Но он молчал.
Прикусив нижнюю губу так что в глазах потемнело, резко развернулась назад, точнее, вперёд. «Ох, я уже совсем запуталась». Неважно, главное исход — я скрылась в направлении своей спальни.
Заснуть было тяжело: в мыслях постоянно всплывал этот жаркий взгляд, тело вдруг напоминало, где касались меня его руки. Сколько раз я томно вздохнула — не перечесть. Даже Хам сделал замечание, в очередной раз переворачиваясь на другой бок от невозможности заснуть. В конце концов, он включил своё тайное оружие, монотонно затарахтел, отвлекая от навязчивых мыслей и погружая в сон.
Утро было, как и предыдущее: ранним, пропитанное страхом и непониманием, почему этот сон постоянно возвращается.
Дом не спал: все готовились к отъезду, даже Хама уже не было в моей комнате, что ещё больше меня расстроило. Как—то привыкла к внушительной тушке и громкому сопению в моих ногах.
То, что брать меня с собой не собираются, это я поняла ещё вчера.
Конечно, меня это немного расстроило, ведь так я могла бы попасть в Сарат, минуя пешую прогулку по незнакомой дороге. Хотя, если подумать, теперь у меня появился шанс сделать это максимально незаметно. В городе моё исчезновение обнаружили бы сразу. Уйти далеко я бы точно не успела, а так у меня будет целый день в запасе, чтобы осмотреться, приглядеться и, возможно, сразу покинуть этот город. Письмо с извинениями отправлю, когда буду уже далеко — «Мол, простите, внезапно всё вспомнила и решила не портить Вам праздник, сразу направилась к своей семье». Добавлю кучу благодарностей и буду надеяться, что в голову им не придёт проверять, достоверность моих слов. Хотя, конечно, понимаю, что сшито это всё белыми нитками, но рискнуть всё—таки стоит.
Подвергать их репутацию опасности я больше не могла: кто знает, какие последствия будут у этой семьи, раскройся моё «попадание»? Вот если всё не так страшно, как я себе надумала, вернусь и лично их поблагодарю.
Сегодня будет день—репетиция.
Проверю, насколько долго мне позволят быть одной, заодно и подготовлю почву для завтрашнего дня.
План этот созрел, когда я поняла, что остаюсь одна, без тщательного присмотра на ближайшие дни.
Приведя себя в порядок, решила спуститься, не дожидаясь Ниары. Думаю, дел у неё сейчас хватает.
Холл был уставлен объёмными, кожаными саквояжами, будто уезжают хозяева не на пару дней, а на месяц как минимум. Похоже, для перевозки вещей нужен будет отдельный экипаж.
Аккуратно обогнув всё это нагромождение, свернула на кухню.
Пышная, пожилая кухарка, с раскрасневшимися щеками, усыпанными крупными веснушками, ловко раздавала указания, показывая пальцем, какой поднос с завтраком кому нести.
Заметив меня, молча указала на место за столом.
Я послушно присела, в ожидании, когда этот танец с подносами закончится. С вирой Августой меня познакомила Ниара ещё в первый день моего выздоровления, дабы знала, как её искать и у кого можно спросить, где она. Меня сразу приняли как свою, одарив тёплой улыбкой и, всучив в руку горячую, ароматную булку, сообщили, что всегда будут рады моей компании.
— Ниара сегодня с рассвета вся в работе, — наконец обратилась хозяюшка ко мне, когда в кухне стало тихо. — Молодец, что пришла сама, сейчас я накормлю тебя завтраком.
На столе сразу же появилась ещё шипящая яичница, кружка горячего чая и кусок хрустящего хлеба с маслом.
— Спасибо большое, вира Августа, — откусывая свежеиспечённый хлеб, поблагодарила, наслаждаясь хрустом тонкой, сладкой корочки. — Я вообще—то спустилась узнать: может, нужна моя помощь.
— Что ты, милая, какая помощь? — всплеснув руками, заулыбалась она. — Это сейчас суетно: хозяева уедут, и будет отдых целый день. А ты что так рано проснулась? Тебя же вроде не берут с собой.
— Не берут, — подтвердила я её слова, пригубив ароматного напитка. — Мне сон плохой приснился.
— Сон плохой? — удивлённо, повторила она за мной. — Странно… Ниара говорила, что с тобой Хам постоянно спит, покой твой должен охранять получше нашего.
— А что, Хам и от снов плохих оберегает? Не знала.
— И от снов плохих, и от болезней, и неладное чувствует в человеке. Хранитель он хороший, хоть и ворчит часто. Но тебя вон как принял сразу, даже не отходит. Так он близко подходил только к младшему хозяину, когда тот маленьким был ещё.
— К Маркусу? — уточнила я.
— Нет, к Рэйсону, — ошеломила она меня. — Здесь он родился, здесь и рос до самого поступления в академию, а хранитель привязан к этому дому. Любил Хам его, ни на шаг не отходил. Дом, кстати, этот, должен был отойти младшему хозяину, когда он женится, но тот чего—то накуролесил и сюда приехал Тиберий после того, как женился. А что, без хозяина, поместье заветшало бы! Хозяйке молодой, правда, первое время тяжело было привыкнуть к уединённой жизни: городская она жительница была. Но, привезя сестру, повеселела. А девочка—то, наоборот, и рада была уехать из города. Эмпат она, понимаешь.
— Алия—эмпат? — только и смогла выдавить я.
Кто такие эмпаты, смутно я представляла: кажется, это люди, чувствующие чужие эмоции.
— Да, да, жить с таким даром, тяжело в городе. Сколько эмоций людских давит на одного человека! Некоторые не выдерживают и с ума сходят, — с сочувствием поясняла она. — Некоторые в "Обитель" уходят: служить Единому. Их он слышит лучше всего и говорят, часто отвечает им. Алию вот сестра забрала к себе.
Я грустно потупила глаза: завтрак уже не казался таким вкусным, когда поняла причину вечной отстранённости девушки. И стало дико стыдно за ту ситуацию с лягушкой, а тот выпад в сторону Рэйса понятен: если уж я почувствовала от него защиту в то утро, то она и не могла поступить по—другому, инстинктивно найдя сильнейшего как физически, так и ментально.
Ещё отметила, что про «Единого» услышала впервые, надо бы поискать информацию.
— Хам вот только нелюдимым стал совсем: прятался всё где—то, но работу свою прилежно исполнял, — продолжала вира Августа. — А как появилась ты, так и ожил. Вот только исцелению ты не поддаёшься. То—то магистр всё бегал тогда и фыркал, а Хам и вовсе от твоей кровати не отходил, когда тебя привезли.
— Почему не поддаюсь? Они меня за два дня на ноги поставили, — попыталась опровергнуть её предположение.
—Так, два дня, это же какой срок, — протянула она.
— Я поняла уже, что большой.
— Вот я об этом и говорю: особенная ты, сказала бы, что чужачка.
— А что значит чужачка? — уцепилась за нужное мне слово.
— Да жила у нас в деревне женщина одна: появилась она не понять откуда, из леса вышла вся напуганная, потрёпанная, будто бежала от кого—то. Волосы у неё, помню, цвета странного были: вроде белые, а у корней чернели. Говорила чудно, всё павлицию какую—то просила. Мы лишь плечами пожимали. Ближайший город был далёко, везти её никто не решался, да и хворь тогда странная ходила по деревне: почти все слегли, усыпанные сыпью с язвами, да в жару бредили. Несколько человек даже померло тогда. Детки, правда, не так тяжко болели, но и нам туго было. У меня вон шрамы какие остались, до сих пор видны, — она указала на выемку круглой формы на лбу и щеке. Так и остаются, после ветрянки, если расчесать оспинку. — Так вот, чужачка это помыкалась, помыкалась, от одного двора к другому походила с просьбой отвезти её до города. И вдруг стала раздавать указания: никому ни с кем не пересекаться, больным к здоровым не подходить, деток же, напротив, всех свела, сказала, что им это неопасно, а напротив, полезно: дескать болеть этой заразой больше не будут. Отвары какие—то всё делала, да к язвам прикладывала. Здоровые, тем временем, как могли, хозяйство остальных держали, но держались стороной ото всех. Не помню, сколько мы так раздельно жили, но когда, наконец, добрался до нас целитель, все уже здоровы были. Чужачка уехала тогда с целителем в город. Больше мы её не видели, но благодарна я ей до сих пор: не начни она тогда помогать, сколько бы ещё пришлось похоронить! А главное, что врезалось мне тогда в память: поранилась она, накануне приезда целителя, да так сильно, что крови было лужа целая. Приезжий целитель взмок аж весь, пытаясь заживить рану, да не получилось у него ничего: не поддавалась она исцелению. Совсем не поддавалась, он только руками разводить и мог.
— Но я—то излечилась, вот даже следа не осталось, — провела по виску пальцами, в подтверждение своих слов.
— Ну вот поэтому сказала бы, что чужачка, да не говорю, — она ласково улыбнулась, начиная убирать посуду со стола.
— Вира Амалия, Вы здесь? — раздался знакомый голос Ниары за спиной. — А я Вас в комнате искала, подумала уже, что Вы опять на прогулку убежали. Маркус так расстроился, что не увидел Вас напоследок.
— Они, что уже уехали? — воскликнула я, быстро вставая из—за стола. — Я же хотела проводить.
— Да вот, только что отправились, — подтвердила Ниара.
— Ох, ну надо же — слова женщины меня расстроили, с Маркусом попрощаться я хотела больше всего, да и остальных увидеть в последний раз тоже не прочь была. К горлу подкатил ком, к глазам — слезы.
Глубоко вздохнув, я низко опустила голову, стараясь не показать, что вот—вот разревусь.
— Вира Августа, не могли бы Вы, собрать немного еды в корзину? — с хрипотцой в голосе попросила, пряча эмоции. — Хочу сходить на пруд и немного порисовать.
— Конечно, могу, — сразу ответила женщина. — Да не переживайте Вы так, приедут они скоро и соскучиться не успеете.
— Спасибо, вира Августа, — не поворачиваясь, поблагодарила и вышла из кухни.
Холл встретил пустотой и тишиной, отчего в груди стало ещё тяжелей.
Обитателей этого дома, я теперь уже не увижу больше никогда. Горячая слезинка пробежала по щеке. Быстро смахнув её, а следом и вторую, я поднялась на второй этаж.
Уже у самой двери в комнату моё правое запястье сильно зажгло. Я даже зашипела, потирая источник неприятного ощущения. Боль тут же исчезла.
— Странно, — произнесла, вслух открывая дверь одновременно, поднося руку ближе к лицу, рассматривая только что горевшее место.
— Что—о стра—анно? — раздалось протянуто за спиной.
— Да так, ничего, показалось, — ответила ушастому хранителю, пряча руки в складках платья.
Хам вальяжно прошагал до кровати и, легко запрыгнув на излюбленное им место, изящно потянулся.
— А тебя—я Рэйсо—он искал, — огорошил меня хранитель, завершая свою растяжку и сворачиваясь клубком.
— Когда? Зачем? —задыхаясь от внезапно пробивших грудь тяжёлых ударов, быстрым шагом подошла к ушастому.
— Да во—от перед отъе—ездом, заче—ем не спра—ашивал, ты же сама—а сказа—ала не пускать его, да—аже, если ломи—иться будет, во—от и не пусти—ил, — гордо промурчал котяра, не отрывая от меня своих огромных, жёлтых глаз.
—Так это когда было, — разочарованно протянула я. Вот дёрнула меня нелёгкая спуститься на кухню!
—Так, два—а дня наза—ад это было—о, — фыркнул недовольно кот.
Снова тяжело вздохнула: ну вот всё сегодня идёт как—то не так!
Постояв ещё немного в своих мыслях, всё—таки начала собираться на прогулку.
—Ты это, куда собрала—ась? — заметив, моё копошение, а затем и то, как я направилась к выходу, спросил, беспокойно перебирая лапами, хранитель.
— Иду на прогулку, к пруду, —делая вид, что не замечаю его недовольства, продолжила путь.
Хам резко спрыгнул с кровати и, сопя, направился за мной.
— С ума сошла—а, ты под моей отве—етственностью, пока хозя—яина нет, — громко возмутился, преграждая мне путь.
— И что, мне теперь все дни сидеть дома, — легко обогнув кота, пошла дальше.
— Мо—ожешь в саду—у погуля—ять, — снова возникнув передо мной, мявкнул недовольно.
— Ну уж нет, я давно хотела туда сходить и сегодня обязательно это сделаю, а если понравится, и завтра тоже, или я чего—то не знаю, и на самом деле я — пленница.
— Не говори—и чепухи. Не пле—енница ты, просто за преде—елами поме—естья, я не смогу—у за тобой приглядывать.
— А зачем за мной приглядывать, я — девочка взрослая, без одного дня совершеннолетняя, дорогу обратно найду, не переживай, а чужих я за всё это время, видеть здесь не видела.
Так, споря друг с другом, мы добрались до кухни, где меня уже ждала вира Августа с корзинкой.
— Я ска—азал, не пойдёшь, — продолжал упираться хранитель.
— Пойду, Хам, и это не обсуждается.
— Ну что ты, Хам, взъерошился весь? Пусть девочка погуляет, — поддержала меня вира Августа, услышав наш спор. — День сегодня обещается быть жарким, нечего дома сидеть.
Я благодарно улыбнулась женщине.
— Вот видишь, никто не против, один ты ворчишь.
— Сказа—ал же, что ты под моей отве—етственностью, — не успокаивался ушастый.
— Хам, милый, ну не переживай ты так: я всего лишь схожу к пруду, порисую немного и вернусь, — успокаивающе погладила за ухом хранителя и тут же чмокнула его в нос.
От неожиданности Хам замер. Воспользовавшись заминкой, я рванула к выходу, не забыв прихватить корзинку.
— А то, что я ходила гулять, это будет наша с тобой тайна, — уже крикнула, выбегая.
Однозначно, мой теперешний опекун встречать меня будет вечером, зло—ворчливым.
А что будет завтра, когда я уже не вернусь?
Да уж, подставлю я друга сильно.
Предавать хранителя не хотелось больше всего на свете, особенно, узнав, его историю.
Как сделать так, чтобы не ранить его тонкую, магическую душу?
Может, поговорить с ним, завуалировано объяснить, что он не виноват в том, что мне придётся уйти, что для меня он стал очень дорог и я всегда буду помнить его.
А может, вообще всё ему рассказать и взять клятву о неразглашении информации: вдруг здесь такое есть, хотя тогда завтра он точно меня никуда не отпустит.
М—да. Что—то меня бросает из крайности в крайность!
Надо немного отдохнуть от этих мыслей, иначе голова моя скоро лопнет.
Это последнее, о чём я подумала, когда понял, что уже добралась до нужного мне места.
А Рэйсон не соврал: место это гораздо больше подходило для купания.
Здесь даже берег был песчаным.
Сбросив туфли, сразу подошла к кромке воды. Она была прозрачна настолько, что виден был каждый камешек, лежащий на дне.
Ой! А вот стайка мелких рыбёшек, весело поблёскивая чешуёй, проплыла между тонких водорослей.
Захотелось пищать от восторга.
Опустив несмело ногу в воду, чуть поёжилась от недовольно пробежавших мурашек, поднявших, по пути, каждый волосок на теле.
— Холодная, — пробормотала вслух.
Решила оставить водные процедуры на послеобеденное время, а пока порисую.
Находиться в одиночестве для меня никогда не было в тягость.
Дома я часто отправлялась с самого утра на пленэр и пропадала на природе, порой до самого вечера. Даже находясь на одном и том же месте, можно написать множество этюдов, непохожих друг на друга.
Природа живая.
С каждым дуновением ветра, пробежавшей тучкой, яркой лаской солнца или, напротив, томной грусти неба, она меняется.
И, кажется, что только что горящие краски вмиг становятся холодными, а золотой колосок, что рисовала, легко качавшийся на ветру, уже уныло тянется к земле.
Расположившись на мягкой траве, у небольшого скопления деревьев, спрятавшись в их тени, я принялась за работу, пожалев про себя, что здесь нет акварели.
Так захотелось перенести на бумагу ту лёгкую воздушность прозрачного озера, с её юркими обитателями и яркий перезвон зелени, от холода изумрудно—зелёного, на тугом переплетении крон деревьев, до майской зелени, перемешанной с жёлтой охрой песка, на окружающем пруд бережку.
Прикусив нижнюю губу так что в глазах потемнело, резко развернулась назад, точнее, вперёд. «Ох, я уже совсем запуталась». Неважно, главное исход — я скрылась в направлении своей спальни.
Заснуть было тяжело: в мыслях постоянно всплывал этот жаркий взгляд, тело вдруг напоминало, где касались меня его руки. Сколько раз я томно вздохнула — не перечесть. Даже Хам сделал замечание, в очередной раз переворачиваясь на другой бок от невозможности заснуть. В конце концов, он включил своё тайное оружие, монотонно затарахтел, отвлекая от навязчивых мыслей и погружая в сон.
Глава 13
Утро было, как и предыдущее: ранним, пропитанное страхом и непониманием, почему этот сон постоянно возвращается.
Дом не спал: все готовились к отъезду, даже Хама уже не было в моей комнате, что ещё больше меня расстроило. Как—то привыкла к внушительной тушке и громкому сопению в моих ногах.
То, что брать меня с собой не собираются, это я поняла ещё вчера.
Конечно, меня это немного расстроило, ведь так я могла бы попасть в Сарат, минуя пешую прогулку по незнакомой дороге. Хотя, если подумать, теперь у меня появился шанс сделать это максимально незаметно. В городе моё исчезновение обнаружили бы сразу. Уйти далеко я бы точно не успела, а так у меня будет целый день в запасе, чтобы осмотреться, приглядеться и, возможно, сразу покинуть этот город. Письмо с извинениями отправлю, когда буду уже далеко — «Мол, простите, внезапно всё вспомнила и решила не портить Вам праздник, сразу направилась к своей семье». Добавлю кучу благодарностей и буду надеяться, что в голову им не придёт проверять, достоверность моих слов. Хотя, конечно, понимаю, что сшито это всё белыми нитками, но рискнуть всё—таки стоит.
Подвергать их репутацию опасности я больше не могла: кто знает, какие последствия будут у этой семьи, раскройся моё «попадание»? Вот если всё не так страшно, как я себе надумала, вернусь и лично их поблагодарю.
Сегодня будет день—репетиция.
Проверю, насколько долго мне позволят быть одной, заодно и подготовлю почву для завтрашнего дня.
План этот созрел, когда я поняла, что остаюсь одна, без тщательного присмотра на ближайшие дни.
Приведя себя в порядок, решила спуститься, не дожидаясь Ниары. Думаю, дел у неё сейчас хватает.
Холл был уставлен объёмными, кожаными саквояжами, будто уезжают хозяева не на пару дней, а на месяц как минимум. Похоже, для перевозки вещей нужен будет отдельный экипаж.
Аккуратно обогнув всё это нагромождение, свернула на кухню.
Пышная, пожилая кухарка, с раскрасневшимися щеками, усыпанными крупными веснушками, ловко раздавала указания, показывая пальцем, какой поднос с завтраком кому нести.
Заметив меня, молча указала на место за столом.
Я послушно присела, в ожидании, когда этот танец с подносами закончится. С вирой Августой меня познакомила Ниара ещё в первый день моего выздоровления, дабы знала, как её искать и у кого можно спросить, где она. Меня сразу приняли как свою, одарив тёплой улыбкой и, всучив в руку горячую, ароматную булку, сообщили, что всегда будут рады моей компании.
— Ниара сегодня с рассвета вся в работе, — наконец обратилась хозяюшка ко мне, когда в кухне стало тихо. — Молодец, что пришла сама, сейчас я накормлю тебя завтраком.
На столе сразу же появилась ещё шипящая яичница, кружка горячего чая и кусок хрустящего хлеба с маслом.
— Спасибо большое, вира Августа, — откусывая свежеиспечённый хлеб, поблагодарила, наслаждаясь хрустом тонкой, сладкой корочки. — Я вообще—то спустилась узнать: может, нужна моя помощь.
— Что ты, милая, какая помощь? — всплеснув руками, заулыбалась она. — Это сейчас суетно: хозяева уедут, и будет отдых целый день. А ты что так рано проснулась? Тебя же вроде не берут с собой.
— Не берут, — подтвердила я её слова, пригубив ароматного напитка. — Мне сон плохой приснился.
— Сон плохой? — удивлённо, повторила она за мной. — Странно… Ниара говорила, что с тобой Хам постоянно спит, покой твой должен охранять получше нашего.
— А что, Хам и от снов плохих оберегает? Не знала.
— И от снов плохих, и от болезней, и неладное чувствует в человеке. Хранитель он хороший, хоть и ворчит часто. Но тебя вон как принял сразу, даже не отходит. Так он близко подходил только к младшему хозяину, когда тот маленьким был ещё.
— К Маркусу? — уточнила я.
— Нет, к Рэйсону, — ошеломила она меня. — Здесь он родился, здесь и рос до самого поступления в академию, а хранитель привязан к этому дому. Любил Хам его, ни на шаг не отходил. Дом, кстати, этот, должен был отойти младшему хозяину, когда он женится, но тот чего—то накуролесил и сюда приехал Тиберий после того, как женился. А что, без хозяина, поместье заветшало бы! Хозяйке молодой, правда, первое время тяжело было привыкнуть к уединённой жизни: городская она жительница была. Но, привезя сестру, повеселела. А девочка—то, наоборот, и рада была уехать из города. Эмпат она, понимаешь.
— Алия—эмпат? — только и смогла выдавить я.
Кто такие эмпаты, смутно я представляла: кажется, это люди, чувствующие чужие эмоции.
— Да, да, жить с таким даром, тяжело в городе. Сколько эмоций людских давит на одного человека! Некоторые не выдерживают и с ума сходят, — с сочувствием поясняла она. — Некоторые в "Обитель" уходят: служить Единому. Их он слышит лучше всего и говорят, часто отвечает им. Алию вот сестра забрала к себе.
Я грустно потупила глаза: завтрак уже не казался таким вкусным, когда поняла причину вечной отстранённости девушки. И стало дико стыдно за ту ситуацию с лягушкой, а тот выпад в сторону Рэйса понятен: если уж я почувствовала от него защиту в то утро, то она и не могла поступить по—другому, инстинктивно найдя сильнейшего как физически, так и ментально.
Ещё отметила, что про «Единого» услышала впервые, надо бы поискать информацию.
— Хам вот только нелюдимым стал совсем: прятался всё где—то, но работу свою прилежно исполнял, — продолжала вира Августа. — А как появилась ты, так и ожил. Вот только исцелению ты не поддаёшься. То—то магистр всё бегал тогда и фыркал, а Хам и вовсе от твоей кровати не отходил, когда тебя привезли.
— Почему не поддаюсь? Они меня за два дня на ноги поставили, — попыталась опровергнуть её предположение.
—Так, два дня, это же какой срок, — протянула она.
— Я поняла уже, что большой.
— Вот я об этом и говорю: особенная ты, сказала бы, что чужачка.
— А что значит чужачка? — уцепилась за нужное мне слово.
— Да жила у нас в деревне женщина одна: появилась она не понять откуда, из леса вышла вся напуганная, потрёпанная, будто бежала от кого—то. Волосы у неё, помню, цвета странного были: вроде белые, а у корней чернели. Говорила чудно, всё павлицию какую—то просила. Мы лишь плечами пожимали. Ближайший город был далёко, везти её никто не решался, да и хворь тогда странная ходила по деревне: почти все слегли, усыпанные сыпью с язвами, да в жару бредили. Несколько человек даже померло тогда. Детки, правда, не так тяжко болели, но и нам туго было. У меня вон шрамы какие остались, до сих пор видны, — она указала на выемку круглой формы на лбу и щеке. Так и остаются, после ветрянки, если расчесать оспинку. — Так вот, чужачка это помыкалась, помыкалась, от одного двора к другому походила с просьбой отвезти её до города. И вдруг стала раздавать указания: никому ни с кем не пересекаться, больным к здоровым не подходить, деток же, напротив, всех свела, сказала, что им это неопасно, а напротив, полезно: дескать болеть этой заразой больше не будут. Отвары какие—то всё делала, да к язвам прикладывала. Здоровые, тем временем, как могли, хозяйство остальных держали, но держались стороной ото всех. Не помню, сколько мы так раздельно жили, но когда, наконец, добрался до нас целитель, все уже здоровы были. Чужачка уехала тогда с целителем в город. Больше мы её не видели, но благодарна я ей до сих пор: не начни она тогда помогать, сколько бы ещё пришлось похоронить! А главное, что врезалось мне тогда в память: поранилась она, накануне приезда целителя, да так сильно, что крови было лужа целая. Приезжий целитель взмок аж весь, пытаясь заживить рану, да не получилось у него ничего: не поддавалась она исцелению. Совсем не поддавалась, он только руками разводить и мог.
— Но я—то излечилась, вот даже следа не осталось, — провела по виску пальцами, в подтверждение своих слов.
— Ну вот поэтому сказала бы, что чужачка, да не говорю, — она ласково улыбнулась, начиная убирать посуду со стола.
— Вира Амалия, Вы здесь? — раздался знакомый голос Ниары за спиной. — А я Вас в комнате искала, подумала уже, что Вы опять на прогулку убежали. Маркус так расстроился, что не увидел Вас напоследок.
— Они, что уже уехали? — воскликнула я, быстро вставая из—за стола. — Я же хотела проводить.
— Да вот, только что отправились, — подтвердила Ниара.
— Ох, ну надо же — слова женщины меня расстроили, с Маркусом попрощаться я хотела больше всего, да и остальных увидеть в последний раз тоже не прочь была. К горлу подкатил ком, к глазам — слезы.
Глубоко вздохнув, я низко опустила голову, стараясь не показать, что вот—вот разревусь.
— Вира Августа, не могли бы Вы, собрать немного еды в корзину? — с хрипотцой в голосе попросила, пряча эмоции. — Хочу сходить на пруд и немного порисовать.
— Конечно, могу, — сразу ответила женщина. — Да не переживайте Вы так, приедут они скоро и соскучиться не успеете.
— Спасибо, вира Августа, — не поворачиваясь, поблагодарила и вышла из кухни.
Холл встретил пустотой и тишиной, отчего в груди стало ещё тяжелей.
Обитателей этого дома, я теперь уже не увижу больше никогда. Горячая слезинка пробежала по щеке. Быстро смахнув её, а следом и вторую, я поднялась на второй этаж.
Уже у самой двери в комнату моё правое запястье сильно зажгло. Я даже зашипела, потирая источник неприятного ощущения. Боль тут же исчезла.
— Странно, — произнесла, вслух открывая дверь одновременно, поднося руку ближе к лицу, рассматривая только что горевшее место.
— Что—о стра—анно? — раздалось протянуто за спиной.
— Да так, ничего, показалось, — ответила ушастому хранителю, пряча руки в складках платья.
Хам вальяжно прошагал до кровати и, легко запрыгнув на излюбленное им место, изящно потянулся.
— А тебя—я Рэйсо—он искал, — огорошил меня хранитель, завершая свою растяжку и сворачиваясь клубком.
— Когда? Зачем? —задыхаясь от внезапно пробивших грудь тяжёлых ударов, быстрым шагом подошла к ушастому.
— Да во—от перед отъе—ездом, заче—ем не спра—ашивал, ты же сама—а сказа—ала не пускать его, да—аже, если ломи—иться будет, во—от и не пусти—ил, — гордо промурчал котяра, не отрывая от меня своих огромных, жёлтых глаз.
—Так это когда было, — разочарованно протянула я. Вот дёрнула меня нелёгкая спуститься на кухню!
—Так, два—а дня наза—ад это было—о, — фыркнул недовольно кот.
Снова тяжело вздохнула: ну вот всё сегодня идёт как—то не так!
Постояв ещё немного в своих мыслях, всё—таки начала собираться на прогулку.
—Ты это, куда собрала—ась? — заметив, моё копошение, а затем и то, как я направилась к выходу, спросил, беспокойно перебирая лапами, хранитель.
— Иду на прогулку, к пруду, —делая вид, что не замечаю его недовольства, продолжила путь.
Хам резко спрыгнул с кровати и, сопя, направился за мной.
— С ума сошла—а, ты под моей отве—етственностью, пока хозя—яина нет, — громко возмутился, преграждая мне путь.
— И что, мне теперь все дни сидеть дома, — легко обогнув кота, пошла дальше.
— Мо—ожешь в саду—у погуля—ять, — снова возникнув передо мной, мявкнул недовольно.
— Ну уж нет, я давно хотела туда сходить и сегодня обязательно это сделаю, а если понравится, и завтра тоже, или я чего—то не знаю, и на самом деле я — пленница.
— Не говори—и чепухи. Не пле—енница ты, просто за преде—елами поме—естья, я не смогу—у за тобой приглядывать.
— А зачем за мной приглядывать, я — девочка взрослая, без одного дня совершеннолетняя, дорогу обратно найду, не переживай, а чужих я за всё это время, видеть здесь не видела.
Так, споря друг с другом, мы добрались до кухни, где меня уже ждала вира Августа с корзинкой.
— Я ска—азал, не пойдёшь, — продолжал упираться хранитель.
— Пойду, Хам, и это не обсуждается.
— Ну что ты, Хам, взъерошился весь? Пусть девочка погуляет, — поддержала меня вира Августа, услышав наш спор. — День сегодня обещается быть жарким, нечего дома сидеть.
Я благодарно улыбнулась женщине.
— Вот видишь, никто не против, один ты ворчишь.
— Сказа—ал же, что ты под моей отве—етственностью, — не успокаивался ушастый.
— Хам, милый, ну не переживай ты так: я всего лишь схожу к пруду, порисую немного и вернусь, — успокаивающе погладила за ухом хранителя и тут же чмокнула его в нос.
От неожиданности Хам замер. Воспользовавшись заминкой, я рванула к выходу, не забыв прихватить корзинку.
— А то, что я ходила гулять, это будет наша с тобой тайна, — уже крикнула, выбегая.
Глава 14
Однозначно, мой теперешний опекун встречать меня будет вечером, зло—ворчливым.
А что будет завтра, когда я уже не вернусь?
Да уж, подставлю я друга сильно.
Предавать хранителя не хотелось больше всего на свете, особенно, узнав, его историю.
Как сделать так, чтобы не ранить его тонкую, магическую душу?
Может, поговорить с ним, завуалировано объяснить, что он не виноват в том, что мне придётся уйти, что для меня он стал очень дорог и я всегда буду помнить его.
А может, вообще всё ему рассказать и взять клятву о неразглашении информации: вдруг здесь такое есть, хотя тогда завтра он точно меня никуда не отпустит.
М—да. Что—то меня бросает из крайности в крайность!
Надо немного отдохнуть от этих мыслей, иначе голова моя скоро лопнет.
Это последнее, о чём я подумала, когда понял, что уже добралась до нужного мне места.
А Рэйсон не соврал: место это гораздо больше подходило для купания.
Здесь даже берег был песчаным.
Сбросив туфли, сразу подошла к кромке воды. Она была прозрачна настолько, что виден был каждый камешек, лежащий на дне.
Ой! А вот стайка мелких рыбёшек, весело поблёскивая чешуёй, проплыла между тонких водорослей.
Захотелось пищать от восторга.
Опустив несмело ногу в воду, чуть поёжилась от недовольно пробежавших мурашек, поднявших, по пути, каждый волосок на теле.
— Холодная, — пробормотала вслух.
Решила оставить водные процедуры на послеобеденное время, а пока порисую.
Находиться в одиночестве для меня никогда не было в тягость.
Дома я часто отправлялась с самого утра на пленэр и пропадала на природе, порой до самого вечера. Даже находясь на одном и том же месте, можно написать множество этюдов, непохожих друг на друга.
Природа живая.
С каждым дуновением ветра, пробежавшей тучкой, яркой лаской солнца или, напротив, томной грусти неба, она меняется.
И, кажется, что только что горящие краски вмиг становятся холодными, а золотой колосок, что рисовала, легко качавшийся на ветру, уже уныло тянется к земле.
Расположившись на мягкой траве, у небольшого скопления деревьев, спрятавшись в их тени, я принялась за работу, пожалев про себя, что здесь нет акварели.
Так захотелось перенести на бумагу ту лёгкую воздушность прозрачного озера, с её юркими обитателями и яркий перезвон зелени, от холода изумрудно—зелёного, на тугом переплетении крон деревьев, до майской зелени, перемешанной с жёлтой охрой песка, на окружающем пруд бережку.
