Я был плохим господином моим подданным, я признаю это, но никогда в Италии не горело столько пожаров и не лилось столько крови, как сейчас, никогда у меня и в мыслях не было проливать кровь там, где ступала нога Апостолов. Не мир вы принесли на эту землю, не закон, но распрю, огонь и слезы. А потому не будет вам здесь покоя, ни вам, ни потомкам вашим, ни на один день и во веки веков, покуда вы не уберетесь с этой земли навсегда!
Яростный монолог низвергнутого короля, произнесенный им в лицо всесильному захватчику, предвосхитил собой пламенные речи великих патриотов-итальянцев будущего — Арнольда Брешианского, Кола ди Риенци, Савонаролы, Джузеппе Мадзини . Никто в те дни не понимал и не мог себе представить, что с низложением Беренгария, хитрого и двуличного тирана, Италия на долгие девять веков простилась с гражданской идентичностью и вернет ее себе только лишь потому, что ни на мгновение не потеряет идентичность национальную. Как не потерял ее сейчас, в минуты глубокого публичного унижения, ее по сути последний и точно не самый выдающийся король, заговоривший вдруг от имени всей страны.
Опустив глаза к своей трапезе, молча сидели воины властелина. Сам Оттон, потемнев лицом и усердно жуя губы, так и не нашел чем возразить дерзкому пленнику. Его супруга, будущая святая христианской церкви, терзалась между страхом перед неизбежной вспышкой гнева ее мужа и постыдным желанием любым путем заткнуть рот неблагодарному наглецу, которому они так опрометчиво пообещали сохранить жизнь. Вырвать ему язык и скормить собакам было самым вегетарианским ее желанием.
Во всеобщей тяжелой тишине, где воздух, казалось, можно было бы резать ножом, вдруг отчетливо раздался звук торопливых шагов. О, каким облегчением услышать это оказалось для большинства присутствующих в зале, они уже не знали, куда себя деть, и тут очень кстати к ним поспешил какой-то неведомый гость. Все внимание бражников обратилось на дверь, некстати замер и местный мажордом, от страха и удивления забывший об обязанности представить визитера.
В залу вошел седой пожилой человек в дорожном плаще, до воротника заляпанном грязью. Он прошел между рядами с трапезой, поднимая за спиной шорох сплетен и догадок, подошел к императорскому столу и вынул из сумки блеснувшую в свете дворцовых факелов диадему. Ту самую, что впервые вознеслась на голову папы Сильвестра, ту, что опускалась на головы великих понтификов Григория и Николая, а всего лишь два месяца тому назад на голову самого вошедшего.
— Великий август, это все, что осталось у меня. Два дня тому назад безбожник Октавиан Тусколо, продолжающий дерзко считать себя папой, занял Рим.
Взрыв дьявольского хохота потряс триклиний замка. Жуткая истерика приключилась с Беренгарием Иврейским, бывшим королем Италии. Беренгарий катался по полу, бил себя по ляжкам, а из глаз его фонтаном вылетали слезы. Высокие стены замка Сан-Леон охотно поддержали своего бывшего хозяина и не отказали себе в удовольствии многократно повторить этот хохот, вселяя гнев и ужас в душу того, кто возомнил себя повелителем этой земли.
* * * * *
Приказом рассерженного Оттона король Беренгарий будет препровожден под конвоем в монастырь Бабенбурга во франконской земле . Несносная королева Вилла, на чье описание и оценку тогдашние летописцы никогда не жалели яда, останется с мужем до его последнего вздоха, каковой случится очень скоро, 4 августа 966 года. Две дочери Беренгария — Гизела и Розалия — останутся на попечении императрицы Аделаиды, но впоследствии, при странном и подозрительном попустительстве Роберта Брейзахского, тайком покинут ненавистный им двор и убегут в Западную Франкию. Судьба их жизнями поиграет изрядно, красавица Гизела покинет мир сей ради унылых стен монастыря, тихоня Розалия, сменив имя на Сусанну, в один прекрасный день станет супругой французского короля, который будет младше ее на добрых двадцать лет.
Этим ярким февральским утром, казалось, весь Рим устремился на правый берег Тибра к распахнутым настежь воротам папского квартала. Словно предвидя очередной потоп, грозящий случиться в ближайшие дни, горожане спешили сюда как в новый ковчег, бросив все повседневные дела. Негоцианты закрывали лавки, главы ремесленных школ, на ходу бросая наставления подмастерьям, надевали лучшие платья и с тревогой поглядывали на поднимающееся к зениту солнце, боясь опоздать. Священники многочисленных городских церквей с горечью взирали на пустые скамьи для прихожан во время мессы, сетуя на суетность мирян и немного завидуя им, а еще более собратьям по цеху, священникам и кардиналам, которые, в отличие от них, получили сегодня специальное приглашение на Ватиканский холм. На улицах Рима, прилегающих к мостам Элия и Честия-Фабриция, вместе с пробуждающимся по весне птичьим гомоном не утихало многоголосье людское, поражающее всех, кто стал его невольным свидетелем, редким энтузиазмом и всамделишным дружелюбием, каковые бывают разве что в Светлое Христово Воскресение. Едва знакомые люди, встретив друг друга на пути в Ватикан, обменивались объятиями и поцелуями, при виде римских стражников матери посылали к ним своих детей, которые вручали охранителям порядка либо краюху только что испеченного хлеба, либо вяленые фрукты, либо кувшин молодого вина. Воодушевление, царящее в толпе, очень гармонично выглядело на фоне юной весны, все прочнее обосновывавшейся в Риме, и любому несведущему могло показаться, что именно эта чудесная пора природы явилась родителем и первопричиной охватившей римлян эйфории.
Ах, если бы это было на самом деле так! Но вчерашний день был не менее солнечным, чем сегодняшний, однако вчера на улицах Рима до самого вечера то и дело вспыхивали ожесточенные схватки и лилась кровь. Все началось с неожиданного нападения на стражу Ослиных ворот, которую внезапно атаковала с тыла дружина, вышедшая из стен Латерана. Нападавшие одержали быструю победу и взяли ворота под контроль, а спустя небольшое время на тускулумской дороге появился внушительный воинский отряд. Он без всякого сопротивления миновал Ослиные ворота и, разделившись на отдельные дружины, потек быстрыми ручьями по главным улицам Рима. Одна из дружин, самая многочисленная, проследовала к Латеранской базилике, где Бенедикт Грамматик как раз вел дневную мессу. Только что закончились чтения, и кардинал уже приступил к проповеди, когда в центральный неф главной христианской базилики уверенной поступью вошли вооруженные люди, во главе которых шел молодой человек в сутане епископа, под которой пряталась кольчуга, — звяканье ее колец отчетливо раздавалось во внезапно наступившей тишине.
Первым опомнился Бенедикт. Песнь восхождения Давида показалась ему самой уместной в этот момент. Хотя бы потому, что идущий к нему человек ее точно знал и часто цитировал.
— Вот, стоят ноги наши во вратах твоих, Иерусалим. Иерусалим, устроенный как город, слитый в одно, куда восходят колена, колена Господни, по закону Израилеву, славить имя Господне. Там стоят престолы суда, престолы дома Давидова. Просите мира Иерусалиму: «Да благоденствуют любящие тебя!»
Не сбавляя ход, молодой епископ ответствовал, приближаясь к алтарю:
— Да будет мир в стенах твоих, благоденствие — в чертогах твоих! Ради братьев моих и ближних моих говорю я: мир тебе! Ради дома Господа, Бога нашего, желаю блага тебе!»
Радостный клич из сотен глоток пронесся под сводами Латерана. Он отозвался эхом на площади перед собором, куда уже начали стекаться римляне, взволнованные вестью о том, что их пастор после двухмесячного отсутствия вернулся триумфатором в родной город. Вскоре этот клич многажды повторился на главных площадях и улицах Рима, заменив собой набатный колокол, и, так же как и набат, он стал призывом к немедленному действию.
Как и два месяца назад, основные людские толпы ринулись к Городу Льва. Тогда, в декабре, римляне были одиноки и безголовы в своем порыве, но ныне за ними шел их законный епископ, а за спиной его — перекрестись, и неминуемо заметишь! — виднелось целое воинство Небесное. Терпению ангелов Господних сегодня тоже наступил предел, а значит, пробил час освобождения святого города. И час мщения.
Ввиду почти полного отсутствия в Риме германцев после ухода Оттона, а также ввиду того, что римская милиция почти полностью и мгновенно перешла на сторону восставших, объектами мести на сей раз стали римские священники, в первую очередь те, что участвовали в низложении Иоанна Двенадцатого. Римской милиции, которой командовал Петр Империола, стоило больших усилий не допустить самосуда, все титульные базилики Рима были оцеплены копьеносцами, а тех прелатов, которых мятеж застиг в личных домах, удалось в большинстве своем взять под охрану. Священникам мелких базилик повезло куда меньше, как и многим зажиточным горожанам, ведь очень часто во время бунтов «восстановление справедливости» непосредственно касается не тех, кто был первопричиной народного гнева, а тех, кому при старой власти удалось каким-то образом преуспеть.
Пока милиция титаническими усилиями удерживала горожан от тотального грабежа и самосуда, папа Иоанн со своим отрядом продвигался к Городу Льва, повсюду встречаемый восторженными песнопениями и массовым коленопреклонением римлян, испытывавших перед Его Святейшеством стыд за недавнюю немощь в борьбе с чужеземцами. Иоанну пришлось часто останавливаться и произносить выспренные речи, подкрепляя слова пригоршнями меди, обильно рассыпаемыми его скриниариями. В хитрых монологах папы не слышно было гнева или ненависти к тем, кто его низложил, но неизменно присутствовали печаль и сострадание к согрешившим. Иоанн заранее продумал, как вести себя с толпой и духовенством Рима, он вообще на сей раз образцово подошел к операции по возвращению собственной персоны на Святой престол.
Главное, он не пал духом. Важно, что он сохранил за собой папскую казну. Прекрасно, что Оттон повел себя в Риме как высокомерный захватчик. Все это давало Его Святейшеству надежду на реванш, и он начал действовать буквально с первого дня бегства из Рима. Обосновавшись в Тускулуме, в своем родовом замке, он немедленно восстановил контакты с теми в Вечном городе, кто либо сохранил ему верность, либо был отстранен новой властью на обочину, либо с теми, кого можно было перекупить. К первым относился Бенедикт Грамматик, которого не могло не покоробить нарушение императором законов Церкви. Ко вторым — декархи римской милиции, этой зимой получившие в большинстве своем отставку. К третьим — Петр Империола.
Феноменальным удержание супрефектом своего поста при обоих властях может показаться лишь тому, кто плохо знает историю Рима. Такого типа перевертышей Вечный город на своем веку повидает немало, и посторонний наблюдатель, изучая страницы истории, немало подивится изворотливости Орсини и Колонна, Савелли и Франджипани, а также изумится всепрощенчеству и близорукости их хозяев, которым довольно будет принесения этими фамилиями присяги, текст которой те от частого произношения заучили наизусть.
В этот день Империола старался за страх. Вверенная ему милиция, как уже было сказано, без звука переметнулась на сторону папы, другой же потенциальный очаг организованного сопротивления был закупорен не более чем в течение часа после того, как Иоанн проследовал под сводами Ослиных ворот. Речь идет об итало-германском гарнизоне епископа Отгара, базировавшегося в Иоаннополисе. При известии о мятеже в Риме Иоаннополис тут же захлопнул ворота, оставив вне стен немало сторонников нового папы Льва и германского императора. И в первую очередь самого Отгара.
Тот на беду в этот день был в Ватикане. Паника и предательство не позволили Отгару и папе Льву сработать так же оперативно, как гарнизон Иоаннополиса, при этом первым панике поддался сам Лев. При известии о вступлении в Рим его конкурента за Святой престол, он, не ставя никого в известность, бежал с заячьей прытью, взяв в сопровождение лишь двух слуг. Отгар же был схвачен ретивыми представителями церковной и монашеской братии, из числа тех, кто мудро и вовремя расценил, что пленение иностранного епископа послужит немалым искуплением их вины перед Иоанном. Также в плен были взяты кардинал-диакон Иоанн, все епископы субурбикарий и, что стало большой удачей, Деметрий Мелиоз.
Теперь о тех кому повезло. Можно не сомневаться, что вся семья Кресченциев в этот вечер жарко благодарила Господа за беду, пронесшуюся мимо их голов. За три дня до мятежа сам сенатор и его друг, декарх Бенедетто Орсини, уехали в Нарни, к младшему брату сенатора, епископу Иоанну, и весть о вновь ускользнувшей добыче ненадолго испортила Его Святейшеству настроение в этот день. Также нигде не смогли найти сенатрису Стефанию и ее сестру — вероятно, они оказались под защитой либо одного из римских монастырей, либо стен Иоаннополиса.
В тот же день вечером Иоанн под пение псалмов торжественно въехал в Город Льва. А на сегодня он назначил суд над теми, кто два месяца назад судил его самого. В отличие от оттоновского судилища, проходившего за закрытыми дверями, папа демонстративно пригласил всех римлян на площадь перед собором Святого Петра. И провозгласил, что именно народ Рима станет, помимо Господа, главным судьей на предстоящем процессе.
Такое лестное доверие, вкупе с эйфорией победителя, не могло не найти отклик в сердцах горожан. Вот почему они сегодня побросали свои лавки и цеха, вот почему людская лава неудержимо потекла этим утром к воротам Города Льва, вот почему римляне под еще холодным, но ярким февральским солнцем приветливо улыбались друг другу. Проходя через остров Тиберия, по мостам Фабриция и Честия, они иронично и беззлобно поддевали торговавших в этом месте евреев, оставшихся в лавках даже в такой великий день.
— Сдается, у вас даже в день Страшного суда не выпросишь хорошей скидки!
— Идемте с нами, ваш ребе уже там, я сам видел, как он целовал у Его Святейшества сапоги!
— А два месяца тому назад у саксонца. Смотрите, войдет у вас в привычку!
— Они просто прикидывают, у кого сапоги богаче!
Евреи послушно кивали, примирительно улыбались и продолжали вести торговлю. Иудейская колония поселилась в Риме издавна, со времен покорения их родной земли. Местом жительства они избрали живописный квартал Трастевере, а основными центрами их деятельности стали торговые ряды на мостах через остров Тиберия и расположенный неподалеку от него Бычий рынок. К тому веку в отдельных частях Европы уже начали проявляться позорные всполохи антисемитизма, но Рим еще долго оставался для сынов Израилевых местом, где они могли чувствовать себя как дома, и было время, когда они бок о бок с римлянами защищали город от готских полчищ. В античном и раннехристианском Риме имелось немало иудейских святынь. Так, по свидетельству армянского епископа Захария, в городе были установлены двадцать пять статуй иудейских царей, а в церкви Святого Стефана стояли колонны с надписями на иврите, сочившиеся водой только раз в году, в день грехов и бедствий этого народа. Также еще долго считалось, что в Латеранском соборе находится сам кивот Завета и останки пророков Моисея и Аарона.
Яростный монолог низвергнутого короля, произнесенный им в лицо всесильному захватчику, предвосхитил собой пламенные речи великих патриотов-итальянцев будущего — Арнольда Брешианского, Кола ди Риенци, Савонаролы, Джузеппе Мадзини . Никто в те дни не понимал и не мог себе представить, что с низложением Беренгария, хитрого и двуличного тирана, Италия на долгие девять веков простилась с гражданской идентичностью и вернет ее себе только лишь потому, что ни на мгновение не потеряет идентичность национальную. Как не потерял ее сейчас, в минуты глубокого публичного унижения, ее по сути последний и точно не самый выдающийся король, заговоривший вдруг от имени всей страны.
Опустив глаза к своей трапезе, молча сидели воины властелина. Сам Оттон, потемнев лицом и усердно жуя губы, так и не нашел чем возразить дерзкому пленнику. Его супруга, будущая святая христианской церкви, терзалась между страхом перед неизбежной вспышкой гнева ее мужа и постыдным желанием любым путем заткнуть рот неблагодарному наглецу, которому они так опрометчиво пообещали сохранить жизнь. Вырвать ему язык и скормить собакам было самым вегетарианским ее желанием.
Во всеобщей тяжелой тишине, где воздух, казалось, можно было бы резать ножом, вдруг отчетливо раздался звук торопливых шагов. О, каким облегчением услышать это оказалось для большинства присутствующих в зале, они уже не знали, куда себя деть, и тут очень кстати к ним поспешил какой-то неведомый гость. Все внимание бражников обратилось на дверь, некстати замер и местный мажордом, от страха и удивления забывший об обязанности представить визитера.
В залу вошел седой пожилой человек в дорожном плаще, до воротника заляпанном грязью. Он прошел между рядами с трапезой, поднимая за спиной шорох сплетен и догадок, подошел к императорскому столу и вынул из сумки блеснувшую в свете дворцовых факелов диадему. Ту самую, что впервые вознеслась на голову папы Сильвестра, ту, что опускалась на головы великих понтификов Григория и Николая, а всего лишь два месяца тому назад на голову самого вошедшего.
— Великий август, это все, что осталось у меня. Два дня тому назад безбожник Октавиан Тусколо, продолжающий дерзко считать себя папой, занял Рим.
Взрыв дьявольского хохота потряс триклиний замка. Жуткая истерика приключилась с Беренгарием Иврейским, бывшим королем Италии. Беренгарий катался по полу, бил себя по ляжкам, а из глаз его фонтаном вылетали слезы. Высокие стены замка Сан-Леон охотно поддержали своего бывшего хозяина и не отказали себе в удовольствии многократно повторить этот хохот, вселяя гнев и ужас в душу того, кто возомнил себя повелителем этой земли.
* * * * *
Приказом рассерженного Оттона король Беренгарий будет препровожден под конвоем в монастырь Бабенбурга во франконской земле . Несносная королева Вилла, на чье описание и оценку тогдашние летописцы никогда не жалели яда, останется с мужем до его последнего вздоха, каковой случится очень скоро, 4 августа 966 года. Две дочери Беренгария — Гизела и Розалия — останутся на попечении императрицы Аделаиды, но впоследствии, при странном и подозрительном попустительстве Роберта Брейзахского, тайком покинут ненавистный им двор и убегут в Западную Франкию. Судьба их жизнями поиграет изрядно, красавица Гизела покинет мир сей ради унылых стен монастыря, тихоня Розалия, сменив имя на Сусанну, в один прекрасный день станет супругой французского короля, который будет младше ее на добрых двадцать лет.
Глава 37 - Эпизод 37. 1717-й год с даты основания Рима, 3-й год правления императора Запада Оттона Первого, 1-й год правления базилевса Никифора Второго Фоки (26 февраля 964 года от Рождества Христова).
Этим ярким февральским утром, казалось, весь Рим устремился на правый берег Тибра к распахнутым настежь воротам папского квартала. Словно предвидя очередной потоп, грозящий случиться в ближайшие дни, горожане спешили сюда как в новый ковчег, бросив все повседневные дела. Негоцианты закрывали лавки, главы ремесленных школ, на ходу бросая наставления подмастерьям, надевали лучшие платья и с тревогой поглядывали на поднимающееся к зениту солнце, боясь опоздать. Священники многочисленных городских церквей с горечью взирали на пустые скамьи для прихожан во время мессы, сетуя на суетность мирян и немного завидуя им, а еще более собратьям по цеху, священникам и кардиналам, которые, в отличие от них, получили сегодня специальное приглашение на Ватиканский холм. На улицах Рима, прилегающих к мостам Элия и Честия-Фабриция, вместе с пробуждающимся по весне птичьим гомоном не утихало многоголосье людское, поражающее всех, кто стал его невольным свидетелем, редким энтузиазмом и всамделишным дружелюбием, каковые бывают разве что в Светлое Христово Воскресение. Едва знакомые люди, встретив друг друга на пути в Ватикан, обменивались объятиями и поцелуями, при виде римских стражников матери посылали к ним своих детей, которые вручали охранителям порядка либо краюху только что испеченного хлеба, либо вяленые фрукты, либо кувшин молодого вина. Воодушевление, царящее в толпе, очень гармонично выглядело на фоне юной весны, все прочнее обосновывавшейся в Риме, и любому несведущему могло показаться, что именно эта чудесная пора природы явилась родителем и первопричиной охватившей римлян эйфории.
Ах, если бы это было на самом деле так! Но вчерашний день был не менее солнечным, чем сегодняшний, однако вчера на улицах Рима до самого вечера то и дело вспыхивали ожесточенные схватки и лилась кровь. Все началось с неожиданного нападения на стражу Ослиных ворот, которую внезапно атаковала с тыла дружина, вышедшая из стен Латерана. Нападавшие одержали быструю победу и взяли ворота под контроль, а спустя небольшое время на тускулумской дороге появился внушительный воинский отряд. Он без всякого сопротивления миновал Ослиные ворота и, разделившись на отдельные дружины, потек быстрыми ручьями по главным улицам Рима. Одна из дружин, самая многочисленная, проследовала к Латеранской базилике, где Бенедикт Грамматик как раз вел дневную мессу. Только что закончились чтения, и кардинал уже приступил к проповеди, когда в центральный неф главной христианской базилики уверенной поступью вошли вооруженные люди, во главе которых шел молодой человек в сутане епископа, под которой пряталась кольчуга, — звяканье ее колец отчетливо раздавалось во внезапно наступившей тишине.
Первым опомнился Бенедикт. Песнь восхождения Давида показалась ему самой уместной в этот момент. Хотя бы потому, что идущий к нему человек ее точно знал и часто цитировал.
— Вот, стоят ноги наши во вратах твоих, Иерусалим. Иерусалим, устроенный как город, слитый в одно, куда восходят колена, колена Господни, по закону Израилеву, славить имя Господне. Там стоят престолы суда, престолы дома Давидова. Просите мира Иерусалиму: «Да благоденствуют любящие тебя!»
Не сбавляя ход, молодой епископ ответствовал, приближаясь к алтарю:
— Да будет мир в стенах твоих, благоденствие — в чертогах твоих! Ради братьев моих и ближних моих говорю я: мир тебе! Ради дома Господа, Бога нашего, желаю блага тебе!»
Радостный клич из сотен глоток пронесся под сводами Латерана. Он отозвался эхом на площади перед собором, куда уже начали стекаться римляне, взволнованные вестью о том, что их пастор после двухмесячного отсутствия вернулся триумфатором в родной город. Вскоре этот клич многажды повторился на главных площадях и улицах Рима, заменив собой набатный колокол, и, так же как и набат, он стал призывом к немедленному действию.
Как и два месяца назад, основные людские толпы ринулись к Городу Льва. Тогда, в декабре, римляне были одиноки и безголовы в своем порыве, но ныне за ними шел их законный епископ, а за спиной его — перекрестись, и неминуемо заметишь! — виднелось целое воинство Небесное. Терпению ангелов Господних сегодня тоже наступил предел, а значит, пробил час освобождения святого города. И час мщения.
Ввиду почти полного отсутствия в Риме германцев после ухода Оттона, а также ввиду того, что римская милиция почти полностью и мгновенно перешла на сторону восставших, объектами мести на сей раз стали римские священники, в первую очередь те, что участвовали в низложении Иоанна Двенадцатого. Римской милиции, которой командовал Петр Империола, стоило больших усилий не допустить самосуда, все титульные базилики Рима были оцеплены копьеносцами, а тех прелатов, которых мятеж застиг в личных домах, удалось в большинстве своем взять под охрану. Священникам мелких базилик повезло куда меньше, как и многим зажиточным горожанам, ведь очень часто во время бунтов «восстановление справедливости» непосредственно касается не тех, кто был первопричиной народного гнева, а тех, кому при старой власти удалось каким-то образом преуспеть.
Пока милиция титаническими усилиями удерживала горожан от тотального грабежа и самосуда, папа Иоанн со своим отрядом продвигался к Городу Льва, повсюду встречаемый восторженными песнопениями и массовым коленопреклонением римлян, испытывавших перед Его Святейшеством стыд за недавнюю немощь в борьбе с чужеземцами. Иоанну пришлось часто останавливаться и произносить выспренные речи, подкрепляя слова пригоршнями меди, обильно рассыпаемыми его скриниариями. В хитрых монологах папы не слышно было гнева или ненависти к тем, кто его низложил, но неизменно присутствовали печаль и сострадание к согрешившим. Иоанн заранее продумал, как вести себя с толпой и духовенством Рима, он вообще на сей раз образцово подошел к операции по возвращению собственной персоны на Святой престол.
Главное, он не пал духом. Важно, что он сохранил за собой папскую казну. Прекрасно, что Оттон повел себя в Риме как высокомерный захватчик. Все это давало Его Святейшеству надежду на реванш, и он начал действовать буквально с первого дня бегства из Рима. Обосновавшись в Тускулуме, в своем родовом замке, он немедленно восстановил контакты с теми в Вечном городе, кто либо сохранил ему верность, либо был отстранен новой властью на обочину, либо с теми, кого можно было перекупить. К первым относился Бенедикт Грамматик, которого не могло не покоробить нарушение императором законов Церкви. Ко вторым — декархи римской милиции, этой зимой получившие в большинстве своем отставку. К третьим — Петр Империола.
Феноменальным удержание супрефектом своего поста при обоих властях может показаться лишь тому, кто плохо знает историю Рима. Такого типа перевертышей Вечный город на своем веку повидает немало, и посторонний наблюдатель, изучая страницы истории, немало подивится изворотливости Орсини и Колонна, Савелли и Франджипани, а также изумится всепрощенчеству и близорукости их хозяев, которым довольно будет принесения этими фамилиями присяги, текст которой те от частого произношения заучили наизусть.
В этот день Империола старался за страх. Вверенная ему милиция, как уже было сказано, без звука переметнулась на сторону папы, другой же потенциальный очаг организованного сопротивления был закупорен не более чем в течение часа после того, как Иоанн проследовал под сводами Ослиных ворот. Речь идет об итало-германском гарнизоне епископа Отгара, базировавшегося в Иоаннополисе. При известии о мятеже в Риме Иоаннополис тут же захлопнул ворота, оставив вне стен немало сторонников нового папы Льва и германского императора. И в первую очередь самого Отгара.
Тот на беду в этот день был в Ватикане. Паника и предательство не позволили Отгару и папе Льву сработать так же оперативно, как гарнизон Иоаннополиса, при этом первым панике поддался сам Лев. При известии о вступлении в Рим его конкурента за Святой престол, он, не ставя никого в известность, бежал с заячьей прытью, взяв в сопровождение лишь двух слуг. Отгар же был схвачен ретивыми представителями церковной и монашеской братии, из числа тех, кто мудро и вовремя расценил, что пленение иностранного епископа послужит немалым искуплением их вины перед Иоанном. Также в плен были взяты кардинал-диакон Иоанн, все епископы субурбикарий и, что стало большой удачей, Деметрий Мелиоз.
Теперь о тех кому повезло. Можно не сомневаться, что вся семья Кресченциев в этот вечер жарко благодарила Господа за беду, пронесшуюся мимо их голов. За три дня до мятежа сам сенатор и его друг, декарх Бенедетто Орсини, уехали в Нарни, к младшему брату сенатора, епископу Иоанну, и весть о вновь ускользнувшей добыче ненадолго испортила Его Святейшеству настроение в этот день. Также нигде не смогли найти сенатрису Стефанию и ее сестру — вероятно, они оказались под защитой либо одного из римских монастырей, либо стен Иоаннополиса.
В тот же день вечером Иоанн под пение псалмов торжественно въехал в Город Льва. А на сегодня он назначил суд над теми, кто два месяца назад судил его самого. В отличие от оттоновского судилища, проходившего за закрытыми дверями, папа демонстративно пригласил всех римлян на площадь перед собором Святого Петра. И провозгласил, что именно народ Рима станет, помимо Господа, главным судьей на предстоящем процессе.
Такое лестное доверие, вкупе с эйфорией победителя, не могло не найти отклик в сердцах горожан. Вот почему они сегодня побросали свои лавки и цеха, вот почему людская лава неудержимо потекла этим утром к воротам Города Льва, вот почему римляне под еще холодным, но ярким февральским солнцем приветливо улыбались друг другу. Проходя через остров Тиберия, по мостам Фабриция и Честия, они иронично и беззлобно поддевали торговавших в этом месте евреев, оставшихся в лавках даже в такой великий день.
— Сдается, у вас даже в день Страшного суда не выпросишь хорошей скидки!
— Идемте с нами, ваш ребе уже там, я сам видел, как он целовал у Его Святейшества сапоги!
— А два месяца тому назад у саксонца. Смотрите, войдет у вас в привычку!
— Они просто прикидывают, у кого сапоги богаче!
Евреи послушно кивали, примирительно улыбались и продолжали вести торговлю. Иудейская колония поселилась в Риме издавна, со времен покорения их родной земли. Местом жительства они избрали живописный квартал Трастевере, а основными центрами их деятельности стали торговые ряды на мостах через остров Тиберия и расположенный неподалеку от него Бычий рынок. К тому веку в отдельных частях Европы уже начали проявляться позорные всполохи антисемитизма, но Рим еще долго оставался для сынов Израилевых местом, где они могли чувствовать себя как дома, и было время, когда они бок о бок с римлянами защищали город от готских полчищ. В античном и раннехристианском Риме имелось немало иудейских святынь. Так, по свидетельству армянского епископа Захария, в городе были установлены двадцать пять статуй иудейских царей, а в церкви Святого Стефана стояли колонны с надписями на иврите, сочившиеся водой только раз в году, в день грехов и бедствий этого народа. Также еще долго считалось, что в Латеранском соборе находится сам кивот Завета и останки пророков Моисея и Аарона.
