Очень скоро Рим расколется на два враждующих лагеря, в многолетней войне которых паписты одержат верх. К счастью ли, к несчастью, судите сами. Обвинения в реках крови, выпущенных католичеством, звучат и по сей день, а виной тому явилось властолюбие верховных иерархов, на протяжении веков игравших независимую и порой доминирующую роль на европейских исторических подмостках. Но едва ли выгоднее в этом свете предстает православие, за которым, быть может, и нет столь обширного моря крови, но которое было готово во все времена оправдать тиранию своего светского владыки, какие бы уродливые и преступные формы она не принимала. Иконоборчество в свое время принесло не меньше бед, чем инквизиция, а благословение крестовых походов выглядит не более отталкивающим, чем позорный альянс и ассимиляция с посткомунистическим режимом наших дней.
— Суд над вами, Стефан, будет моим судом. Судом хозяина над обманувшим его сервом. Судом сеньора над предавшим его оруженосцем. Судом мужа над изменившей ему женой. Вы не изменник Церкви, Вере, Риму. Но вы изменили мне. Я создал вас, я вытащил вас из бытового ила, именуемого толпой. Я и накажу вас. Кресченций!
Он обернулся к сенатору, а тот, в свою очередь, к одному из слуг. Большинство стражи покинуло триклиний, но подле Кресченция оставались еще пятеро китонитов. Один из них вытащил из мешка инструменты и положил их на жаровню в камин триклиния.
— Что вы намерены сделать? — забеспокоился Манассия, а лицо Стефана сделалось зеленым.
— Для начала моего нерадивого слугу надлежит хорошенько выпороть.
— Ах! — вскрикнул Стефан.
— Его зад хорошенько запомнит все то, что натворила его голова. Быть может, эта память предостережет его от новых искушений.
— А это зачем? — Манассия указал на начинающие рдеть на огне инструменты.
— Порка — мера, безусловно, полезная, но служит в назидание только непосредственным очевидцам наказания. Сегодня таковых удручающе мало. Я же намереваюсь вынести оценку своему слуге на публику, чтобы каждый при встрече с ним видел, что за преступление он однажды совершил и чьим рабом является.
— Вы не сделаете этого! Господь накажет вас за муки преемника апостола! Вы не сделаете этого! Господь не допустит! Альберих, сын мой, сжальтесь!
— Вы были слишком правы, Ваше Святейшество, — холодно ответил Альберих, — я недооценил вас, а вы, оказывается, можете быть опасным. А я не могу оставить опасного человека рядом с собой. Вы ведь утверждали, что все свои деяния я совершаю исключительно ради укрепления собственной власти!
— Простите! Это был злой оговор! Альберих, ну пожалуйста! Не-е-ет! — заверещал папа, увидев, что к нему направляются слуги, чтобы сдержать его.
Все мольбы и метания несчастного папы оказались тщетны. Альбериха невозможно было разжалобить. С папы сорвали облачение, и повизгивающая от удовольствия плеть раскрасила спину понтифика десятью лиловыми рубцами. Все, затаив дыхание, наблюдали за экзекуцией. Даже Сергий оставил в покое бездыханное тело брата и не верил теперь глазам своим.
Князя князей и Раба рабов, викария Христа и главу Вселенской церкви вновь изловили, словно кролика, проворные слуги и повисли у него на руках и ногах. Еще один слуга, все это время деловито разогревавший на огне два стержня, убедился, что все готово, достал стержни из камина и приблизился к римскому папе.
Крик, заставлявший помимо воли зайтись самое стойкое сердце, дважды потряс папский триклиний. По всему залу распространился ужасный, ни с чем не сравнимый по гнусности запах горелого человеческого мяса. Слуга отошел от Стефана, и все прочие увидели на обезображенных щеках понтифика две буквы «T». Traditor!
— Господи! Прости и помилуй всех нас! — воскликнул изумленный Сергий.
— Наказание свершилось, — ничто в этом мире не смогло изменить ледяной тон голоса принцепса.
— Бог ты мой! У вас отменные слуги, сенатор, — промолвил Манассия.
В двери триклиния снова застучала стража, встревоженная жуткими криками папы. Кресченций поспешил успокоить охрану.
— Живите теперь с этим, Стефан, — подвел черту провальному заговору Альберих. — Мой друг, — обратился он к Кресченцию, — определи сенатора Бенедикта ко всем прочим, суд над ними состоится после отъезда короля, всем им будет предъявлено обвинение в заговоре против законной власти Рима и против Святого престола. Да, вы не хотите рассказать, как вам сегодня сопутствовала удача? Секретничать здесь больше нечего.
Кресченций ответил принцепсу, что бургундские штандарты помогли ему вернуться в Рим через ближайшие по ходу движения ворота Святого Панкратия и достичь Замка Ангела еще до того, как мимо них проехал Альберих. Здесь сенатору пришлось обнаружить страже замка свою персону, только после этого его люди были допущены внутрь. Далее его дружина проследовала к подземному ходу, где уже прятались люди Константина во главе с Марием. В узком тоннеле произошла короткая и яростная схватка, в которой попавшие в западню заговорщики потерпели окончательный крах.
— Очевидно, что Его Святейшество отныне будет редко появляться на людях, — утолив свое любопытство, решил переменить тему разговора Манассия.
— Вам не терпится узнать, ваше преподобие, кому я отныне отдаю предпочтение?
Епископ хихикнул.
— Что ж, вы и ваш король заслужили право знать. Камерарием Святого престола является Гвидо Остийский, но все, включая его самого, уже позабыли, сколько ему от роду лет, а потому с моей стороны будет просто бессовестно утомлять эту почтенную особу частыми визитами в Рим. Распорядителем же или, если угодно, канцлером папского двора на время частых, как мы все предвидим, недомоганий понтифика станет отец Марин, священник церкви Святого Кириака. Рим рассчитывает на известные добродетели этого служителя церкви и полагает, что он удержит авторитет кафолической церкви на той недосягаемой высоте, на которую ее вознес действующий папа, — иронически закончил Альберих, покосившись на сидевшего на полу Стефана, продолжавшего скулить от боли.
Для Стефана выбор Альбериха стал новым ударом. С отцом Марином они были давними антагонистами, так что своим решением принцепс окончательно выбивал из рук папы римского последние остатки самостоятельности. Примечательно, что Альберих, приближая к Святому престолу послушного отца Марина, лишний раз давал понять, что лояльность собственной персоне для него значит неизмеримо больше, чем качества, долженствующие присутствовать у кандидата в преемники святого Петра. Так, на периферию возможного выбора Рима в который уже раз в своей жизни оттеснялся отец Агапит, любимый горожанами, но уж слишком независимый в своем мировоззрении.
Впрочем, для действующего папы все эти расклады сейчас не имели никакого значения. Папа, сидя на полу в присутствии важных гостей, не мог дать адекватную оценку даже происходящему вокруг него, его сознание было притуплено физической болью, рухнувшими надеждами и стыдом от предстоящеготеперь каждодневного позора на всю оставшуюся жизнь. Если бы Альберих казнил его, это не уронило бы авторитет римского епископа сильнее, чем клейма, горящие теперь на щеках Стефана.
Снова, уже в который раз, раздался стук в двери триклиния.
— Да что там такое, дьявол вас забери?! — вскричал Альберих.
Кресченций рявкнул на слуг, но на сей раз стук не прекратился.
— Ваша милость! Ваша милость, великий принцепс! Беда, беда, нападение!
Кресченций отодвинул засов, в триклиний вбежал архонт стражи Альбериха и какой-то запыхавшийся человек в пыльной монашеской рясе. Человек сразу грянулся на колени.
— Встань и говори.
— Беда, принцепс, нападение! Нападение на монастырь Святой Марии! Убиты люди, убита аббатиса! Велите запереть все ворота города!
— Да, немедленно запереть ворота! Кто напал на монастырь? Бургундцы?
— То-то что нет, эти слуги дьявола несли штандарты римской милиции!
Альберих оглянулся на Кресченция. У сенатора тут же округлились глаза, он схватился руками за голову и, вслед за монахом, упал перед принцепсом на колени.
— Какой же я глупец, Альберих!
— Да, ты все правильно понял, Кресченций! Нас с тобой все-таки провели. Можно уже не спешить к Фламиниевым воротам, они давно за пределами Рима. Скажи мне, достойный служитель Божий, — обратился он к монаху, — пропал ли кто-нибудь из монастыря?
— Вы сами знаете, кто мог пропасть из монастыря, — раздался голос Манассии, — две очаровательные девочки, носящие одно и то же имя.
Альберих развернулся в сторону епископа с видом, уже знакомым его сегодняшним сотрапезникам, один из которых теперь не вылезал из-под стола.
— Прежде чем горечь поражения окончательно помутит ваш рассудок, принцепс, — дерзко ответил отважный епископ, — вспомните, что в заложниках у короля находится ваш сын. Королю Гуго не понравится, если с его племянником случится нечто худое.
— Он прав, Альберих, — сказал Кресченций, — эти негодяи предусмотрели все.
— Даже более, чем вы думаете, сенатор, — ответил Манассия, поднимаясь из-за стола. За весь долгий вечер он сделал это впервые. — Благодарю Господа и слуг Его за обильную и великолепную пищу, дарованную нам днесь. Признаться, даже не вспомнишь, когда последний раз я столь увлекательно проводил время. Распорядитесь насчет моей постели, Ваше Святейшество, надеюсь, ваш господин еще позволяет вам это делать без отдельного своего согласия. Завтра в полдень, величайший из принцепсов, мой король будет ждать вас одного на Фламиниевой дороге. Там, где вы уже встречались накануне брачного таинства. Он ответит на все ваши вопросы, если таковые еще остались, и подведет окончательную черту под всем тем, что сегодня произошло в Риме.
Пользуясь привилегией свободно перемещаться во времени и пространстве, вернемся на пару часов назад, на другой берег никогда не спящего Тибра, туда, где великий Помпей воздвиг некогда храм в честь богини Минервы. Этим вечером здесь развернулись события не менее занимательные, чем те, что приключились в папском дворце, и грех было не воспользоваться вышеупомянутой льготой, чтобы стать свидетелем коренного перелома в судьбе двух юных воспитанниц здешней обители Святой Марии.
Прошлой ночью в келью обеих Берт постучалась миловидная сестра Мелина. Грешная монашка, загадочно улыбаясь, прошептала старшей Берте на ушко несколько слов и исчезла, оставив после себя неудовлетворенное любопытство у одной хозяйки кельи и нервное возбуждение у другой. Старшая Берта ни словом не обмолвилась сестре о сути ее разговора с известной рыжей греховодницей, но до утра не сомкнула глаз, тревожась и торопя одновременно очередной восход солнца. Почти год она ждала этого дня, верила в него, сотни раз грезила о нем во сне и наяву, но теперь ей стало жутко страшно оттого, что ее мечты стали приобретать черты реальности.
На утреннюю службу она явилась с крайне бледным, измученным бессонницей лицом и воспаленным взглядом. Во время молитвы и торжественного пения Берта то и дело выпадала из слаженного хора своих сестер, и ее состояние не могло не остаться незамеченным наблюдательным глазом аббатисы. Матушка Пелагия сразу после аристона пригласила Берту к себе и поинтересовалась ее здоровьем.
— Хвала Господу, со мной все хорошо, матушка. Я очень благодарна вам за вашу заботу. Все это время вы были для меня как родная мать.
— Почему «была»? — встревожилась аббатиса.
— Были, есть и будете, матушка. Были и есть, — спохватилась Берта, ее глаза, до сего момента свидетельствовавшие лишь о том, что их хозяйка в своих мыслях находится где-то далеко, вдруг озарились вспышкой испуга. От желания сказать аббатисе что-то особенно приятное она сболтнула лишнее.
Аббатиса отпустила воспитанницу, но ее оговорка запала матушке Пелагии в душу. Настоятельница была чрезвычайно мудрой и наблюдательной женщиной, и за годы своей службы оказывалась посвященной в такие хитросплетения судеб приходящих за помощью в монастырь, что удивить ее было сложно. Она поручила самой себе проследить за поведением Берты и понять, является ли обнаруженное у девушки волнение следствием болезни или же продуктом плотских искушений. Последнего аббатиса страшилась неизмеримо больше.
Берта же в мыслях весь день то торопила, то одергивала гуляющее у нее над головой римское солнце. Была бы ее воля, она приказала бы этому творению Создателя навсегда замереть в небе и никогда более не прятаться за Яникульский холм. Но ведь тогда она никогда не увидит его, такого страстного, такого смелого, такого щедрого! Такого влюбленного.
Ведь он сдержал свое слово, он не забыл ее, он вернулся и теперь рискует только для того, чтобы они были вместе. Разве не о том они мечтали прошлым летом? Разве не об этом самом она просила Господа весь пролетевший год? И вот уже от всех этих рассуждений Берте становилось жутко стыдно. Что бы сказал ее любимый, если бы узнал, что она сейчас трусит и сомневается?
Рассуждая таким образом, она позволила-таки солнцу вновь укрыться за горизонт. Вечерние службы Берта провела все так же рассеянно, как и в начале дня, но аббатиса решила на сей раз не докучать девушке расспросами, поскольку за день ничего предосудительного ее глаз не подметил. В своих предположениях о состоянии воспитанницы настоятельница уже почти согласилась с версией простого недомогания.
Лишь вернувшись в свою келью, старшая Берта рассказала сестре, что этой ночью они навсегда покинут монастырь. Младшая сестра только радостно всплеснула руками.
— Как же это чудесно, сестра! А куда мы поедем? — спросила она.
В самом деле, куда? Старшей Берте это также было неведомо.
— Молчи, — сердито прикрикнула она на сестру, хотя злилась более на саму себя. — Нас отвезут в далекий край, где мы не будем иметь стеснения ни в чем.
— Кто отвезет?
— Мой друг, милес Георгис. Я тебе рассказывала о нем.
— Ах, как я рада за тебя, Берта! Вот бы и мне так однажды повезло.
— Проси Господа, соблюдай законы Его, и Он отблагодарит тебя. А сейчас помоги мне собрать наши вещи.
Сборы много времени не заняли, имущество сестер не вызвало бы зависти даже у бездарного жонглера, получающего за свои песни больше камней, чем денег. После этого Берта-старшая задула свечу и обе сестры сели на одну из постелей, изредка перешептываясь и делясь своими представлениями о будущем. Увидев, что в келье девочек погас свет, облегченно вздохнула мать-настоятельница, чья спальня размещалась в доме напротив. Аббатиса, то и дело до сей поры наблюдавшая за противоположным домом, наконец получила возможность возблагодарить Господа за еще один счастливо прожитый день.
Время шло, две Берты уже успели нафантазировать самые невероятные сценарии своей будущей жизни и наделить Георгиса родством с базилевсом, когда в дверь их кельи по-мышиному поскреблась сестра Мелина. Старшая Берта открыла дверь. К этому моменту глаза сестер уже успели привыкнуть к темноте, да к тому же и луна поспешила подняться над Римом, боясь упустить самое интересное.
Мелина усмехнулась, оглядев нехитрый скарб воспитанниц.
— Это все, что у вас есть? — прошептала она. — Приданое небогатое. Ну ладно, мои милашки, следуйте за мной, не говорите ни слова и делайте только то, что я вам скажу.
— Суд над вами, Стефан, будет моим судом. Судом хозяина над обманувшим его сервом. Судом сеньора над предавшим его оруженосцем. Судом мужа над изменившей ему женой. Вы не изменник Церкви, Вере, Риму. Но вы изменили мне. Я создал вас, я вытащил вас из бытового ила, именуемого толпой. Я и накажу вас. Кресченций!
Он обернулся к сенатору, а тот, в свою очередь, к одному из слуг. Большинство стражи покинуло триклиний, но подле Кресченция оставались еще пятеро китонитов. Один из них вытащил из мешка инструменты и положил их на жаровню в камин триклиния.
— Что вы намерены сделать? — забеспокоился Манассия, а лицо Стефана сделалось зеленым.
— Для начала моего нерадивого слугу надлежит хорошенько выпороть.
— Ах! — вскрикнул Стефан.
— Его зад хорошенько запомнит все то, что натворила его голова. Быть может, эта память предостережет его от новых искушений.
— А это зачем? — Манассия указал на начинающие рдеть на огне инструменты.
— Порка — мера, безусловно, полезная, но служит в назидание только непосредственным очевидцам наказания. Сегодня таковых удручающе мало. Я же намереваюсь вынести оценку своему слуге на публику, чтобы каждый при встрече с ним видел, что за преступление он однажды совершил и чьим рабом является.
— Вы не сделаете этого! Господь накажет вас за муки преемника апостола! Вы не сделаете этого! Господь не допустит! Альберих, сын мой, сжальтесь!
— Вы были слишком правы, Ваше Святейшество, — холодно ответил Альберих, — я недооценил вас, а вы, оказывается, можете быть опасным. А я не могу оставить опасного человека рядом с собой. Вы ведь утверждали, что все свои деяния я совершаю исключительно ради укрепления собственной власти!
— Простите! Это был злой оговор! Альберих, ну пожалуйста! Не-е-ет! — заверещал папа, увидев, что к нему направляются слуги, чтобы сдержать его.
Все мольбы и метания несчастного папы оказались тщетны. Альбериха невозможно было разжалобить. С папы сорвали облачение, и повизгивающая от удовольствия плеть раскрасила спину понтифика десятью лиловыми рубцами. Все, затаив дыхание, наблюдали за экзекуцией. Даже Сергий оставил в покое бездыханное тело брата и не верил теперь глазам своим.
Князя князей и Раба рабов, викария Христа и главу Вселенской церкви вновь изловили, словно кролика, проворные слуги и повисли у него на руках и ногах. Еще один слуга, все это время деловито разогревавший на огне два стержня, убедился, что все готово, достал стержни из камина и приблизился к римскому папе.
Крик, заставлявший помимо воли зайтись самое стойкое сердце, дважды потряс папский триклиний. По всему залу распространился ужасный, ни с чем не сравнимый по гнусности запах горелого человеческого мяса. Слуга отошел от Стефана, и все прочие увидели на обезображенных щеках понтифика две буквы «T». Traditor!
— Господи! Прости и помилуй всех нас! — воскликнул изумленный Сергий.
— Наказание свершилось, — ничто в этом мире не смогло изменить ледяной тон голоса принцепса.
— Бог ты мой! У вас отменные слуги, сенатор, — промолвил Манассия.
В двери триклиния снова застучала стража, встревоженная жуткими криками папы. Кресченций поспешил успокоить охрану.
— Живите теперь с этим, Стефан, — подвел черту провальному заговору Альберих. — Мой друг, — обратился он к Кресченцию, — определи сенатора Бенедикта ко всем прочим, суд над ними состоится после отъезда короля, всем им будет предъявлено обвинение в заговоре против законной власти Рима и против Святого престола. Да, вы не хотите рассказать, как вам сегодня сопутствовала удача? Секретничать здесь больше нечего.
Кресченций ответил принцепсу, что бургундские штандарты помогли ему вернуться в Рим через ближайшие по ходу движения ворота Святого Панкратия и достичь Замка Ангела еще до того, как мимо них проехал Альберих. Здесь сенатору пришлось обнаружить страже замка свою персону, только после этого его люди были допущены внутрь. Далее его дружина проследовала к подземному ходу, где уже прятались люди Константина во главе с Марием. В узком тоннеле произошла короткая и яростная схватка, в которой попавшие в западню заговорщики потерпели окончательный крах.
— Очевидно, что Его Святейшество отныне будет редко появляться на людях, — утолив свое любопытство, решил переменить тему разговора Манассия.
— Вам не терпится узнать, ваше преподобие, кому я отныне отдаю предпочтение?
Епископ хихикнул.
— Что ж, вы и ваш король заслужили право знать. Камерарием Святого престола является Гвидо Остийский, но все, включая его самого, уже позабыли, сколько ему от роду лет, а потому с моей стороны будет просто бессовестно утомлять эту почтенную особу частыми визитами в Рим. Распорядителем же или, если угодно, канцлером папского двора на время частых, как мы все предвидим, недомоганий понтифика станет отец Марин, священник церкви Святого Кириака. Рим рассчитывает на известные добродетели этого служителя церкви и полагает, что он удержит авторитет кафолической церкви на той недосягаемой высоте, на которую ее вознес действующий папа, — иронически закончил Альберих, покосившись на сидевшего на полу Стефана, продолжавшего скулить от боли.
Для Стефана выбор Альбериха стал новым ударом. С отцом Марином они были давними антагонистами, так что своим решением принцепс окончательно выбивал из рук папы римского последние остатки самостоятельности. Примечательно, что Альберих, приближая к Святому престолу послушного отца Марина, лишний раз давал понять, что лояльность собственной персоне для него значит неизмеримо больше, чем качества, долженствующие присутствовать у кандидата в преемники святого Петра. Так, на периферию возможного выбора Рима в который уже раз в своей жизни оттеснялся отец Агапит, любимый горожанами, но уж слишком независимый в своем мировоззрении.
Впрочем, для действующего папы все эти расклады сейчас не имели никакого значения. Папа, сидя на полу в присутствии важных гостей, не мог дать адекватную оценку даже происходящему вокруг него, его сознание было притуплено физической болью, рухнувшими надеждами и стыдом от предстоящеготеперь каждодневного позора на всю оставшуюся жизнь. Если бы Альберих казнил его, это не уронило бы авторитет римского епископа сильнее, чем клейма, горящие теперь на щеках Стефана.
Снова, уже в который раз, раздался стук в двери триклиния.
— Да что там такое, дьявол вас забери?! — вскричал Альберих.
Кресченций рявкнул на слуг, но на сей раз стук не прекратился.
— Ваша милость! Ваша милость, великий принцепс! Беда, беда, нападение!
Кресченций отодвинул засов, в триклиний вбежал архонт стражи Альбериха и какой-то запыхавшийся человек в пыльной монашеской рясе. Человек сразу грянулся на колени.
— Встань и говори.
— Беда, принцепс, нападение! Нападение на монастырь Святой Марии! Убиты люди, убита аббатиса! Велите запереть все ворота города!
— Да, немедленно запереть ворота! Кто напал на монастырь? Бургундцы?
— То-то что нет, эти слуги дьявола несли штандарты римской милиции!
Альберих оглянулся на Кресченция. У сенатора тут же округлились глаза, он схватился руками за голову и, вслед за монахом, упал перед принцепсом на колени.
— Какой же я глупец, Альберих!
— Да, ты все правильно понял, Кресченций! Нас с тобой все-таки провели. Можно уже не спешить к Фламиниевым воротам, они давно за пределами Рима. Скажи мне, достойный служитель Божий, — обратился он к монаху, — пропал ли кто-нибудь из монастыря?
— Вы сами знаете, кто мог пропасть из монастыря, — раздался голос Манассии, — две очаровательные девочки, носящие одно и то же имя.
Альберих развернулся в сторону епископа с видом, уже знакомым его сегодняшним сотрапезникам, один из которых теперь не вылезал из-под стола.
— Прежде чем горечь поражения окончательно помутит ваш рассудок, принцепс, — дерзко ответил отважный епископ, — вспомните, что в заложниках у короля находится ваш сын. Королю Гуго не понравится, если с его племянником случится нечто худое.
— Он прав, Альберих, — сказал Кресченций, — эти негодяи предусмотрели все.
— Даже более, чем вы думаете, сенатор, — ответил Манассия, поднимаясь из-за стола. За весь долгий вечер он сделал это впервые. — Благодарю Господа и слуг Его за обильную и великолепную пищу, дарованную нам днесь. Признаться, даже не вспомнишь, когда последний раз я столь увлекательно проводил время. Распорядитесь насчет моей постели, Ваше Святейшество, надеюсь, ваш господин еще позволяет вам это делать без отдельного своего согласия. Завтра в полдень, величайший из принцепсов, мой король будет ждать вас одного на Фламиниевой дороге. Там, где вы уже встречались накануне брачного таинства. Он ответит на все ваши вопросы, если таковые еще остались, и подведет окончательную черту под всем тем, что сегодня произошло в Риме.
Глава 43 - Эпизод 43. 1695-й год с даты основания Рима, 21-й год правления базилевса Романа Лакапина (27 июня 941 года от Рождества Христова)
Пользуясь привилегией свободно перемещаться во времени и пространстве, вернемся на пару часов назад, на другой берег никогда не спящего Тибра, туда, где великий Помпей воздвиг некогда храм в честь богини Минервы. Этим вечером здесь развернулись события не менее занимательные, чем те, что приключились в папском дворце, и грех было не воспользоваться вышеупомянутой льготой, чтобы стать свидетелем коренного перелома в судьбе двух юных воспитанниц здешней обители Святой Марии.
Прошлой ночью в келью обеих Берт постучалась миловидная сестра Мелина. Грешная монашка, загадочно улыбаясь, прошептала старшей Берте на ушко несколько слов и исчезла, оставив после себя неудовлетворенное любопытство у одной хозяйки кельи и нервное возбуждение у другой. Старшая Берта ни словом не обмолвилась сестре о сути ее разговора с известной рыжей греховодницей, но до утра не сомкнула глаз, тревожась и торопя одновременно очередной восход солнца. Почти год она ждала этого дня, верила в него, сотни раз грезила о нем во сне и наяву, но теперь ей стало жутко страшно оттого, что ее мечты стали приобретать черты реальности.
На утреннюю службу она явилась с крайне бледным, измученным бессонницей лицом и воспаленным взглядом. Во время молитвы и торжественного пения Берта то и дело выпадала из слаженного хора своих сестер, и ее состояние не могло не остаться незамеченным наблюдательным глазом аббатисы. Матушка Пелагия сразу после аристона пригласила Берту к себе и поинтересовалась ее здоровьем.
— Хвала Господу, со мной все хорошо, матушка. Я очень благодарна вам за вашу заботу. Все это время вы были для меня как родная мать.
— Почему «была»? — встревожилась аббатиса.
— Были, есть и будете, матушка. Были и есть, — спохватилась Берта, ее глаза, до сего момента свидетельствовавшие лишь о том, что их хозяйка в своих мыслях находится где-то далеко, вдруг озарились вспышкой испуга. От желания сказать аббатисе что-то особенно приятное она сболтнула лишнее.
Аббатиса отпустила воспитанницу, но ее оговорка запала матушке Пелагии в душу. Настоятельница была чрезвычайно мудрой и наблюдательной женщиной, и за годы своей службы оказывалась посвященной в такие хитросплетения судеб приходящих за помощью в монастырь, что удивить ее было сложно. Она поручила самой себе проследить за поведением Берты и понять, является ли обнаруженное у девушки волнение следствием болезни или же продуктом плотских искушений. Последнего аббатиса страшилась неизмеримо больше.
Берта же в мыслях весь день то торопила, то одергивала гуляющее у нее над головой римское солнце. Была бы ее воля, она приказала бы этому творению Создателя навсегда замереть в небе и никогда более не прятаться за Яникульский холм. Но ведь тогда она никогда не увидит его, такого страстного, такого смелого, такого щедрого! Такого влюбленного.
Ведь он сдержал свое слово, он не забыл ее, он вернулся и теперь рискует только для того, чтобы они были вместе. Разве не о том они мечтали прошлым летом? Разве не об этом самом она просила Господа весь пролетевший год? И вот уже от всех этих рассуждений Берте становилось жутко стыдно. Что бы сказал ее любимый, если бы узнал, что она сейчас трусит и сомневается?
Рассуждая таким образом, она позволила-таки солнцу вновь укрыться за горизонт. Вечерние службы Берта провела все так же рассеянно, как и в начале дня, но аббатиса решила на сей раз не докучать девушке расспросами, поскольку за день ничего предосудительного ее глаз не подметил. В своих предположениях о состоянии воспитанницы настоятельница уже почти согласилась с версией простого недомогания.
Лишь вернувшись в свою келью, старшая Берта рассказала сестре, что этой ночью они навсегда покинут монастырь. Младшая сестра только радостно всплеснула руками.
— Как же это чудесно, сестра! А куда мы поедем? — спросила она.
В самом деле, куда? Старшей Берте это также было неведомо.
— Молчи, — сердито прикрикнула она на сестру, хотя злилась более на саму себя. — Нас отвезут в далекий край, где мы не будем иметь стеснения ни в чем.
— Кто отвезет?
— Мой друг, милес Георгис. Я тебе рассказывала о нем.
— Ах, как я рада за тебя, Берта! Вот бы и мне так однажды повезло.
— Проси Господа, соблюдай законы Его, и Он отблагодарит тебя. А сейчас помоги мне собрать наши вещи.
Сборы много времени не заняли, имущество сестер не вызвало бы зависти даже у бездарного жонглера, получающего за свои песни больше камней, чем денег. После этого Берта-старшая задула свечу и обе сестры сели на одну из постелей, изредка перешептываясь и делясь своими представлениями о будущем. Увидев, что в келье девочек погас свет, облегченно вздохнула мать-настоятельница, чья спальня размещалась в доме напротив. Аббатиса, то и дело до сей поры наблюдавшая за противоположным домом, наконец получила возможность возблагодарить Господа за еще один счастливо прожитый день.
Время шло, две Берты уже успели нафантазировать самые невероятные сценарии своей будущей жизни и наделить Георгиса родством с базилевсом, когда в дверь их кельи по-мышиному поскреблась сестра Мелина. Старшая Берта открыла дверь. К этому моменту глаза сестер уже успели привыкнуть к темноте, да к тому же и луна поспешила подняться над Римом, боясь упустить самое интересное.
Мелина усмехнулась, оглядев нехитрый скарб воспитанниц.
— Это все, что у вас есть? — прошептала она. — Приданое небогатое. Ну ладно, мои милашки, следуйте за мной, не говорите ни слова и делайте только то, что я вам скажу.
