Граф Мастал недолго был томим ожиданием, слуга повернул к ним, его лицо выразило тревогу.
— Там трупы, мой кир. Много трупов, там произошел бой.
— Чьи трупы?
— Отсюда не видно, мой кир.
— Возьми себе в пару кого-нибудь и подойдите поближе. Всем остальным обнажить мечи и глядеть в оба! — скомандовал граф Мастал, с подозрением оглядывая склоны Монте-Пилукко и Монте-Бьяджо.
«Что случилось? Кто сражался здесь? Кто-то нарушил перемирие, готовящееся в Террачине? До конца, конечно, нельзя исключать сарацин, пусть их и прогнали отсюда сорок лет назад. Так или иначе, осторожнее, граф Амальфи!» — самого себя взбодрил мессер Мастал Фузулус. Он следил за своими людьми, отправленными на разведку и в то же время продолжал бросать взгляды на холм, возвышавшийся над ним и его дружиной.
Слуги графа достигли места побоища и начали кружить там, очевидно пытаясь распознать жертв и выискивая оставшихся в живых. Один из слуг даже спешился и опустился к одному из павших, после чего быстро вскочил на коня и вместе с товарищем стремительно вернулся к господину.
— Мой, кир, это римляне!
— Что? Не может быть! Кто мог напасть на них?
— Неизвестно. Там только римляне. Среди них есть один полуживой. Это богатый господин, я снял с его пояса вот это, — слуга протянул Масталу деревянную печать.
— Кресченций? — изумился Мастал, разглядевший на печати изображения трех полумесяцев . — Там сенатор Кресченций? Немедленно туда! — приказал он, и вся дружина стремительно спустилась к озеру.
Возле осоки действительно лежали около тридцати воинов римской милиции. Но ни по обломкам копий, ни по стрелам, ни по дротикам, обильно торчавшим из их тел, невозможно было определить нападавших. Даже Лефтерис, опытный воин и егерь графа, только развел руки в стороны, отвечая на немой вопрос господина. Пока слуги графа осматривали павших, Ставрос подвел Мастала к человеку, лежавшему рядом с единственным слугой поодаль прочих, возле самой осоки, и еще подающему признаки жизни. Одежда его выделялась своим богатством, на поясе, украшенном драгоценными камнями, висел бесполезный уже меч, а сам он хватал руками воздух и силился что-то сказать перерезанным, хлюпающим кровью горлом.
— Это не сенатор Кресченций, — с облегчением произнес граф Мастал. — Я его не знаю. Благородный мессер, — опускаясь на колени к раненому, продолжал граф, — мы друзья Риму, мы ваши друзья, можете ли вы сказать, кто напал на вас?
Умирающий предпринял попытку ответить, но кровь из горла побежала только еще сильнее, и ничего, кроме предсмертного клекота, граф не услышал.
— Это капуанцы?
Умирающий дернул головой, видимо отвечая «нет». Это отняло у него последние силы, ноги его задергались в предсмертной агонии. Граф Мастал встал на ноги, сожалея, что среди его дружины нет священника, который позволил бы умирающему очистить душу перед смертью. Взгляд графа при этом случайно упал на лежащего рядом бездыханного слугу.
— Бог ты мой, вот же сенатор Кресченций! — воскликнул граф, он хорошо знал сенатора в лицо, их встречи и в Риме, и в Амальфи были достаточно частыми. — И он погиб. Что же здесь произошло? Что за беда приключилась?
— Это не простые грабители, мой кир, — сказал Ставрос, — грабители сняли бы с этого бедняги дорогой пояс.
Мастал утвердительно кивнул. Над трупом Кресченция меж тем склонился Лефтерис. Он внимательно осмотрел лицо убитого, отважно понюхал одежду, потрогал его руки и покачал головой.
— Странное дело, мой кир.
— Очень странное, не понимаю, что здесь могло быть. Сами ли они переоделись перед битвой, чтобы обмануть врага и тем самым спастись, или же их зачем-то переодели позже убийцы?
— Это не самое странное, мой кир.
— Что еще настораживает тебя?
— Смотрите сами, — сказал Лефтерис. Он еще раз взял за руку Кресченция и попробовал ее разогнуть. — Видите? Этот господин уже окоченел, он убит более суток назад. Между тем раны этого господина, — он указал на умирающего, — совсем свежие, и от таких ран не проживешь более часа.
Граф Мастал выхватил меч из ножен.
— Ты уверен?
— Более чем уверен, мой кир. Мертвый господин был убит давно и, возможно, не здесь. Кто-то хотел привлечь наше внимание, и ему это удалось. Наверное, потому их и переодели. Этот кто-то был уверен, что мимо умирающего сенатора Рима мы точно не проедем.
— Люди, в седла! — реакция графа была мгновенной.
— Бросьте их немедленно, — далее Мастал прикрикнул на слуг, видя, что те продолжают шарить по кошелям убитых в надежде на поживу. — Наши жизни под угрозой! Прочь отсюда! Живо!
Последний крик графа заглушил звук рога. В то же мгновение из зарослей осоки выскочили люди без всяких знаков отличия, и в воздухе раздался свист летящих в сторону амальфитанцев стрел и дротиков.
— Нападение! Нападение! — закричал граф Мастал, с ужасом видя вокруг себя падающих замертво слуг. Наиболее сообразительные из них бросились в осоку, граф после некоторой заминки последовал за ними, но не стремглав, а пятясь задом, выглядывая поверх выставленного щита и все еще надеясь дать отпор.
— Сюда, ко мне! Лефтерис, ко мне! — кричал он, но удар сзади чем-то тяжелым погасил перед его глазами все разноцветье итальянской весны, и не осталось ничего, кроме непроглядной, обволакивающей и безмолвной тьмы.
* * * * *
Трава, с земли кажущаяся тропическим лесом, таким же запутанным, бескрайним и полным сочных запахов, трава, с ее безмолвными деловитыми маленькими обитателями, трава, изумрудное море травы было первым, что представилось взору Мастала Фузулуса, когда к тому вернулось сознание.
Не сразу ему удалось вспомнить, как он оказался здесь. Он жив? О чудо, он жив! Чудовищно ноет затылок, при попытке подняться к горлу подкатывает ком, но это все пустяки. Главное — он жив! Так пусть же эта трава, эта чудесная прохладная трава еще какое-то время послужит для него временной постелью, он готов ждать и час, и сутки.
Но что это? Рядом с ним остановились несколько лошадей. Перестук их копыт болезненным эхом отдавался в голове, а слишком долгое и никак не затихающее конское похрапывание вселяло острую тревогу. Кто там, наверху? Друзья, поспешившие на помощь? Враги, пришедшие добить? О чем они так долго размышляют? Но вот люди спешились и идут. К нему…
— Итак, благородные мессеры, — раздался голос уверенного в себе человека, — вот теперь я готов продолжить наш разговор, начатый в храме Юпитера.
— Ого, это же Мастал-амальфитанец, Сатана его растопчи!
— Похоже, нечестивый уже успел это сделать!
— Сам Мастал-сквалыга, ха-ха! Кто же напал на него?
— Неважно, кто напал. Важно, что он с нами, и его судьба сейчас становится предметом нашего торга.
— Какое отношение имеет судьба этого ростовщика к нам?
— Ну это же так просто, мессер Пандульф! Мессер Ландульф, вам тоже нужно пояснить?
— Кажется, Его Святейшество хочет продать нам мессера Мастала, не так ли?
— Не его самого, его шкура сравнительно немного стоит. А вот ваши долги ему, мне кажется, могут послужить хорошей компенсацией вам за все затраты этого года.
— Нет кредитора — нет долга?
— Ну разумеется. Поглядите, что вез сюда граф Мастал. Узнает каждый свои расписки?
— Ого!
— Ага! Вот чертов иудей!
— Это немного наивно, Ваше Святейшество. В скриниях Амальфи наверняка хранятся копии.
— Которые вам надлежит окончательно уничтожить, мессер Иоанн.
— Почему мне?
— Кого же еще пустит к себе Амальфи, как не своего союзника, герцога Неаполя?
— Пустить — полдела. Кто же позволит мне копаться в скриниях города?
— Городу теперь надлежит срочно избрать себе префекта. В условиях предстоящей осады города из-за предательства Амальфи и нарушения амальфитанцами перемирия кто же, как не верный союзник, должен простереть руку над несчастными горожанами?
— Какого предательства?
— Как? Разве не граф Мастал перебил здесь три десятка римлян во главе с самим сенатором Кресченцием?
Мессер Фузулус, шокированный услышанным, предпринял еще одну попытку подняться, столь же неудачную, как предыдущая.
— Кажется, он пришел в себя.
— Тем лучше. Торопитесь же, мессеры, я жду вашего решения. Ваши многолетние долги могут сегодня же исчезнуть навсегда. Иначе он останется под надзором моих людей, а я впоследствии выступлю на стороне вашего кредитора, и в Террачине вы уже будете договариваться о рассрочке со мной.
— Вы находите подобное соответствующим вашей миссии?
— У меня нет желания отвечать на это, мессер Иоанн Гаэтанский. Так каково ваше решение, мессеры?
Тяжелое сопение над головой раненого продолжалось недолго.
— Принимается.
— Принимается. Доигрался, иудей!
— Да простит нас всех Господь! Принимается.
— Но намерены ли вы сохранить это в тайне, Ваше Святейшество?
— Ровно до того момента, пока в тайне хранится история появления здесь мессера Кресченция, да припомнит Господь грехи ему тяжкие и немалые! Ваша тайна против моей тайны, сеньоры!
— Принимается.
— Последняя просьба, мессеры. Прежде чем передать его в ваши руки, я прошу оставить меня с ним наедине. Это не займет много времени.
— Зачем же, позвольте спросить?
— Как, вы не видите, что Раб Божий готов предстать пред ликом Судии? У вас здесь есть еще кто-то, кто носит сутану?
Послышались смешки, после чего граф Мастал услышал удаляющиеся шаги. В то же мгновение кто-то перевернул его на спину, приподнял голову и положил ее себе на колено.
— Ваше Святейшество… — тихо произнес Мастал и почувствовал на губах металлический вкус собственной крови.
— Вы слышали все, мессер Мастал? Вам не надо повторять дважды?
— Ловкий способ решить свои проблемы… Октавиан. Ну же, не смущайтесь, Ваше Святейшество, за свои поступки вы будете держать ответ не передо мной. Мне же остается только благодарить вас за то, что вы дадите мне виатикум. Мало кто из смертных удостаивается последнего причастия из рук преемника апостола. Я не знаю, чем навлек на себя гнев ваш, но я прощаю вам и всем прочим, кто нанес вред мне или злоумышлял против меня, и прошу простить меня за обиды, нанесенные мною, намеренные и неумышленные. Confiteor Deo omnipotenti, beate Maria semper Virgini…
— Да бросьте! — закричал раздраженно папа. — Что нового вы хотите сообщить сейчас миру? Все ваши грехи я сам могу сказать за вас! Лжесвидетельства, убийства, похоть и стяжательство, стяжательство, какого не видел мир! Не эти ли грехи привели вас сюда на погибель? Что еще, кроме золотого тельца, видели ваши глаза по дороге сюда? Что еще, кроме звона монет, слышали ваши уши, когда двадцать два года вы держали в темнице законную правительницу великого Рима?
От удивления граф Мастал даже нашел в себе силы на несколько секунд самостоятельно приподнять голову.
— Да! Именно это, а не угрозы этих болванов из Капуи и Беневента, послужило мне поводом расправиться с вами.
— Вот как! Внук любит свою бабку больше, чем отца?
— Вы прекрасно знаете, кто именно настоял на ее заточении, кто именно следил за ней и кто подсылал к ней насильников. Этот человек сейчас лежит неподалеку от вас. Вы же примете кару за то, что поживились на ее несчастье.
— Вы станете моим убийцей? Кирие Элейсон, такого еще не видел белый свет!
— Ну нет! Подобное я оставлю вашим «друзьям», их у вас много. Я всего лишь передам вас и вашу судьбу на их усмотрение. Кто знает, может, они решат сохранить вам жизнь?
— Хитрите, молодой человек. Пред Господом вы также намерены хитрить?
— Оставим это до поры нашей с Ним встречи. Сегодня решается только ваша судьба. В отличие от Кресченция, чья душа в лучшем случае сейчас осваивается в чистилище, вы получите так нужный вам виатикум. Я готов выслушать ваше покаяние и в дальнейшем свидетельствовать перед Создателем за вас, ибо знаю, что оно будет искренне, так как — да возликует скаредная душа ваша! — вам грехи отпустятся бесплатно. Bene fit и beneficium, сколько раз в жизни вы намеренно путали эти схожие слова и делали меж ними выбор! Сегодня вы от меня получите и то и другое.
* * * * *
Его Святейшество не стал дожидаться, пока благородные князья Греческой Лангобардии придут к соглашению о способе казни своего незадачливого кредитора. Только на развилке дорог, ведущих в Террачину и Гаэту, папа позволил себе оглянуться. Возле озера Фонди, на фоне начинающегося заката, красиво, величественно и назидательно смотрелся столп огня, в котором второй префект города Амальфи горел вместе с кипой долговых бумаг.
— Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь, — с этими словами Его Святейшество папа Иоанн Двенадцатый опустился в кресло и подал знак препозиту о начале торжественного ужина.
В проеме папского триклиния тут же показалась вереница слуг с подносами, на которых холмиками возвышалась медовая и ореховая выпечка, щедро сдобренная пряностями, а также кувшины со сладким молоком. Большинство гостей, в первую очередь те, кто, прежде чем очутиться за столом, уже успел за сегодня пройти-проскакать не одну милю, горячего энтузиазма при виде первых блюд не проявили. Вместе с тем многие из них были наслышаны о несомненной пользе такого аперитива, по мнению Галена, наилучшим образом подготавливающего желудок для дальнейших испытаний.
В папском дворце, что в Городе Льва на Ватиканском холме, начался ужин, участниками которого стали около сотни приглашенных гостей. Мало кто из собравшихся понимал смысл, а еще более уместность такого праздника после столь неудачного похода папы в Греческую Лангобардию. Понятно, что канцелярия Его Святейшества напрягла всю свою фантазию, чтобы представить итоги похода как грандиозную победу молодого понтифика, склонившего перед собой гордые выи южных князей. Однако все это могло произвести впечатление разве что на ту неистребимую часть плебса, которая всегда полагает, что слепая вера в слово сильного и отсутствие собственных рассуждений о жизни существенно облегчает саму их жизнь. Все прочие, слыша победные реляции римских властей, втихомолку задавались вопросом, почему от столь славной победы Рим не получил ни новых земель, ни денежных контрибуций, ни новых рабов.
Тем не менее собравшиеся гости были вынуждены время от времени присоединяться к хору здравиц, инициированному записными подпевалами, и исполнять сольные партии хвалебных гимнов в адрес сидевшего на возвышении, отдельно от всех, папы Иоанна, а также молодого герцога Сполетского, занявшего стол для самых почетных светских гостей по левую руку от папы. Стол с правой стороны оставили за шестью епископами субурбикарий. Эти столы, включая папский, слуги первыми освободили от аперитива. Но долго столам пустовать не пришлось. В проеме триклиния вновь появились люди, чьи подносы были густо уставлены дымящимися глиняными горшочками, в которых благоухала бобовая похлебка. За первой очередью слуг тут же появилась вторая, которая подала пирующим ломти пшеничного хлеба, в данном случае служившие многофункциональным дополнением к супу и, в частности, заменявшие собой ложки. Третья группа придворных принесла на столы свежие овощи и фрукты, и соседи, сидящие напротив, перестали видеть друг друга за горами яблок и салата.
— Там трупы, мой кир. Много трупов, там произошел бой.
— Чьи трупы?
— Отсюда не видно, мой кир.
— Возьми себе в пару кого-нибудь и подойдите поближе. Всем остальным обнажить мечи и глядеть в оба! — скомандовал граф Мастал, с подозрением оглядывая склоны Монте-Пилукко и Монте-Бьяджо.
«Что случилось? Кто сражался здесь? Кто-то нарушил перемирие, готовящееся в Террачине? До конца, конечно, нельзя исключать сарацин, пусть их и прогнали отсюда сорок лет назад. Так или иначе, осторожнее, граф Амальфи!» — самого себя взбодрил мессер Мастал Фузулус. Он следил за своими людьми, отправленными на разведку и в то же время продолжал бросать взгляды на холм, возвышавшийся над ним и его дружиной.
Слуги графа достигли места побоища и начали кружить там, очевидно пытаясь распознать жертв и выискивая оставшихся в живых. Один из слуг даже спешился и опустился к одному из павших, после чего быстро вскочил на коня и вместе с товарищем стремительно вернулся к господину.
— Мой, кир, это римляне!
— Что? Не может быть! Кто мог напасть на них?
— Неизвестно. Там только римляне. Среди них есть один полуживой. Это богатый господин, я снял с его пояса вот это, — слуга протянул Масталу деревянную печать.
— Кресченций? — изумился Мастал, разглядевший на печати изображения трех полумесяцев . — Там сенатор Кресченций? Немедленно туда! — приказал он, и вся дружина стремительно спустилась к озеру.
Возле осоки действительно лежали около тридцати воинов римской милиции. Но ни по обломкам копий, ни по стрелам, ни по дротикам, обильно торчавшим из их тел, невозможно было определить нападавших. Даже Лефтерис, опытный воин и егерь графа, только развел руки в стороны, отвечая на немой вопрос господина. Пока слуги графа осматривали павших, Ставрос подвел Мастала к человеку, лежавшему рядом с единственным слугой поодаль прочих, возле самой осоки, и еще подающему признаки жизни. Одежда его выделялась своим богатством, на поясе, украшенном драгоценными камнями, висел бесполезный уже меч, а сам он хватал руками воздух и силился что-то сказать перерезанным, хлюпающим кровью горлом.
— Это не сенатор Кресченций, — с облегчением произнес граф Мастал. — Я его не знаю. Благородный мессер, — опускаясь на колени к раненому, продолжал граф, — мы друзья Риму, мы ваши друзья, можете ли вы сказать, кто напал на вас?
Умирающий предпринял попытку ответить, но кровь из горла побежала только еще сильнее, и ничего, кроме предсмертного клекота, граф не услышал.
— Это капуанцы?
Умирающий дернул головой, видимо отвечая «нет». Это отняло у него последние силы, ноги его задергались в предсмертной агонии. Граф Мастал встал на ноги, сожалея, что среди его дружины нет священника, который позволил бы умирающему очистить душу перед смертью. Взгляд графа при этом случайно упал на лежащего рядом бездыханного слугу.
— Бог ты мой, вот же сенатор Кресченций! — воскликнул граф, он хорошо знал сенатора в лицо, их встречи и в Риме, и в Амальфи были достаточно частыми. — И он погиб. Что же здесь произошло? Что за беда приключилась?
— Это не простые грабители, мой кир, — сказал Ставрос, — грабители сняли бы с этого бедняги дорогой пояс.
Мастал утвердительно кивнул. Над трупом Кресченция меж тем склонился Лефтерис. Он внимательно осмотрел лицо убитого, отважно понюхал одежду, потрогал его руки и покачал головой.
— Странное дело, мой кир.
— Очень странное, не понимаю, что здесь могло быть. Сами ли они переоделись перед битвой, чтобы обмануть врага и тем самым спастись, или же их зачем-то переодели позже убийцы?
— Это не самое странное, мой кир.
— Что еще настораживает тебя?
— Смотрите сами, — сказал Лефтерис. Он еще раз взял за руку Кресченция и попробовал ее разогнуть. — Видите? Этот господин уже окоченел, он убит более суток назад. Между тем раны этого господина, — он указал на умирающего, — совсем свежие, и от таких ран не проживешь более часа.
Граф Мастал выхватил меч из ножен.
— Ты уверен?
— Более чем уверен, мой кир. Мертвый господин был убит давно и, возможно, не здесь. Кто-то хотел привлечь наше внимание, и ему это удалось. Наверное, потому их и переодели. Этот кто-то был уверен, что мимо умирающего сенатора Рима мы точно не проедем.
— Люди, в седла! — реакция графа была мгновенной.
— Бросьте их немедленно, — далее Мастал прикрикнул на слуг, видя, что те продолжают шарить по кошелям убитых в надежде на поживу. — Наши жизни под угрозой! Прочь отсюда! Живо!
Последний крик графа заглушил звук рога. В то же мгновение из зарослей осоки выскочили люди без всяких знаков отличия, и в воздухе раздался свист летящих в сторону амальфитанцев стрел и дротиков.
— Нападение! Нападение! — закричал граф Мастал, с ужасом видя вокруг себя падающих замертво слуг. Наиболее сообразительные из них бросились в осоку, граф после некоторой заминки последовал за ними, но не стремглав, а пятясь задом, выглядывая поверх выставленного щита и все еще надеясь дать отпор.
— Сюда, ко мне! Лефтерис, ко мне! — кричал он, но удар сзади чем-то тяжелым погасил перед его глазами все разноцветье итальянской весны, и не осталось ничего, кроме непроглядной, обволакивающей и безмолвной тьмы.
* * * * *
Трава, с земли кажущаяся тропическим лесом, таким же запутанным, бескрайним и полным сочных запахов, трава, с ее безмолвными деловитыми маленькими обитателями, трава, изумрудное море травы было первым, что представилось взору Мастала Фузулуса, когда к тому вернулось сознание.
Не сразу ему удалось вспомнить, как он оказался здесь. Он жив? О чудо, он жив! Чудовищно ноет затылок, при попытке подняться к горлу подкатывает ком, но это все пустяки. Главное — он жив! Так пусть же эта трава, эта чудесная прохладная трава еще какое-то время послужит для него временной постелью, он готов ждать и час, и сутки.
Но что это? Рядом с ним остановились несколько лошадей. Перестук их копыт болезненным эхом отдавался в голове, а слишком долгое и никак не затихающее конское похрапывание вселяло острую тревогу. Кто там, наверху? Друзья, поспешившие на помощь? Враги, пришедшие добить? О чем они так долго размышляют? Но вот люди спешились и идут. К нему…
— Итак, благородные мессеры, — раздался голос уверенного в себе человека, — вот теперь я готов продолжить наш разговор, начатый в храме Юпитера.
— Ого, это же Мастал-амальфитанец, Сатана его растопчи!
— Похоже, нечестивый уже успел это сделать!
— Сам Мастал-сквалыга, ха-ха! Кто же напал на него?
— Неважно, кто напал. Важно, что он с нами, и его судьба сейчас становится предметом нашего торга.
— Какое отношение имеет судьба этого ростовщика к нам?
— Ну это же так просто, мессер Пандульф! Мессер Ландульф, вам тоже нужно пояснить?
— Кажется, Его Святейшество хочет продать нам мессера Мастала, не так ли?
— Не его самого, его шкура сравнительно немного стоит. А вот ваши долги ему, мне кажется, могут послужить хорошей компенсацией вам за все затраты этого года.
— Нет кредитора — нет долга?
— Ну разумеется. Поглядите, что вез сюда граф Мастал. Узнает каждый свои расписки?
— Ого!
— Ага! Вот чертов иудей!
— Это немного наивно, Ваше Святейшество. В скриниях Амальфи наверняка хранятся копии.
— Которые вам надлежит окончательно уничтожить, мессер Иоанн.
— Почему мне?
— Кого же еще пустит к себе Амальфи, как не своего союзника, герцога Неаполя?
— Пустить — полдела. Кто же позволит мне копаться в скриниях города?
— Городу теперь надлежит срочно избрать себе префекта. В условиях предстоящей осады города из-за предательства Амальфи и нарушения амальфитанцами перемирия кто же, как не верный союзник, должен простереть руку над несчастными горожанами?
— Какого предательства?
— Как? Разве не граф Мастал перебил здесь три десятка римлян во главе с самим сенатором Кресченцием?
Мессер Фузулус, шокированный услышанным, предпринял еще одну попытку подняться, столь же неудачную, как предыдущая.
— Кажется, он пришел в себя.
— Тем лучше. Торопитесь же, мессеры, я жду вашего решения. Ваши многолетние долги могут сегодня же исчезнуть навсегда. Иначе он останется под надзором моих людей, а я впоследствии выступлю на стороне вашего кредитора, и в Террачине вы уже будете договариваться о рассрочке со мной.
— Вы находите подобное соответствующим вашей миссии?
— У меня нет желания отвечать на это, мессер Иоанн Гаэтанский. Так каково ваше решение, мессеры?
Тяжелое сопение над головой раненого продолжалось недолго.
— Принимается.
— Принимается. Доигрался, иудей!
— Да простит нас всех Господь! Принимается.
— Но намерены ли вы сохранить это в тайне, Ваше Святейшество?
— Ровно до того момента, пока в тайне хранится история появления здесь мессера Кресченция, да припомнит Господь грехи ему тяжкие и немалые! Ваша тайна против моей тайны, сеньоры!
— Принимается.
— Последняя просьба, мессеры. Прежде чем передать его в ваши руки, я прошу оставить меня с ним наедине. Это не займет много времени.
— Зачем же, позвольте спросить?
— Как, вы не видите, что Раб Божий готов предстать пред ликом Судии? У вас здесь есть еще кто-то, кто носит сутану?
Послышались смешки, после чего граф Мастал услышал удаляющиеся шаги. В то же мгновение кто-то перевернул его на спину, приподнял голову и положил ее себе на колено.
— Ваше Святейшество… — тихо произнес Мастал и почувствовал на губах металлический вкус собственной крови.
— Вы слышали все, мессер Мастал? Вам не надо повторять дважды?
— Ловкий способ решить свои проблемы… Октавиан. Ну же, не смущайтесь, Ваше Святейшество, за свои поступки вы будете держать ответ не передо мной. Мне же остается только благодарить вас за то, что вы дадите мне виатикум. Мало кто из смертных удостаивается последнего причастия из рук преемника апостола. Я не знаю, чем навлек на себя гнев ваш, но я прощаю вам и всем прочим, кто нанес вред мне или злоумышлял против меня, и прошу простить меня за обиды, нанесенные мною, намеренные и неумышленные. Confiteor Deo omnipotenti, beate Maria semper Virgini…
— Да бросьте! — закричал раздраженно папа. — Что нового вы хотите сообщить сейчас миру? Все ваши грехи я сам могу сказать за вас! Лжесвидетельства, убийства, похоть и стяжательство, стяжательство, какого не видел мир! Не эти ли грехи привели вас сюда на погибель? Что еще, кроме золотого тельца, видели ваши глаза по дороге сюда? Что еще, кроме звона монет, слышали ваши уши, когда двадцать два года вы держали в темнице законную правительницу великого Рима?
От удивления граф Мастал даже нашел в себе силы на несколько секунд самостоятельно приподнять голову.
— Да! Именно это, а не угрозы этих болванов из Капуи и Беневента, послужило мне поводом расправиться с вами.
— Вот как! Внук любит свою бабку больше, чем отца?
— Вы прекрасно знаете, кто именно настоял на ее заточении, кто именно следил за ней и кто подсылал к ней насильников. Этот человек сейчас лежит неподалеку от вас. Вы же примете кару за то, что поживились на ее несчастье.
— Вы станете моим убийцей? Кирие Элейсон, такого еще не видел белый свет!
— Ну нет! Подобное я оставлю вашим «друзьям», их у вас много. Я всего лишь передам вас и вашу судьбу на их усмотрение. Кто знает, может, они решат сохранить вам жизнь?
— Хитрите, молодой человек. Пред Господом вы также намерены хитрить?
— Оставим это до поры нашей с Ним встречи. Сегодня решается только ваша судьба. В отличие от Кресченция, чья душа в лучшем случае сейчас осваивается в чистилище, вы получите так нужный вам виатикум. Я готов выслушать ваше покаяние и в дальнейшем свидетельствовать перед Создателем за вас, ибо знаю, что оно будет искренне, так как — да возликует скаредная душа ваша! — вам грехи отпустятся бесплатно. Bene fit и beneficium, сколько раз в жизни вы намеренно путали эти схожие слова и делали меж ними выбор! Сегодня вы от меня получите и то и другое.
* * * * *
Его Святейшество не стал дожидаться, пока благородные князья Греческой Лангобардии придут к соглашению о способе казни своего незадачливого кредитора. Только на развилке дорог, ведущих в Террачину и Гаэту, папа позволил себе оглянуться. Возле озера Фонди, на фоне начинающегося заката, красиво, величественно и назидательно смотрелся столп огня, в котором второй префект города Амальфи горел вместе с кипой долговых бумаг.
Глава 9 - Эпизод 9. 1710-й год с даты основания Рима, 44-й (а фактически 12-й) год правления базилевса Константина Седьмого Порфирогенета (июнь 956 года от Рождества Христова).
— Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь, — с этими словами Его Святейшество папа Иоанн Двенадцатый опустился в кресло и подал знак препозиту о начале торжественного ужина.
В проеме папского триклиния тут же показалась вереница слуг с подносами, на которых холмиками возвышалась медовая и ореховая выпечка, щедро сдобренная пряностями, а также кувшины со сладким молоком. Большинство гостей, в первую очередь те, кто, прежде чем очутиться за столом, уже успел за сегодня пройти-проскакать не одну милю, горячего энтузиазма при виде первых блюд не проявили. Вместе с тем многие из них были наслышаны о несомненной пользе такого аперитива, по мнению Галена, наилучшим образом подготавливающего желудок для дальнейших испытаний.
В папском дворце, что в Городе Льва на Ватиканском холме, начался ужин, участниками которого стали около сотни приглашенных гостей. Мало кто из собравшихся понимал смысл, а еще более уместность такого праздника после столь неудачного похода папы в Греческую Лангобардию. Понятно, что канцелярия Его Святейшества напрягла всю свою фантазию, чтобы представить итоги похода как грандиозную победу молодого понтифика, склонившего перед собой гордые выи южных князей. Однако все это могло произвести впечатление разве что на ту неистребимую часть плебса, которая всегда полагает, что слепая вера в слово сильного и отсутствие собственных рассуждений о жизни существенно облегчает саму их жизнь. Все прочие, слыша победные реляции римских властей, втихомолку задавались вопросом, почему от столь славной победы Рим не получил ни новых земель, ни денежных контрибуций, ни новых рабов.
Тем не менее собравшиеся гости были вынуждены время от времени присоединяться к хору здравиц, инициированному записными подпевалами, и исполнять сольные партии хвалебных гимнов в адрес сидевшего на возвышении, отдельно от всех, папы Иоанна, а также молодого герцога Сполетского, занявшего стол для самых почетных светских гостей по левую руку от папы. Стол с правой стороны оставили за шестью епископами субурбикарий. Эти столы, включая папский, слуги первыми освободили от аперитива. Но долго столам пустовать не пришлось. В проеме триклиния вновь появились люди, чьи подносы были густо уставлены дымящимися глиняными горшочками, в которых благоухала бобовая похлебка. За первой очередью слуг тут же появилась вторая, которая подала пирующим ломти пшеничного хлеба, в данном случае служившие многофункциональным дополнением к супу и, в частности, заменявшие собой ложки. Третья группа придворных принесла на столы свежие овощи и фрукты, и соседи, сидящие напротив, перестали видеть друг друга за горами яблок и салата.
