Патрик, который первую ночь провел с матерью в её постели, теперь спал в своей кроватке, рядом с ним была новая няня, семнадцатилетняя Келли, которая очень обрадовалась назначению. Девушка совсем недавно переехала к тетке из деревни и никак не могла найти себе работу по душе, а когда ей предложили заботу о маленьком Патрике, с удовольствием взялась за дело. Она немного походила на Алин и сразу нашла общий язык к Патриком, да и Эилид она понравилась. В Нуэле обычно у детей было по одной няньке, не как в Дорре, но едва известие о том, что Эилид с сыном вернулась в клан, разнеслось по городу, в замок, запыхавшись, ворвалась Слэйн — нянька самой Эилид — с требованием показать дитё воспитанницы и отдать на воспитание ей. Отказать ей, конечно же, не смогли, но в силу возраста и наличия собственной семьи, на ночь Слэйн пришлось уходить к себе домой. Эилид и комнату-то сыну отказалась подыскивать, лишь велела отгородить лёгкой ширмой часть своей спальни — вот и получилась детская. И сын перед глазами всегда будет. Ванная комната располагалась за стеной, смежная с гардеробной, но Эилид готова была услышать всё, что надо и сорваться с места в тот же миг, но вроде бы никаких страшных звуков из спальни не доносилось.
А пока она откинула голову на бортик и с блаженством вздохнула. Как мало человеку надо для счастья! Когда-то она считала самыми своими счастливыми воспоминаниями дни дарения особо памятных подарков, свадьбу, рождение сына… Но только сейчас поняла, что вот оно, счастливое воспоминание — о сегодняшнем утре, когда отец сперва понял и принял её сторону, а потом перед старшими клана…
Эилид страшилась того, что в запале отец раскроет её неприглядную историю, но он сказал лишь о том, что глупый муж, которому отдали самое дорогое, не оценил жены и от дурости и надуманных обид не просто решил её погубить и избавиться от неё, но и подставить, опозорив, целый клан, который никогда не делал ему зла. Старших это возмутило, особенно, когда отец подтвердил, что у него есть доказательства задумки. Побег Эилид никто не осудил, наоборот, все ликовали, что она додумалась до этого и решилась на такой страшный шаг. И отец даже сказать не успел, как потребовали не отдавать Эилид мужу. Она бы и сама не вернулась, но то, как родной клан встал на её сторону, скрыл её за своими спинами, грело душу.
С принятием в клан Патрика всё оказалось сложнее. Заиметь наследника (здорового крепкого мальчика) хотели все, но многие сомневались. В ком-то взыграла мужская солидарность, в ком-то — дальновидность и осторожность. Все понимали, что просто так Кардорры ребенка не отдадут. И тогда Лэчи поступил просто — обратился к самому стойкому спорщику:
— Эй, Грегор, а ты ведь сам и года не прошло, как выдал свою Гленну, а? И каково будет тебе, если она заявиться с дитём к тебе под дверь, как моя Эилид? Отдашь своего внука Карсорлам? Папаше, который хотел погубить твою дочь, который будет растить твоего внука в ненависти к матери, охаивая её? Или, не допусти предки, под шумок пришибет или сгноит, чтоб не мозолил глаза? А не он, так новая жена, чтоб под ногами в наследстве не мешался? И дитё никто не защитит, зато «по чести»!
На это никто не посмел возразить. У всех были дочери и сестры, у большинства уже и внуки. Никто не хотел такого своим. Грегору под шумок даже хотели намять бока за прошлое упорство и за глупость, что сам не догадался, что ждёт мальчика в чужом клане. После этого Эилид вынесла сына к мужчинам, и дальше вопрос был решён быстро. Гуляния по такому торжественному случаю затянулись до вечера. Когда женщины ушли укладывать детей, мужчины ещё продолжали возлияния, и Эилид порадовалась, что может расслабиться и принять ванну вместо того, чтоб спускаться в зал и руководить перемещением мужских тел по их покоям. Хозяйкой, а значит и главной, в замке была мать, и Эилид нисколько не жалела, что вернулась к началу. Нет, безусловно, она станет помогать по мере сил и набранного опыта, но и времени на сына и на себя у неё появится больше. Это радовало.
Дверь в ванную комнату открылась, но Эилид не вздрогнула, в родном доме ей нечего бояться. В комнату, освещённую лишь несколькими керосиновыми лампами, тихо вошла Блэир, аккуратно затворив дверь.
— Малыш Патрик чудо как хорош, — с порога умилилась женщина, — даже ты не была таким милым ребенком, как он. Просто белёк.
Не переставая улыбаться, Блэир прошла в комнату и опустилась на стул рядом с ванной:
— Спит и видит сладкий сон. Келли тоже спит, я не стала её будить, сразу прокралась сюда.
Мать замолчала, сложив руки на краю ванной и опустив на них голову.
— Всех мужчин развели? — с мягкой улыбкой поинтересовалась Эилид.
— О, да, — устало вздохнула Блэир и поделилась с дочерью: — Мередит меня беспокоит. Она прошлой зимой так страшно болела, думали не оклемается. И летом тоже кашляла. Как рожать будет…
— Думаешь, не перенесёт? — насторожилась Эилид.
— Ой, не знаю. Я, когда о ней узнавала, всё о хорошем слышала. У них в роду все плодовитые и здоровые, это по отцу, а мать у неё из мелкого клана и вроде как сама слабенькая была, вторыми родами умерла. Что-то мне подсказывает, девочка в неё пошла.
— Если даже, не допусти предки, что и случится, ребенка мы всё равно не оставим. Что я, что Анстис, обе молодые, станет нашим.
— Да Лаклан её уж больно любит, прикипел он к ней. Не знаю, как перенесет её уход, если что…
— Они же год всего женаты, — усомнилась Эилид: она присутствовала на свадьбе брата, хотя переезд с крошкой Патриком и доставил неудобства, но не поздравить Лаклана Эилид не могла, и не заметила тогда меж новобрачными особых чувств.
— Ну вот так, — развела руками Блэир, — он и на портрет-то её не смотрел даже толком, а когда сюда привезли — глаз отвести не смог. Кто этих мужчин разберёт. Ты мне лучше расскажи, как ты всё провернула так ловко, у меня аж душа поёт, что ты у меня такая умница!
— Твоими трудами и уроками, мама, твоими трудами…
Патрику начало казаться, что мать заснула, так долго она просто смотрела в огонь. Сам он уже успокоился и руки его не дрожали от злости. Патрик был горд решением деда, хотя, конечно же, ничего из событий тех лет не помнил, но легко мог представить, как Лэчи Мохнатый бок держит его на своих сильных руках перед толпой и заявляет всем, что в клане Карнуэл появился новый член. Замок Карнуэлов всегда был его единственным домом, Дорр он не помнил и ни разу там не был. Да и не хотел никогда. Хотя, должно быть, его старые няньки ещё живы, Алин так наверняка. Единственный, с кем в Дорре Патрик хотел бы познакомиться — это преподобный Лоф, но надеяться на то, что клирик до сих пор жив — глупо. Теперь, зная, чей он сын, Патрик удивлялся тому, что при нём никто и никогда не поминал отца, ни простым, ни злым словом, хотя все люди разные и поддеть вредного мальчишку — святое дело, а вредничать Патрик любил. Зато все всегда с благоговением говорили о его матери. Выходит, не просто так Эилид позволили решать дела клана, когда взрослых мужчин в семье не осталось…
— Следующий год после нашего возвращения стал для клана тяжёлым, — произнесла, наконец, мать. — Мередит, жена моего второго брата, умерла родами. Её сын был слабым и болезненным, мы не верили, что доживёт до лета. Но он дожил. И даже больше. Ты, может, помнишь его — Кадди его звали. Мама надеялась, что яркое имя спасет его, даст жизни. В шесть лет он заболел скарлатиной, которая унесла тогда ещё детские жизни в городе, но он… Твой дядя Лаклан не оправился от смерти жены. Новую он брать не хотел, а потом уже стало поздно. Твоя тетя Анстис родила в тот год близнецов, мальчиков, к радости отца. Но роды были тяжёлые, еле выкарабкалась, и больше детей у неё не было. Но четверо детей — не так уж мало.
— Мама, а почему ты с тех пор так и не вышла больше замуж? — этот вопрос волновал Патрика давно, но спрашивать раньше казалось неприличным.
— А я не могла, — как-то просто усмехнулась Эилид. — Я же была женой твоего отца.
— Так вас же должны были развести, это самое правильное решение! — возмутился Патрик и только потом понял, что никогда не слышал, чтоб о его матери говорили, как о свободной женщине, готовой вступить в брак. В зрелом возрасте, да, её многие звали замуж, но в пору его детства — никогда.
— Это был первый и последний раз на моей памяти, когда отцу понадобится совет клирика, — улыбнулась Эилид, и морщинки у её глаз проступили чётче. — Преподобного Татси и в кабинет-то раньше не приглашали, как он робел! Отец не стал откладывать мой вопрос с долгий ящик, сразу спросил, по какой причине можно разорвать брак. А причины-то и не нашлось. Отец Татси одно лишь смог придумать: если б какой врач подтвердил, что я не смогу больше иметь детей, тогда можно было бы подать прошение, но я тогда была здорова, как горная коза. Да и найди мы врача, кто подделал бы документ, как бы на мне это отразилось? Слухи разносятся быстро. Сама я не собиралась вступать во второй брак, мне хватило и первого, но отец и не думал сбрасывать меня со счетов, единственная дочь же. А пока отец с клириком гадали, твой папаша строчил письма.
— Кому?
— Мне, отцу. Прикинулся дурачком, придумал себе, что мой побег — просто выходка заскучавшей дурёхи-бабы, решившей навестить родню. Спрашивал, когда прислать за нами дирижабль, всё ли у нас хорошо… Я не отвечала. Рука не поднималась взять перо и написать. Я не хотела с ним говорить, пусть и через письма. Но объясниться было надо.
— Ты всё же написала?
— Мы написали. Мы — это я, отец и мама. О том, что я не вернусь, и клан знает о его гнусных намерениях. Писала твоя бабка, сглаживая речь своего гневливого супруга. Напиши письмо отец своей рукой, войны было бы не избежать прямо в том году. И твоя же бабка подсказала своего рода выход из всей этой ситуации. Хитрую и жестокую ответную месть. Такую, что отец согласился на неё сразу, как ему разъяснили все последствия для Кардорров.
— И что же придумала бабушка Блэир? — с улыбкой спросил Патрик. Свою бабку он помнил отлично и любил всем сердцем, столько пыла в ней было! Даже под конец жизни она всегда оставалась верна себе.
— Придумала… Не просить о разводе. Оставить всё, как есть.
Такого Патрик не ожидал услышать. Но на губах матери не было и тени улыбки, значит, она не шутила.
— Не разводиться? После всего?!
— Именно. Мама понимала меня как никто, знала, что новый брак мне противен, и я ни за что не оставила бы тебя ради второго мужа. И таким образом она оберегала меня. А ещё это прекрасная месть. Отличное унижение — сбежавшая от мужа жена, унесшая наследника. И не дающая мужу жениться снова. Безусловно, Дугэл мог бы признать всех своих бастардов и назвать своими наследниками, но какой клан отдаст ему свою женщину в конкубины? Пока действует наш брак, ни одна церковь не обвенчает его снова. А такое положение пошатнет позиции Дугэла как вождя, с кланом, где допустили такое, никто не захочет иметь дел.
— А деда не остановило то, что и твой поступок… Мог озадачить другие кланы? Если ушла одна женщина, что мешает так поступить другим? И будут жены из Карнуэлов уносить наследников своих мужей…
— Я ушла не просто так, ушла спасая свою жизнь и честь, спасая будущее своего сына. Об этом было известно всему клану, а значит, и остальным. Так я защитила наших женщин: с тех пор знают, что обиды мы не прощаем и не стерпим. И каждый, кто посмеет задумать дурное, должен быть готов получить ответ, — отчеканили мать, и Патрик вынужденно признал, что за всё время ему ни разу не довелось быть свидетелем или участником спора меж кланами по такому вопросу. Эилид оказалась права, их женщин берегли. Интересно, понимала ли мать тогда, какие последствия возымеет её бегство? В этом Патрик сомневался при всей любви к родительнице: тогда её волновали лишь их с Патриком жизни. И память среди потомков.
— Два года нам удавалось тянуть эту историю, — вздохнула Эилид. — Нам было выгоднее, чтоб Дугэл смирился. Он честно играл по нашим правилам, но потом понял, что мы непреклонны, и тон переписки изменился. Про тебя Дугэл даже не писал, до него дошли вести, что тебя приняли в наш клан, и он не стал за тебя бороться даже на словах. Это бесило моего отца больше всего. Да всех в семье злило. Братья не понимали, как можно отказаться от своего ребенка, пусть и от нелюбимой жены, даже Анстис порывалась слетать в Дорр и надавать зятю оплеух. Дошло до того, что Дугэл честно написал, что раз я не хочу разводится, живая я ему не нужна. О-о-о, что после этого началось…
— Были покушения? — изумился Патрик.
— Я бы сказала, даже хуже. При нас с тобой всегда был твой дядя Кэден, мой самый любимый брат. За нами приглядывал весь клан, и подобраться к нам с оружием было сложно. Но вот попытаться отравить… И горе-отравителей ловили даже не в замке, в городе! На рынке и в лавках, — Эилид скрыла лицо в ладонях, покачала головой. — Тогда уже что-то скрыть стало невозможно, о сути переписки узнали в городе, и народ возмутился…
— И началась вражда?
— И началась вражда.
Завтрак начался как обычно: всё семейство, включая детей с няньками, собралось за столом, на котором привычно красовались колбасы, черный пудинг, яйца, бобы, овощи и грибы, овсяные лепешки, копченая сельдь, мед и желе. Детей даже ещё не успели увести, когда в столовую ворвался один из посыльных и передал вождю записку. Обычно глава клана разбирал почту после завтрака, лишь самые срочные донесения передавали сразу в руки, поэтому Лэчи развернул клочок бумаги тут же. И, пробежав глазами, шарахнул кулаком по столу.
Няньки похватали протестующих детей и потащили на выход, женщины испуганно замерли, мужчины выжидающе уставились на главу клана. Лэчи глубоко вздохнул и, прикрыв глаза широкой ладонью, выдохнул:
— Кэден телеграфировал. Он возвращается из Даринширна раньше срока. Юного Греима, внука Кривоухого Лиля, привезут. Вечером сжигать будем.
Анстис прижала пальцы к губам, с трудом не охнув. Блэир отложила с колен салфетку, собираясь подняться на ноги, Эилид поняла мать: та собиралась идти к семейству Лиля Кривое ухо, чтоб сообщить горестную новость и поддержать его. Дарвид первый спросил:
— Кэден написал, как это произошло?
— В драке с Кардоррами.
Сердце Эилид сжалось, захотелось спрятать лицо в руках: это её вина. Вот уже полгода по всему Ханшу то тут, то там собачились Кардорры и Карнуэлы. На рынках, в пабах, в церквях, на вокзалах… Мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, старики со стариками… Слово за слово, удар за ударом — Эилид ждала, что рано или поздно кто-то окажется слишком неосторожен. И первой жертвой стал задиристый Греим, любимец своего бойкого деда, в которого пошел и лицом, и норовом. И это по её вине.
Она хотела увязаться за матерью, понесшей скорбную весть, но та твёрдым жестом остановила Эилид и жёстко произнесла:
— Не строй из себя святую мученицу. У каждого человека своя голова на плечах и свои руки из них растут. Хватило ума влезть в драку — с этого ума и спрос. Оказалась рука нетвердой, что ж, значит, такова судьба. Когда ты уже зарубишь себе на носу: никто в клане и не подумает винить тебя. Ты, наоборот, спасла всех от позора. И раз так, неси это бремя на своих плечах. Моё сердце говорит, что им ещё придется поднапрячься.
А пока она откинула голову на бортик и с блаженством вздохнула. Как мало человеку надо для счастья! Когда-то она считала самыми своими счастливыми воспоминаниями дни дарения особо памятных подарков, свадьбу, рождение сына… Но только сейчас поняла, что вот оно, счастливое воспоминание — о сегодняшнем утре, когда отец сперва понял и принял её сторону, а потом перед старшими клана…
Эилид страшилась того, что в запале отец раскроет её неприглядную историю, но он сказал лишь о том, что глупый муж, которому отдали самое дорогое, не оценил жены и от дурости и надуманных обид не просто решил её погубить и избавиться от неё, но и подставить, опозорив, целый клан, который никогда не делал ему зла. Старших это возмутило, особенно, когда отец подтвердил, что у него есть доказательства задумки. Побег Эилид никто не осудил, наоборот, все ликовали, что она додумалась до этого и решилась на такой страшный шаг. И отец даже сказать не успел, как потребовали не отдавать Эилид мужу. Она бы и сама не вернулась, но то, как родной клан встал на её сторону, скрыл её за своими спинами, грело душу.
С принятием в клан Патрика всё оказалось сложнее. Заиметь наследника (здорового крепкого мальчика) хотели все, но многие сомневались. В ком-то взыграла мужская солидарность, в ком-то — дальновидность и осторожность. Все понимали, что просто так Кардорры ребенка не отдадут. И тогда Лэчи поступил просто — обратился к самому стойкому спорщику:
— Эй, Грегор, а ты ведь сам и года не прошло, как выдал свою Гленну, а? И каково будет тебе, если она заявиться с дитём к тебе под дверь, как моя Эилид? Отдашь своего внука Карсорлам? Папаше, который хотел погубить твою дочь, который будет растить твоего внука в ненависти к матери, охаивая её? Или, не допусти предки, под шумок пришибет или сгноит, чтоб не мозолил глаза? А не он, так новая жена, чтоб под ногами в наследстве не мешался? И дитё никто не защитит, зато «по чести»!
На это никто не посмел возразить. У всех были дочери и сестры, у большинства уже и внуки. Никто не хотел такого своим. Грегору под шумок даже хотели намять бока за прошлое упорство и за глупость, что сам не догадался, что ждёт мальчика в чужом клане. После этого Эилид вынесла сына к мужчинам, и дальше вопрос был решён быстро. Гуляния по такому торжественному случаю затянулись до вечера. Когда женщины ушли укладывать детей, мужчины ещё продолжали возлияния, и Эилид порадовалась, что может расслабиться и принять ванну вместо того, чтоб спускаться в зал и руководить перемещением мужских тел по их покоям. Хозяйкой, а значит и главной, в замке была мать, и Эилид нисколько не жалела, что вернулась к началу. Нет, безусловно, она станет помогать по мере сил и набранного опыта, но и времени на сына и на себя у неё появится больше. Это радовало.
Дверь в ванную комнату открылась, но Эилид не вздрогнула, в родном доме ей нечего бояться. В комнату, освещённую лишь несколькими керосиновыми лампами, тихо вошла Блэир, аккуратно затворив дверь.
— Малыш Патрик чудо как хорош, — с порога умилилась женщина, — даже ты не была таким милым ребенком, как он. Просто белёк.
Не переставая улыбаться, Блэир прошла в комнату и опустилась на стул рядом с ванной:
— Спит и видит сладкий сон. Келли тоже спит, я не стала её будить, сразу прокралась сюда.
Мать замолчала, сложив руки на краю ванной и опустив на них голову.
— Всех мужчин развели? — с мягкой улыбкой поинтересовалась Эилид.
— О, да, — устало вздохнула Блэир и поделилась с дочерью: — Мередит меня беспокоит. Она прошлой зимой так страшно болела, думали не оклемается. И летом тоже кашляла. Как рожать будет…
— Думаешь, не перенесёт? — насторожилась Эилид.
— Ой, не знаю. Я, когда о ней узнавала, всё о хорошем слышала. У них в роду все плодовитые и здоровые, это по отцу, а мать у неё из мелкого клана и вроде как сама слабенькая была, вторыми родами умерла. Что-то мне подсказывает, девочка в неё пошла.
— Если даже, не допусти предки, что и случится, ребенка мы всё равно не оставим. Что я, что Анстис, обе молодые, станет нашим.
— Да Лаклан её уж больно любит, прикипел он к ней. Не знаю, как перенесет её уход, если что…
— Они же год всего женаты, — усомнилась Эилид: она присутствовала на свадьбе брата, хотя переезд с крошкой Патриком и доставил неудобства, но не поздравить Лаклана Эилид не могла, и не заметила тогда меж новобрачными особых чувств.
— Ну вот так, — развела руками Блэир, — он и на портрет-то её не смотрел даже толком, а когда сюда привезли — глаз отвести не смог. Кто этих мужчин разберёт. Ты мне лучше расскажи, как ты всё провернула так ловко, у меня аж душа поёт, что ты у меня такая умница!
— Твоими трудами и уроками, мама, твоими трудами…
Патрику начало казаться, что мать заснула, так долго она просто смотрела в огонь. Сам он уже успокоился и руки его не дрожали от злости. Патрик был горд решением деда, хотя, конечно же, ничего из событий тех лет не помнил, но легко мог представить, как Лэчи Мохнатый бок держит его на своих сильных руках перед толпой и заявляет всем, что в клане Карнуэл появился новый член. Замок Карнуэлов всегда был его единственным домом, Дорр он не помнил и ни разу там не был. Да и не хотел никогда. Хотя, должно быть, его старые няньки ещё живы, Алин так наверняка. Единственный, с кем в Дорре Патрик хотел бы познакомиться — это преподобный Лоф, но надеяться на то, что клирик до сих пор жив — глупо. Теперь, зная, чей он сын, Патрик удивлялся тому, что при нём никто и никогда не поминал отца, ни простым, ни злым словом, хотя все люди разные и поддеть вредного мальчишку — святое дело, а вредничать Патрик любил. Зато все всегда с благоговением говорили о его матери. Выходит, не просто так Эилид позволили решать дела клана, когда взрослых мужчин в семье не осталось…
— Следующий год после нашего возвращения стал для клана тяжёлым, — произнесла, наконец, мать. — Мередит, жена моего второго брата, умерла родами. Её сын был слабым и болезненным, мы не верили, что доживёт до лета. Но он дожил. И даже больше. Ты, может, помнишь его — Кадди его звали. Мама надеялась, что яркое имя спасет его, даст жизни. В шесть лет он заболел скарлатиной, которая унесла тогда ещё детские жизни в городе, но он… Твой дядя Лаклан не оправился от смерти жены. Новую он брать не хотел, а потом уже стало поздно. Твоя тетя Анстис родила в тот год близнецов, мальчиков, к радости отца. Но роды были тяжёлые, еле выкарабкалась, и больше детей у неё не было. Но четверо детей — не так уж мало.
— Мама, а почему ты с тех пор так и не вышла больше замуж? — этот вопрос волновал Патрика давно, но спрашивать раньше казалось неприличным.
— А я не могла, — как-то просто усмехнулась Эилид. — Я же была женой твоего отца.
— Так вас же должны были развести, это самое правильное решение! — возмутился Патрик и только потом понял, что никогда не слышал, чтоб о его матери говорили, как о свободной женщине, готовой вступить в брак. В зрелом возрасте, да, её многие звали замуж, но в пору его детства — никогда.
— Это был первый и последний раз на моей памяти, когда отцу понадобится совет клирика, — улыбнулась Эилид, и морщинки у её глаз проступили чётче. — Преподобного Татси и в кабинет-то раньше не приглашали, как он робел! Отец не стал откладывать мой вопрос с долгий ящик, сразу спросил, по какой причине можно разорвать брак. А причины-то и не нашлось. Отец Татси одно лишь смог придумать: если б какой врач подтвердил, что я не смогу больше иметь детей, тогда можно было бы подать прошение, но я тогда была здорова, как горная коза. Да и найди мы врача, кто подделал бы документ, как бы на мне это отразилось? Слухи разносятся быстро. Сама я не собиралась вступать во второй брак, мне хватило и первого, но отец и не думал сбрасывать меня со счетов, единственная дочь же. А пока отец с клириком гадали, твой папаша строчил письма.
— Кому?
— Мне, отцу. Прикинулся дурачком, придумал себе, что мой побег — просто выходка заскучавшей дурёхи-бабы, решившей навестить родню. Спрашивал, когда прислать за нами дирижабль, всё ли у нас хорошо… Я не отвечала. Рука не поднималась взять перо и написать. Я не хотела с ним говорить, пусть и через письма. Но объясниться было надо.
— Ты всё же написала?
— Мы написали. Мы — это я, отец и мама. О том, что я не вернусь, и клан знает о его гнусных намерениях. Писала твоя бабка, сглаживая речь своего гневливого супруга. Напиши письмо отец своей рукой, войны было бы не избежать прямо в том году. И твоя же бабка подсказала своего рода выход из всей этой ситуации. Хитрую и жестокую ответную месть. Такую, что отец согласился на неё сразу, как ему разъяснили все последствия для Кардорров.
— И что же придумала бабушка Блэир? — с улыбкой спросил Патрик. Свою бабку он помнил отлично и любил всем сердцем, столько пыла в ней было! Даже под конец жизни она всегда оставалась верна себе.
— Придумала… Не просить о разводе. Оставить всё, как есть.
Такого Патрик не ожидал услышать. Но на губах матери не было и тени улыбки, значит, она не шутила.
— Не разводиться? После всего?!
— Именно. Мама понимала меня как никто, знала, что новый брак мне противен, и я ни за что не оставила бы тебя ради второго мужа. И таким образом она оберегала меня. А ещё это прекрасная месть. Отличное унижение — сбежавшая от мужа жена, унесшая наследника. И не дающая мужу жениться снова. Безусловно, Дугэл мог бы признать всех своих бастардов и назвать своими наследниками, но какой клан отдаст ему свою женщину в конкубины? Пока действует наш брак, ни одна церковь не обвенчает его снова. А такое положение пошатнет позиции Дугэла как вождя, с кланом, где допустили такое, никто не захочет иметь дел.
— А деда не остановило то, что и твой поступок… Мог озадачить другие кланы? Если ушла одна женщина, что мешает так поступить другим? И будут жены из Карнуэлов уносить наследников своих мужей…
— Я ушла не просто так, ушла спасая свою жизнь и честь, спасая будущее своего сына. Об этом было известно всему клану, а значит, и остальным. Так я защитила наших женщин: с тех пор знают, что обиды мы не прощаем и не стерпим. И каждый, кто посмеет задумать дурное, должен быть готов получить ответ, — отчеканили мать, и Патрик вынужденно признал, что за всё время ему ни разу не довелось быть свидетелем или участником спора меж кланами по такому вопросу. Эилид оказалась права, их женщин берегли. Интересно, понимала ли мать тогда, какие последствия возымеет её бегство? В этом Патрик сомневался при всей любви к родительнице: тогда её волновали лишь их с Патриком жизни. И память среди потомков.
— Два года нам удавалось тянуть эту историю, — вздохнула Эилид. — Нам было выгоднее, чтоб Дугэл смирился. Он честно играл по нашим правилам, но потом понял, что мы непреклонны, и тон переписки изменился. Про тебя Дугэл даже не писал, до него дошли вести, что тебя приняли в наш клан, и он не стал за тебя бороться даже на словах. Это бесило моего отца больше всего. Да всех в семье злило. Братья не понимали, как можно отказаться от своего ребенка, пусть и от нелюбимой жены, даже Анстис порывалась слетать в Дорр и надавать зятю оплеух. Дошло до того, что Дугэл честно написал, что раз я не хочу разводится, живая я ему не нужна. О-о-о, что после этого началось…
— Были покушения? — изумился Патрик.
— Я бы сказала, даже хуже. При нас с тобой всегда был твой дядя Кэден, мой самый любимый брат. За нами приглядывал весь клан, и подобраться к нам с оружием было сложно. Но вот попытаться отравить… И горе-отравителей ловили даже не в замке, в городе! На рынке и в лавках, — Эилид скрыла лицо в ладонях, покачала головой. — Тогда уже что-то скрыть стало невозможно, о сути переписки узнали в городе, и народ возмутился…
— И началась вражда?
— И началась вражда.
ГЛАВА 5
Завтрак начался как обычно: всё семейство, включая детей с няньками, собралось за столом, на котором привычно красовались колбасы, черный пудинг, яйца, бобы, овощи и грибы, овсяные лепешки, копченая сельдь, мед и желе. Детей даже ещё не успели увести, когда в столовую ворвался один из посыльных и передал вождю записку. Обычно глава клана разбирал почту после завтрака, лишь самые срочные донесения передавали сразу в руки, поэтому Лэчи развернул клочок бумаги тут же. И, пробежав глазами, шарахнул кулаком по столу.
Няньки похватали протестующих детей и потащили на выход, женщины испуганно замерли, мужчины выжидающе уставились на главу клана. Лэчи глубоко вздохнул и, прикрыв глаза широкой ладонью, выдохнул:
— Кэден телеграфировал. Он возвращается из Даринширна раньше срока. Юного Греима, внука Кривоухого Лиля, привезут. Вечером сжигать будем.
Анстис прижала пальцы к губам, с трудом не охнув. Блэир отложила с колен салфетку, собираясь подняться на ноги, Эилид поняла мать: та собиралась идти к семейству Лиля Кривое ухо, чтоб сообщить горестную новость и поддержать его. Дарвид первый спросил:
— Кэден написал, как это произошло?
— В драке с Кардоррами.
Сердце Эилид сжалось, захотелось спрятать лицо в руках: это её вина. Вот уже полгода по всему Ханшу то тут, то там собачились Кардорры и Карнуэлы. На рынках, в пабах, в церквях, на вокзалах… Мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, старики со стариками… Слово за слово, удар за ударом — Эилид ждала, что рано или поздно кто-то окажется слишком неосторожен. И первой жертвой стал задиристый Греим, любимец своего бойкого деда, в которого пошел и лицом, и норовом. И это по её вине.
Она хотела увязаться за матерью, понесшей скорбную весть, но та твёрдым жестом остановила Эилид и жёстко произнесла:
— Не строй из себя святую мученицу. У каждого человека своя голова на плечах и свои руки из них растут. Хватило ума влезть в драку — с этого ума и спрос. Оказалась рука нетвердой, что ж, значит, такова судьба. Когда ты уже зарубишь себе на носу: никто в клане и не подумает винить тебя. Ты, наоборот, спасла всех от позора. И раз так, неси это бремя на своих плечах. Моё сердце говорит, что им ещё придется поднапрячься.
