
— Накаркал, сержант, тваюмать! — выругал Брумеля Балаян.
— Джимми, ну убери ты «горшок»! Рядовой Коба, заводи турель ядра уничтожить, — просил я пилота и приказывал стрелку, понимая, что если даже первый и справиться со щитом, второй «утёсом» цели не поразит — пулемётом с мушкой, хоть и крупным калибром, но не бронебойными стопор-ядра не взять. Приказ отдал в надежде наудачу.
— Ох, ооо-х, застебало. Дробью! Жаркова-аа-таа, — застонал разведчик Дмитро.
Я отнял от глаз бесполезный бинокль. Оставалось, взлететь и приблизиться к деревне на БММП с опознавательными на парусах и по бортам шевронами ОВМР. Увидеть их через пылевую взвесь командир пруссаков не мог, понимал я.
И тут снова всхлипнула «умка». Теплоопределитель моего бинокля засёк трассу выстрела. Снаряд застопорил в воздухе, но не вертелся и не искрил, и по форме не шар — цилиндр. Ракета кассетная. Тоже не подарок.
— Ракетная атака веером. Ложись! — скомандовал я.
Но цилиндр… раскатался «ковром».
Я опешил: ожидал распада касетника на десяток БЧ, а оно вон как!
Опомнившись, вскочил на ноги. Предстоящее испытание повергло меня в ужас.
С криком «Воздух! Ложись!!» бросился я к толпе крестьян. Но подбежать близко не удалось: остановила стена — полуроту накрыл «горшок». Так за схожесть с солдатской ночной вазой под кроватью в казарме, перевёрнутой на день вверх дном, чтоб не воняло, называют боевой щит БММП — технически подобный куполу-ПпТ, «миске». Я корчился от боли: врезаться в «горшок» — ощущение, будто налетел на крепостную стену в беге с высокой горы, с завязанными глазами и в полном неведении того, что у тебя на пути.
— Спасти людей… Через тридцать… секунд… ковёр… начнёт атаку, — отбиваясь от лейтенанта-медика, превозмогая спёртое дыхание, тянул я за грудки старшину Балаяна.
И тут вспомнил, что «ЧНП» не страшен человеку. Опытное артиллерийское орудие с рабочим названием на время испытаний «Человека не поражает» в своё время готовилось к принятию на вооружение и предназначалось не для уничтожения живой силы противника, а для пленения солдат-роботов. Мне курсанту Академии при Генштабе показали видеозапись испытаний «насадки» на базе катапульты УМ-20000ОК. Видать, и здесь на прусской «умке» стояла такая же насадка.
С облегчением отпустил я старшину и только расслабился, предоставляя возможность лейтенанту-медику сделать обезболивающую инъекцию, как ЧНП начал-таки атаку. Ковёр пролетел над полем, завис в углу, пошёл волнами, сложился пополам и, распахнувшись на стороны, низверг чёрные трассы.
Я зажмурился, чтобы не видеть, как те трассы на высоте десятка метров превратятся в чёрные «платки», которые, спикировав и пав на головы колхозникам, закроют лицо — так плотно, что невозможным станет, ни смотреть, ни дышать. Когда же открыл глаза, увидел: укутали платки головы как раз тем парням, что оставались в дальнем углу поля и вели себя бесстрашно. Побросав «козьи ножки», они пытались сорвать с себя платок, но безуспешно.
Оттолкнув медика, так и не успевшего применить инжектор с обезболивающим, я задействовал сан-ком. Из обода кирасы укололо в шею под затылком и под кадыком. Боль утихала, гул в ушах и резь в глазах пропали, тело слушалось.
— Джимми, выруби щит и подай машину ближе к людям! — с приказом пилоту встал я на ноги.
— Есть отключить «гэпэтэ»... Не получается! Борт-ком глючит!
— Тва-аю мать!!
Ругаясь матом под возмущённые окрики Балаяна, я взобрался в штурманскую рубку гондолы. Знал, что в попытке снять генерацию поля профессора Толкина — отключить «горшок», даже блокировка всей энергосистемы ветролёта ничего не даст. В ярости расстреливал панель злосчастного блока управления щитом машины. Отбросив разряженный пистолет, выбросился через аварийный люк наружу и лёжа на земле — шлем-ком пристёгнутый к бедру мешал, отстегнул — показывал крестьянам, что им делать. Снять и отбросить от себя головной убор — снял и отшвырнул берет; задержать дыхание — широко раззявив рот и выпятив грудь, набрал в лёгкие воздух; пасть ниц — уткнулся лицом в песок; голову укрыть — натянул на ёжик ранец со спины; сменить камуфляж хэбэлёнки с «зелёнки» «под песок». Оконфузился — последнее второпях по инерции: одежда у полеводов гражданская. Лежать и не двигаться — лежал и не двигался. Но порывы мои оказались напрасными: колхозники ничего не поняли.
Пехотинцы тем временем по команде лейтенанта Стаса «сапёрки вон» делали подкопы под основание щита, матом — Балаян не пресекал — покрывали Джимми и его консервную банку. В оболочке купола образовывались и вырастали от земли бреши, но пролезть в них не успевали: песок под сапёрной лопаткой осыпался, канавка в глубину уменьшалась и брешь затягивало. Не успеть, видел я. Отчаявшись предотвратить беду, наблюдал за ковром и тремя планирующими свободно платками, этим целей не хватило.
— Командир! Срочно за корму! Комиссар ранен, — звал по комлогу сержант Брумель.
Гондолу БММП комиссар Вильгельм покинул как только сели на сопку, взобрался на перевал, стоял на вершине один в стороне от всех. Сверху хорошо видел и пехотинцев и колхозников, был наготове предупредить возможные эксцессы с обеих сторон. На подлёте к полю первым ещё разом потребовал узнать у разведки, есть ли кто в деревне, и одобрил моё решение припугнуть председателя колхоза в случае его отказа подчиниться, и цель подсказал — водокачку. Стоял комиссар в недозволенных трёх десятков шагов от ветролёта — на периметре круга, по которому и легла стена «горшка». Просто чудом уцелел. Уберегли от губительного «поцелуя профессора Толкина» боевые доспехи, превентивно активированные сан-комом по выходе из машины. К тому же, автомедаптечка исколола атропином, вернула сознание. Теперь комиссар оставался единственным из спецназовцев вне пределов щита БММП — способным предотвратить гибель островитян. О драконовских катапультах был наслышан, но о насадке ЧНП на «умку» вряд ли знал: не земляк, рождён после Хрона на марсианском Небе, небён.
Мотаясь из стороны в сторону, Вильгельм спускался с перевала сопки и огибал купол щита по направлению к толпе крестьян. «Одна надежда на тебя», — торопил я, по комлогу спросил:
— Вильгельм, я Вальтер. Ты знаешь о «чээнпэ»? Видишь, ковёр и платки над полем летают? Знаешь, что предпринять людям?!
— Да не слышит он, — вмешался сержант Брюмель. — Контузило его, оглох.
Ракету, зависшую над краем поля, Вильгельм наверняка заметил, но как она ковром раскаталась, мог и не успеть — шлем-ком как раз защёлкивал на шейный обод кирасы. Это его и спасло: «горшок», контузив только ударом волны, сбросил с вершины сопки. Очнулся комиссар в низине ничком, с песком в глазах и во рту. Верхушки колонн с парусами БММП видны за перевалом сопки, людей кругом ни души. Шлем, падал, отделился от обода кирасы, утерян. Собравшись с силами, вполз по склону обратно на место где стоял и… упёрся в стену боевого щита БММП. Ветролёт — под «горшком»! Тишина жуткая! Марпехи и колхозники куда-то все пропали. Мало чего соображая, дивился увиденной картине. Наконец, сквозь стену мутного колпака щита различил очертания гондолы БММП, за ней спецназовцев, а в стороне за противоположной стеной купола колхозников. Те сгрудились вокруг председателя, старика, с которым комроты вёл переговоры. К нему, спросить, что за чертовщина!
Что творилось в углу поля с оставшимися там парнями, Вильгельм уже увидеть опоздал — они в борьбе с платками минутой раньше попадали в цветы.
Очухавшись окончательно, комиссар включил комлог-ком. Но расслышать мои вопросы и команды, призывы офицеров, советы старшины, что-то спросить или ответить самому внятно, не получалось. Уши заложило, язык распух, ларингофонов по бокам гортани не оказалось — с шлемом пропали. Подмял между пальцами спецназовские митенки, поправил и раскатал в балаклаву подшлемник, подобрал, отряхнул от песка выроненный маузер и сунул в кобуру. С трудом поднялся на ноги и пошёл неуверенной поступью пьяного. Огибал «горшок», взглянул на меня за стеной. Вконец ошеломлённый моим видом, приостановился: комроты стоял в хэбэлёнке с расхристанным воротом, прижимал обеими руками, то к груди, то к горлу краповый берет. А уж то, что майор опускался на колени, да с глазами умоляющими — ставил я себя на место комиссара — вышибало мозг.
Я мысленно торопил Вильгельма, поглядывая на ковёр — с трепетом и надеждой, что сломалось в нём что-то и потому не завершает атаку.
Обогнув купол «горшка», комиссар доплёлся до толпы крестьян. Спросил что-то. Ему ответили. Контуженый, он не расслышал. Принялся жестикулировать перед лицом председателя — дескать, ответьте мне на языке глухонемых. Старик на то рубанул мотыгой с высокого замаха — по голове. Удар пришёлся не остриём, а пяткой тяпки — по балаклаве. Отскочив, тяпка угодила в маузер на боку, расколов надвое деревянную крышку кобуры. Председатель нанёс второй удар.
Балаян и Брумель повисли у меня на плечах, я их разметал по сторонам. Марпехи было подоспели старшине и сержанту помочь, но я остановил всех жестом руки, у спецназовцев означавшим «стоять, бояться».
Оседая на колени, в предсмертных конвульсиях хватая ртом воздух, комиссар, видимо, не отдавал себе отчёта в том, что делает — скатывал балаклаву в подшлемник. И… зацепил нечаянно шипом на митенке ноздрю. Из носа выпала «свеча». Фильтр навёл бы на спасительную мысль, но я уже понял, как оплошал: в сопротивлении старшине и сержанту из моего носа чуть было не выпала такая же «свеча». Дышать воздухом на Земле безопасно только на территории Антарктиды, на других материках — не везде, конечно — использовались респираторы: маска с трубкой к заборнику в заплечном ранце (гражданский и обычный воинский образец). У меня, спецназовца ОВМР, спецсредство: «свечи» в нос, загубник в рот, скотч на губы. Загубник и скотч на практике применяли только на территориях бывшей Европы и США, где заражение воздуха сильнее и опаснее. На Бабешке же обходились одними «свечами». Поэтому-то я сразу не сообразил, что под «платками» у островитян оказались только маски, тогда как ранцы-заборники воздуха на спине остались свободными. До появления других ЧНП и завершения ковром атаки, люди оставались в живых — дышали под платком. Прозревший, я вновь обрёл надежду спасти островитян. Есть ещё время!
Ликующим бросился я под стену «горшка» и снова принялся показывать, как спастись: сорвав с Балаяна, бросал берет оземь; падал на колени, выкапывал руками ямку и совал в неё голову, ссовывал песок на затылок.
Остановила меня вторая атака ЧНП. Не успел! Конец.
На этот раз ковёр, сложившись вчетверо, низверг трассы белые. На высоте десятка метров те распахивались полотнищем и пикировали на выбранную уже чёрным платком жертву. Я помнил, в демонстрационном ролике комментатор испытаний полотнище называл «простынёй»: мгновенно пеленала солдата-робота по рукам и ногам, лишая способности сопротивляться. Сейчас, спеленав человека, перекрыла тому доступ воздуха в ранец-заборник. Молодёжь в углу поля, захваченная платками, затем пленённая простынями, погибала от удушья. Над ними оставались планировать три платка и три простыни. Всё кончено.
Балаян подобрал береты, мой нахлобучил мне на голову.
Оставалась надежда спасти председателя и сгрудившихся вокруг него колхозников. Те всё теснее и теснее сбивались в толпу. Мужики закрывали собой голосивших баб и визжавших молодух: пытались уберечь самое дорогое на острове — женщин. Старик в безумии стрелял в воздух из комиссарова маузера.
— Быстрей копать!! — расчехлил я сапёрку.
Прозвучал глухой хлопок, будто от самолёта преодолевшего звуковой барьер — это ковёр отработал своё. Развернулся, медленно и плавно опустился одним углом к земле — завис трапецией. С краёв осыпались кисти и бахрома. Порезался на квадраты, которые тут же располосовались и разлетелись змейками по сторонам. То самоуничтожились «гибкие» блоки электронного обнаружения противника в шлемах, касках или беретах, и дышавших без задержки. Значит, солдаты-роботы — те подзаряжались от воздуха, дышали, но дыхание задерживать не умели — пленены, а в конкретном горестном инциденте случилась гибель невинных людей.
Видеть всё правым глазом мне мешала красная пелена. Посчитал, что это последствие инъекций сан-кома — сосуды глазного яблока лопнули — пока Брумель не вытащил из-за кокарды моего берета цветок мака, надломившийся в стебле и закрывший мне полный обзор.
Наблюдая за тем как догорали остававшиеся в небе платки и простыни, я понял почему эти не нашли целей. Атакованы были только «бесстрашные» в углу поля, потому как кепки, теми повёрнутые после пулемётных очередей козырьками назад, сошли за береты. И одеты были в одинаковые рубахи с набивкой по ситцу: по зелёному фону жёлтые подсолнухи, да красные маки — сошли за камуфляж войскового полевого обмундирования. Гражданские респираторы ковёр принял за «лёгкие» солдат-роботов, а самокрутки — за сигары, коими те дымили в психической атаке, строем маршируя к баррикадам повстанцев.
Догорело и больше ковры не появлялись.
Насадку ЧНП имеет только одна мортира из шести в «умке» или перезарядить больше нечем, гадал я.
— Закончилась ли на этом атака? — гадал и Балаян.
— Ядер, раз эту хреновину пустили, нет, — с надеждой высказался Брумель.
— Дерьмом не забросали бы, как вторую роту в стычке с драконами. Не отмоешься, — подключился лейтенант Стас.
— Постеснялись бы хохмить, взводный. Люди погибли, — урезонил офицера старшина, — а ты, сержант, не заговаривайся, нет больше слова «хрен», есть «хрон», так и говори, «хроновину».
— Джимми, что с «горшком»? — напомнил я пилоту о проблеме.
— «Железо» вы завалили, пытаюсь превентивно — проводку режу — вырубить щит!
«Миска» то пропадала, то возникала. Сдвинуться с места и подъехать к крестьянам пилот в такой ситуации не мог.
— Слушай приказ! В случае продолжения артатаки первому взводу прекратить копать, стянуть краги и активировать экзоскелеты, код на запуск доспехов ноль четыре восемьдесят четыре. И прорываться к толпе. Построитесь в «черепаху» и всех — под броню. Спасите, кого сможете. Второму взводу продолжать прокопку. Поливайте из фляжек, ссыте в песок — не давайте ему осыпаться. Бреши нам нужны, бреши! Людей под «горшок» провести.
Я не закончил распоряжения, всхлипнули «умки» — залпом.
— Я рядовой Коба! Вижу шестнадцать… нет семнадцать, шаров! Зависли в ста метрах по фронту!
Стопор-ядра! Так-то лучше бы дерьмом забросали, пронеслось у меня в голове.
— Накаркал, сержант, тваюмать! — выругал Брумеля Балаян.
— Джимми, ну убери ты «горшок»! Рядовой Коба, заводи турель ядра уничтожить, — просил я пилота и приказывал стрелку, понимая, что если даже первый и справиться со щитом, второй «утёсом» цели не поразит — пулемётом с мушкой, хоть и крупным калибром, но не бронебойными стопор-ядра не взять. Приказ отдал в надежде наудачу.
