Она не сказала, что муж её давно оставил политику. Не возмутилась, что ворошат прошлое. Не вздохнула о том, что за ним вот-вот могут прийти коммунисты. Не напомнила про новый закон о военных преступниках. Говорить это вслух было излишним, её страх читался и так. Гицэ посмотрел на женщину с жалостью, и это разозлило Виорела.
Они ведь о деле говорили, о настоящем деле, а этот материнский животный страх – не он ли задушил в отце всё живое?
– Нам нужна помощь. Возглавьте поиски, профессор, вы же лучший наш специалист. Мы будем счастливы учиться у вас.
– Отец, – тут же, не дожидаясь паузы, вскинулся Виорел. – Отец, позволь мне присоединиться.
Он с вызовом ответил на взгляд матери, показывая, что её липкий ужас, как и лелеемые ею призраки братьев больше не властны над ним. Он ждал, что отец тоже сейчас скинет это наваждение, расправит плечи и как в детстве Виорела едким холодным тоном объяснит слушателям, что именно нужно делать.
– Молодец, – ободряюще улыбнулся юноше Гицэ. – Думаю, мы можем…
– Нет, – одним тяжёлым словом старик Николау припечатал сына к месту. – Никуда ты не пойдёшь. А вы оставьте нас, пожалуйста.
– Но профессор, они следом за неурожаем и мор нашлют!
– Это просто засуха. Никакая нежить не способна вызвать погодные аномалии такого масштаба, – профессор Николау будто диктовал под запись. – Если вы располагаете чем-то конкретным, кроме слухов, сообщите властям, а не занимайтесь самодеятельностью. В конце концов, есть наши союзники, чей контингент присутствует в стране в достаточном количестве. И они имеют куда больший опыт: свою территорию от вриколачьей знати они зачистили раньше нас. Если официальные власти посчитают нужным обратиться ко мне, я всегда готов служить родине. Подчёркиваю: официально служить. И, ради всего святого, не дурите голову юнцам, хватит.
Разумеется, Гицэ бросился было спорить:
– У союзников такая же засуха, а в двадцатых, как раз когда они почти всех тварей вроде и повывели, у них случились голод и мор…
– Уходите. – Николау встал из-за стола, показывая, что разговор окончен.
Дослушав рассказ, Иоска долго задумчиво тёр руки тряпкой.
– Твой отец умён, – осторожно начал он. – Это ведь могли быть провокаторы. Или наивные дураки. Но доверять нельзя ни тем, ни другим. Сам посуди, как сейчас расценят подпольный сбор отрядов, вооружённых серебром? Кто знает, откуда этот Гицэ взялся и на кого работает.
– Но это же священный долг…
– Раз священный долг, значит, найдётся, кому его исполнить, – усмехнулся своим мыслям Иоска.
А после он взял отгул под благовидным предлогом и почти без отдыха колесил в предгорьях; кое-что выяснил и про Гицэ, и про других взявшихся за дело охотников – похоже, появление вриколаков многих обеспокоило. Но все они были не чета Иоске с его опытом.
Так он нашёл церквушку первым. Возвращаться Иоска первоначально не собирался, хотел было дождаться заката и закончить всё сам. Но увидел кресло и вспомнил, каково это: чувствовать, знать, что твоя жизнь полна подлинным смыслом. И понял, что просто обязан привести сюда Виорела. Им обоим это по-своему нужно.
“Только не говори отцу, куда мы идём, он слишком за тебя беспокоится. Если ты и впрямь готов, я научу тебя всему, чему он учить отказался.”
Иоска возвращается за оставшимися у купели рюкзаками, на ходу вынимая собственный амулет: лилию в семилучевой короне, символ обновления и надежды, духовного рассвета, который для него самого никогда больше не наступит. Тем не менее, Иоска сумел сохранить его и носил при себе все эти годы. Больше нет нужды его прятать.
Утром он передаст его Виорелу, если останется жив.
Место для засады он выбрал почище, чтобы можно было разложить и спокойно собрать оборудование. В рюкзаке, что он дал нести Виорелу, была сложена тренога с панорамной головкой. Её придётся выставить на позицию заранее, и у юноши могут возникнуть вопросы. Впрочем, этим можно заняться на последнем этапе.
Перво-наперво Иоска принимается чертить те самые знаки тайнописи, которые не стал оставлять днём. Может, у него не будет шанса объяснить мальчику, что делать дальше, а такая подстраховка лишней не будет.
– Иоска… А это, случаем, не пеликанов придел?
Всё-таки мальчик, оказывается, не полный неуч. Видно, просто невнимательный.
– Да, он самый. Подходящее место для наших целей, не находишь?
– Разумно, – соглашается Виорел и молчит ещё с минуту. – Ты же у меня про этот ритуал спрашивал, да? Про постриг?
– Именно так.
Иоска на пару секунд выглядывает из укрытия оценить с ключевой позиции, насколько хорошо удалось справиться с установкой освещения в приделе: всё-таки с электричеством было бы лучше, но приходится работать с тем, что есть.
– Ты так и не сказал, чем закончилась твоя первая охота, – уличает его Виорел. Но юноша всё ещё спокойно сидит там, где Иоска его оставил, не пытаясь освободиться.
– Тебе ничего не грозит, – Иоска понимает, что его уклончивый ответ звучит неубедительно, но ничего не может с собой поделать: он устал врать. В этом святом, пусть и осквернённом месте каждая капля лжи даётся Иоске с трудом. – Я всё предусмотрел.
– Значит, у вас не получилось, – заключает Виорел. – Но ты, по крайней мере, жив и монахом не стал.
– Откуда ты знаешь? Читал моё досье? – Иоска никогда раньше не задумывался, видел ли его настоящее досье старик Николау. Что, если он всё это время знал? Нет, вряд ли. Да и существует ли оно вообще? В конце концов, Иоска действительно до сих пор жив, кровопийцы и их приспешники как будто и не искали его вовсе.
– Ты же не псих. Отец говорил, что все эти программы реабилитации провалились, монахов лечить бесполезно, они никогда не станут полноценными людьми.
– Так и есть, – соглашается Иоска, подключая двигатель постоянного тока к ящику с аккумуляторами. Мальчик молчит недолго.
– Иоска, я тут подумал… Даже если ладан отобъёт ей обоняние, в темноте-то вриколаки по тепловым пятнам ориентируются. Ты это учёл?
Прекрасный вопрос, в самую точку. И приемлемого ответа у Иоски в запасе нет, как ни крути. Нет, зря он грешил на то, что мальчик совсем зелёный: теорию-то он выучил на отлично.
– Потом расскажу. Между прочим, ты меня демаскируешь.
– Слушай, дай мне хотя бы нож.
Что ж, как ни стыдно перед Небесами, Иоска вынужден сделать это снова. Неосознанно он прикрывает лилию на груди ладонью, будто так она не услышит и не осудит:
– Я уже поставил защитный контур. Если я сейчас выйду из него, мне придётся переделывать заново, – Иоска надеется, что сегодня он врёт в последний раз. Когда всё закончится, Виорел поймёт, что так было нужно.
Может быть, ничего не случится. Не придёт вриколица, и всё тут. И тогда на рассвете Иоска спешно начертит вокруг себя что-нибудь эзотерическое, освободит юношу и сочинит ему три короба баек про каждую загогулину. И снова потянутся бесконечные дни ожидания. Может быть, в следующий раз он тоже возьмёт Виорела с собой.
Пока есть время, Иоска берётся маркировать кассеты химическим карандашом, чтобы не перепутать потом порядок. И задумывается, не написать ли ещё что-нибудь, какое-нибудь пояснение. На случай, если поутру он уже не сможет сам никому ничего рассказать. Начинает было писать “вриколица” и запинается на первой же букве.
Было время, когда Иоска не мог произнести это слово: больше смерти боялся, что кто-то из них окажется рядом, услышит его. Иоска уже знал, что они не придут. Был в самом начале его чёрной полосы короткий период, когда он почти уверился, будто от них избавились насовсем. Но и тогда он ещё боялся называть их так.
Один врач пообещал Иоске, что этот страх пройдёт, нужно только не пропускать приём лекарства. И оказался прав: постепенно Иоска смог привыкнуть говорить “вриколаки”, “бруколаки”, даже “brycolax homomimicus” – “подражающие людям”: теперь он легко зовёт их так даже в собственных мыслях. Чтобы немёртвые не опознали его, пришлось научиться походя, в болтовне за кружкой пива помянуть их прародителей болотными тварями и не поморщиться.
В сущности, это ведь просто обиходные названия существ иного разумного вида, так?
Нет. От этой игры словами Иоска тоже устал. Пора вспомнить их настоящее имя.
Глядя через визир, Иоска примеряется, какой объектив выбрать, заправляет плёнку в фильмовый канал Arriflex 35-II и наводит выключенную пока камеру на пеликанов придел.
Остаётся лишь дождаться главной героини – и Иоска Мурнау готов снять собственный фильм.
Первую из своей знаменитой серии хроник Николау снял в двадцать седьмом. Немой фильм с расправами над вриколаками был высоко оценен партией и тут же растиражирован в качестве учебного пособия.
Эти фильмы перевернули мир. Веками казалось, что убить бессмертного невозможно. В эпоху великих революций люди поняли, что это просто очень трудно. И вот пришёл ХХ век с его наукой, отбросившей этику, и покончил с мифом.
Николау не был первопроходцем, но он стал просветителем, популяризатором эффективных методик и автором первого в своём роде курса лекций о физиологии brycolax homomimicus. Цикл фильмов, который лёг в основу лекций, назывался “Подвиды”. Иоска видел их все много раз, но чаще пересматривал именно второй.
Начинался фильм почему-то с середины расправы: некрупное тело успели иссечь саблями так, что одежда превратилась в лохмотья, и по первым кадрам нельзя было понять – на каменном полу лежит искромсанная кукла или труп молодой девушки. Её волосы – Иоска был уверен, что они рыжие, – оказались неровно срезаны на уровне шеи: видимо, ей отсекли голову. Может быть, даже не один раз.
Но вот тело чуть дёрнулось, и в дырах платья стали заметны бескровные раны, пока ещё глубокие, но быстро затягивающиеся.
Легионеры архангела своё дело знали. Четыре пары мужчин в одинаковых тёмных рубашках взяли жертву за руки и ноги, пробили смоченными в свиной крови кольями локтевые и коленные суставы. А один кол загнали вриколице прямо в раскрытый в немом крике рот. Жертва вновь на некоторое время замерла, будто обессилев. Не теряя времени, люди принялись зазубренными ножами резать её нечеловечески податливую плоть, начав с кончиков пальцев. Кожа и то, что у вриколаков заменяет мышечную ткань, расслоившимися лоскутами свисало с истончившихся и частично размякших костей – вриколица пыталась ускользнуть, сменив форму. Против этого трюка и нужны были колья: они замедляли трансформацию, а свиная кровь вынуждала ткани страдающего от жажды вриколачьего тела вжиматься в пропитанную ею древесину вместо того, чтобы обтекать её.
Крупным планом показывали, как мучители добрались до хорошо различимых нитей вриколачьей нервной системы, и постепенно вытягивая из тела, стали наматывать их на спицы из проклятого луной металла – серебра. Девушка забилась снова, ей тут же одним чётким ударом вновь отсекли голову, и та осталась у тела, связанная с ним лишь тонким пучком тех самых нервных жил.
Даже саблей разрубить эти невероятно прочные струны человеку не под силу. Повредить их удавалось при помощи других инструментов, но делать это было ни в коем случае нельзя: разрыв хоть одной из них сопровождала чудовищной яркости вспышка света, слепящая всё в округе, а за ней следовал вал огненного жара. Говорят, в жилах вриколаков течёт обращённый в жидкость солнечный свет, в нём и заключена та неисчерпаемая жизненная энергия, что даёт их телу вечную молодость, способность восстанавливаться от любых повреждений и обновляться каждый закат и восход.
С вриколаком нельзя расслабляться. Не успела голова девушки прирасти обратно и наполовину, как её живот вздулся и стал быстро увеличиваться. Легионеры тут же отпрянули, опасаясь взрыва на сей раз болотного газа. Ещё одним опасным оружием нежити была способность вырабатывать в себе ядовитые пары, от которых вриколак попросту раздувался и лопался, забросав противника смрадными кусками лишней плоти. Ему самому это никак не вредило, и даже с лопнувшим животом тварь сбегала.
Но и на это придумали управу: в живот рыжей вриколицы немедленно воткнули полые иглы, а сами легионеры натянули противогазы. Всё действо часто прерывалось интертитрами – текст в изящной рамке с виньетками подробно объяснял происходящее.
Вриколака очень, очень трудно убить. Но люди нашли решение. Современные учёные считали те управляющие струны, которыми пронизана плоть вриколака, его нервной системой. Оказалось,что если вытащить их и держать в постоянном контакте с серебром, прочие ткани тела перестают восстанавливаться.
Иоска знал, что потом эти спицы с намотанными на них вриколачьими нервами и череп, залитый расплавленным серебром, где-то надёжно хоронили. Он не знал где, и не нашёл ни единого упоминания о том, пробовал ли кто-нибудь убрать серебро и проверить, что будет. Сама мысль о том, что вриколак может восстановиться и после полного лишения плоти, пугала и завораживала. Неужели он остаётся наедине со своим бессмертием, всё ещё способный мыслить и осознавать себя, даже бессрочно заключённый в темноте в серебряной ловушке?
Когда в жизни Иоски не осталось ни капли надежды и смысла, смыслом стал фильм о казни рыжей вриколицы. Иногда, в особенно чёрные дни, из страха, что вот-вот окончательно потеряет способность различать зло и добро и смирится с новыми правилами игры, он при первой возможности брался его пересматривать.
Он хотел найти того, кто снял этот фильм, расспросить о первых минутах, не заснятых хронистом. Как её нашли, как обошли все её уловки? Как вытащили из убежища на свет, пока она была слаба и беспомощна? Кто ударил первым? Может быть, сохранился ещё какой-нибудь отснятый материал, который просто вырезали при монтаже?
Именно эта странная навязчивая идея, одержимость фильмами Николау и помогала Иоске изо дня в день вставать и заставлять себя делать пустые, но необходимые для выживания вещи. Ходить, дышать, думать. Запихивать в себя еду. Притворяться нормальным. Добывать и принимать лекарства в срок. Искать подработки. Избегать живых мертвецов в погонах – еретиков, которых становилось всё больше.
С годами он кое-как адаптировался. Иногда ночами думал, были ли у неё косы, и что с ними потом стало. Иные охотники сохраняли трофеи, так что кто-то мог взять и её волосы. Или их бросили в огонь вместе с остальным тряпьём?
К цели своей Иоска добирался долго. Прошло много лет, прежде чем он смог увидеть Николау своими глазами. Так вышло, что ему удалось устроиться к нему шофёром.
Но Иоска не нашёл того, кого искал – он не нашёл Вепря. Николау оказался разбитым, рано постаревшим человеком с таким же пустым взглядом, как у самого Иоски. Человеком, который, в отличие от него самого, сдался и хотел бы забыть прошлое навсегда.
Иоска не стал спрашивать, сохранились ли другие плёнки о черноглазой вриколице и куда делись её рыжие косы.
Он всё-таки пропускает момент появления в церкви кого-то третьего. Перевозбуждённая психика играет с воображением Иоски злую шутку: когда он боковым зрением замечает отделившуюся от стены фигуру, на краткий миг ему мерещится, будто Праведный сошёл прямо с ожившей фрески.
Неприметно одетый худой и высокий, но широкоплечий мужчина останавливается в шаге от границы света. Всё его внимание поглощено сценой в пеликановом приделе.
Они ведь о деле говорили, о настоящем деле, а этот материнский животный страх – не он ли задушил в отце всё живое?
– Нам нужна помощь. Возглавьте поиски, профессор, вы же лучший наш специалист. Мы будем счастливы учиться у вас.
– Отец, – тут же, не дожидаясь паузы, вскинулся Виорел. – Отец, позволь мне присоединиться.
Он с вызовом ответил на взгляд матери, показывая, что её липкий ужас, как и лелеемые ею призраки братьев больше не властны над ним. Он ждал, что отец тоже сейчас скинет это наваждение, расправит плечи и как в детстве Виорела едким холодным тоном объяснит слушателям, что именно нужно делать.
– Молодец, – ободряюще улыбнулся юноше Гицэ. – Думаю, мы можем…
– Нет, – одним тяжёлым словом старик Николау припечатал сына к месту. – Никуда ты не пойдёшь. А вы оставьте нас, пожалуйста.
– Но профессор, они следом за неурожаем и мор нашлют!
– Это просто засуха. Никакая нежить не способна вызвать погодные аномалии такого масштаба, – профессор Николау будто диктовал под запись. – Если вы располагаете чем-то конкретным, кроме слухов, сообщите властям, а не занимайтесь самодеятельностью. В конце концов, есть наши союзники, чей контингент присутствует в стране в достаточном количестве. И они имеют куда больший опыт: свою территорию от вриколачьей знати они зачистили раньше нас. Если официальные власти посчитают нужным обратиться ко мне, я всегда готов служить родине. Подчёркиваю: официально служить. И, ради всего святого, не дурите голову юнцам, хватит.
Разумеется, Гицэ бросился было спорить:
– У союзников такая же засуха, а в двадцатых, как раз когда они почти всех тварей вроде и повывели, у них случились голод и мор…
– Уходите. – Николау встал из-за стола, показывая, что разговор окончен.
Дослушав рассказ, Иоска долго задумчиво тёр руки тряпкой.
– Твой отец умён, – осторожно начал он. – Это ведь могли быть провокаторы. Или наивные дураки. Но доверять нельзя ни тем, ни другим. Сам посуди, как сейчас расценят подпольный сбор отрядов, вооружённых серебром? Кто знает, откуда этот Гицэ взялся и на кого работает.
– Но это же священный долг…
– Раз священный долг, значит, найдётся, кому его исполнить, – усмехнулся своим мыслям Иоска.
А после он взял отгул под благовидным предлогом и почти без отдыха колесил в предгорьях; кое-что выяснил и про Гицэ, и про других взявшихся за дело охотников – похоже, появление вриколаков многих обеспокоило. Но все они были не чета Иоске с его опытом.
Так он нашёл церквушку первым. Возвращаться Иоска первоначально не собирался, хотел было дождаться заката и закончить всё сам. Но увидел кресло и вспомнил, каково это: чувствовать, знать, что твоя жизнь полна подлинным смыслом. И понял, что просто обязан привести сюда Виорела. Им обоим это по-своему нужно.
“Только не говори отцу, куда мы идём, он слишком за тебя беспокоится. Если ты и впрямь готов, я научу тебя всему, чему он учить отказался.”
***
Иоска возвращается за оставшимися у купели рюкзаками, на ходу вынимая собственный амулет: лилию в семилучевой короне, символ обновления и надежды, духовного рассвета, который для него самого никогда больше не наступит. Тем не менее, Иоска сумел сохранить его и носил при себе все эти годы. Больше нет нужды его прятать.
Утром он передаст его Виорелу, если останется жив.
Место для засады он выбрал почище, чтобы можно было разложить и спокойно собрать оборудование. В рюкзаке, что он дал нести Виорелу, была сложена тренога с панорамной головкой. Её придётся выставить на позицию заранее, и у юноши могут возникнуть вопросы. Впрочем, этим можно заняться на последнем этапе.
Перво-наперво Иоска принимается чертить те самые знаки тайнописи, которые не стал оставлять днём. Может, у него не будет шанса объяснить мальчику, что делать дальше, а такая подстраховка лишней не будет.
– Иоска… А это, случаем, не пеликанов придел?
Всё-таки мальчик, оказывается, не полный неуч. Видно, просто невнимательный.
– Да, он самый. Подходящее место для наших целей, не находишь?
– Разумно, – соглашается Виорел и молчит ещё с минуту. – Ты же у меня про этот ритуал спрашивал, да? Про постриг?
– Именно так.
Иоска на пару секунд выглядывает из укрытия оценить с ключевой позиции, насколько хорошо удалось справиться с установкой освещения в приделе: всё-таки с электричеством было бы лучше, но приходится работать с тем, что есть.
– Ты так и не сказал, чем закончилась твоя первая охота, – уличает его Виорел. Но юноша всё ещё спокойно сидит там, где Иоска его оставил, не пытаясь освободиться.
– Тебе ничего не грозит, – Иоска понимает, что его уклончивый ответ звучит неубедительно, но ничего не может с собой поделать: он устал врать. В этом святом, пусть и осквернённом месте каждая капля лжи даётся Иоске с трудом. – Я всё предусмотрел.
– Значит, у вас не получилось, – заключает Виорел. – Но ты, по крайней мере, жив и монахом не стал.
– Откуда ты знаешь? Читал моё досье? – Иоска никогда раньше не задумывался, видел ли его настоящее досье старик Николау. Что, если он всё это время знал? Нет, вряд ли. Да и существует ли оно вообще? В конце концов, Иоска действительно до сих пор жив, кровопийцы и их приспешники как будто и не искали его вовсе.
– Ты же не псих. Отец говорил, что все эти программы реабилитации провалились, монахов лечить бесполезно, они никогда не станут полноценными людьми.
– Так и есть, – соглашается Иоска, подключая двигатель постоянного тока к ящику с аккумуляторами. Мальчик молчит недолго.
– Иоска, я тут подумал… Даже если ладан отобъёт ей обоняние, в темноте-то вриколаки по тепловым пятнам ориентируются. Ты это учёл?
Прекрасный вопрос, в самую точку. И приемлемого ответа у Иоски в запасе нет, как ни крути. Нет, зря он грешил на то, что мальчик совсем зелёный: теорию-то он выучил на отлично.
– Потом расскажу. Между прочим, ты меня демаскируешь.
– Слушай, дай мне хотя бы нож.
Что ж, как ни стыдно перед Небесами, Иоска вынужден сделать это снова. Неосознанно он прикрывает лилию на груди ладонью, будто так она не услышит и не осудит:
– Я уже поставил защитный контур. Если я сейчас выйду из него, мне придётся переделывать заново, – Иоска надеется, что сегодня он врёт в последний раз. Когда всё закончится, Виорел поймёт, что так было нужно.
Может быть, ничего не случится. Не придёт вриколица, и всё тут. И тогда на рассвете Иоска спешно начертит вокруг себя что-нибудь эзотерическое, освободит юношу и сочинит ему три короба баек про каждую загогулину. И снова потянутся бесконечные дни ожидания. Может быть, в следующий раз он тоже возьмёт Виорела с собой.
Пока есть время, Иоска берётся маркировать кассеты химическим карандашом, чтобы не перепутать потом порядок. И задумывается, не написать ли ещё что-нибудь, какое-нибудь пояснение. На случай, если поутру он уже не сможет сам никому ничего рассказать. Начинает было писать “вриколица” и запинается на первой же букве.
Было время, когда Иоска не мог произнести это слово: больше смерти боялся, что кто-то из них окажется рядом, услышит его. Иоска уже знал, что они не придут. Был в самом начале его чёрной полосы короткий период, когда он почти уверился, будто от них избавились насовсем. Но и тогда он ещё боялся называть их так.
Один врач пообещал Иоске, что этот страх пройдёт, нужно только не пропускать приём лекарства. И оказался прав: постепенно Иоска смог привыкнуть говорить “вриколаки”, “бруколаки”, даже “brycolax homomimicus” – “подражающие людям”: теперь он легко зовёт их так даже в собственных мыслях. Чтобы немёртвые не опознали его, пришлось научиться походя, в болтовне за кружкой пива помянуть их прародителей болотными тварями и не поморщиться.
В сущности, это ведь просто обиходные названия существ иного разумного вида, так?
Нет. От этой игры словами Иоска тоже устал. Пора вспомнить их настоящее имя.
Глядя через визир, Иоска примеряется, какой объектив выбрать, заправляет плёнку в фильмовый канал Arriflex 35-II и наводит выключенную пока камеру на пеликанов придел.
Остаётся лишь дождаться главной героини – и Иоска Мурнау готов снять собственный фильм.
***
Первую из своей знаменитой серии хроник Николау снял в двадцать седьмом. Немой фильм с расправами над вриколаками был высоко оценен партией и тут же растиражирован в качестве учебного пособия.
Эти фильмы перевернули мир. Веками казалось, что убить бессмертного невозможно. В эпоху великих революций люди поняли, что это просто очень трудно. И вот пришёл ХХ век с его наукой, отбросившей этику, и покончил с мифом.
Николау не был первопроходцем, но он стал просветителем, популяризатором эффективных методик и автором первого в своём роде курса лекций о физиологии brycolax homomimicus. Цикл фильмов, который лёг в основу лекций, назывался “Подвиды”. Иоска видел их все много раз, но чаще пересматривал именно второй.
Начинался фильм почему-то с середины расправы: некрупное тело успели иссечь саблями так, что одежда превратилась в лохмотья, и по первым кадрам нельзя было понять – на каменном полу лежит искромсанная кукла или труп молодой девушки. Её волосы – Иоска был уверен, что они рыжие, – оказались неровно срезаны на уровне шеи: видимо, ей отсекли голову. Может быть, даже не один раз.
Но вот тело чуть дёрнулось, и в дырах платья стали заметны бескровные раны, пока ещё глубокие, но быстро затягивающиеся.
Легионеры архангела своё дело знали. Четыре пары мужчин в одинаковых тёмных рубашках взяли жертву за руки и ноги, пробили смоченными в свиной крови кольями локтевые и коленные суставы. А один кол загнали вриколице прямо в раскрытый в немом крике рот. Жертва вновь на некоторое время замерла, будто обессилев. Не теряя времени, люди принялись зазубренными ножами резать её нечеловечески податливую плоть, начав с кончиков пальцев. Кожа и то, что у вриколаков заменяет мышечную ткань, расслоившимися лоскутами свисало с истончившихся и частично размякших костей – вриколица пыталась ускользнуть, сменив форму. Против этого трюка и нужны были колья: они замедляли трансформацию, а свиная кровь вынуждала ткани страдающего от жажды вриколачьего тела вжиматься в пропитанную ею древесину вместо того, чтобы обтекать её.
Крупным планом показывали, как мучители добрались до хорошо различимых нитей вриколачьей нервной системы, и постепенно вытягивая из тела, стали наматывать их на спицы из проклятого луной металла – серебра. Девушка забилась снова, ей тут же одним чётким ударом вновь отсекли голову, и та осталась у тела, связанная с ним лишь тонким пучком тех самых нервных жил.
Даже саблей разрубить эти невероятно прочные струны человеку не под силу. Повредить их удавалось при помощи других инструментов, но делать это было ни в коем случае нельзя: разрыв хоть одной из них сопровождала чудовищной яркости вспышка света, слепящая всё в округе, а за ней следовал вал огненного жара. Говорят, в жилах вриколаков течёт обращённый в жидкость солнечный свет, в нём и заключена та неисчерпаемая жизненная энергия, что даёт их телу вечную молодость, способность восстанавливаться от любых повреждений и обновляться каждый закат и восход.
С вриколаком нельзя расслабляться. Не успела голова девушки прирасти обратно и наполовину, как её живот вздулся и стал быстро увеличиваться. Легионеры тут же отпрянули, опасаясь взрыва на сей раз болотного газа. Ещё одним опасным оружием нежити была способность вырабатывать в себе ядовитые пары, от которых вриколак попросту раздувался и лопался, забросав противника смрадными кусками лишней плоти. Ему самому это никак не вредило, и даже с лопнувшим животом тварь сбегала.
Но и на это придумали управу: в живот рыжей вриколицы немедленно воткнули полые иглы, а сами легионеры натянули противогазы. Всё действо часто прерывалось интертитрами – текст в изящной рамке с виньетками подробно объяснял происходящее.
Вриколака очень, очень трудно убить. Но люди нашли решение. Современные учёные считали те управляющие струны, которыми пронизана плоть вриколака, его нервной системой. Оказалось,что если вытащить их и держать в постоянном контакте с серебром, прочие ткани тела перестают восстанавливаться.
Иоска знал, что потом эти спицы с намотанными на них вриколачьими нервами и череп, залитый расплавленным серебром, где-то надёжно хоронили. Он не знал где, и не нашёл ни единого упоминания о том, пробовал ли кто-нибудь убрать серебро и проверить, что будет. Сама мысль о том, что вриколак может восстановиться и после полного лишения плоти, пугала и завораживала. Неужели он остаётся наедине со своим бессмертием, всё ещё способный мыслить и осознавать себя, даже бессрочно заключённый в темноте в серебряной ловушке?
Когда в жизни Иоски не осталось ни капли надежды и смысла, смыслом стал фильм о казни рыжей вриколицы. Иногда, в особенно чёрные дни, из страха, что вот-вот окончательно потеряет способность различать зло и добро и смирится с новыми правилами игры, он при первой возможности брался его пересматривать.
Он хотел найти того, кто снял этот фильм, расспросить о первых минутах, не заснятых хронистом. Как её нашли, как обошли все её уловки? Как вытащили из убежища на свет, пока она была слаба и беспомощна? Кто ударил первым? Может быть, сохранился ещё какой-нибудь отснятый материал, который просто вырезали при монтаже?
Именно эта странная навязчивая идея, одержимость фильмами Николау и помогала Иоске изо дня в день вставать и заставлять себя делать пустые, но необходимые для выживания вещи. Ходить, дышать, думать. Запихивать в себя еду. Притворяться нормальным. Добывать и принимать лекарства в срок. Искать подработки. Избегать живых мертвецов в погонах – еретиков, которых становилось всё больше.
С годами он кое-как адаптировался. Иногда ночами думал, были ли у неё косы, и что с ними потом стало. Иные охотники сохраняли трофеи, так что кто-то мог взять и её волосы. Или их бросили в огонь вместе с остальным тряпьём?
К цели своей Иоска добирался долго. Прошло много лет, прежде чем он смог увидеть Николау своими глазами. Так вышло, что ему удалось устроиться к нему шофёром.
Но Иоска не нашёл того, кого искал – он не нашёл Вепря. Николау оказался разбитым, рано постаревшим человеком с таким же пустым взглядом, как у самого Иоски. Человеком, который, в отличие от него самого, сдался и хотел бы забыть прошлое навсегда.
Иоска не стал спрашивать, сохранились ли другие плёнки о черноглазой вриколице и куда делись её рыжие косы.
***
Он всё-таки пропускает момент появления в церкви кого-то третьего. Перевозбуждённая психика играет с воображением Иоски злую шутку: когда он боковым зрением замечает отделившуюся от стены фигуру, на краткий миг ему мерещится, будто Праведный сошёл прямо с ожившей фрески.
Неприметно одетый худой и высокий, но широкоплечий мужчина останавливается в шаге от границы света. Всё его внимание поглощено сценой в пеликановом приделе.
