В палате, в которой я оказался, было довольно светло, слева от кровати большое окно, через которое в палату проникали утренние лучи солнца. Попытавшись прикрыть глаза левой рукой, я обнаружил на ней аппарат Илизарова
[1]
Но мысли — ещё те скакуны: не останавливались и несли меня дальше. Вдруг я понял, что в моей голове теперь два полных набора памяти от разных людей — мой и Акихиро, а также какие-то обрывки памяти третьего, того, в чьём теле я находился. Нет, они были и раньше, но сейчас я понял, что всё вспомнил – всю жизнь Акихиро и те жалкие обрывки воспоминаний бандита, которые остались. Похоже, в тот момент, когда мой мозг цеплялся за жизнь, ему пришлось восстановить все нейронные связи, которые получилось, в итоге многие произошедшие со мной события заиграли новыми красками. Я понял, что именно эти мои соседи в голове, своими воспоминаниями и жизненными порывами, привели к тому, где я сейчас нахожусь. Если бы я оставался Александром Сазоновым, я бы действовал медленно и остался без друзей, а вот авантюрный склад бандита и решительность Акихиро позволили, не раздумывая, кинуться в омут событий с головой. И вот, мои друзья живы, я изранен, но счастлив.
Наслаждаясь и смакуя это ощущение, я тихо загрустил. Вдруг мои мысли о мироздании столкнулись с воспоминаниями Акихиро, и я понял, как жесток был этот старик, причём не только к чужим людям, но и к родным, а порой даже и к себе, но в этом была очень важная составляющая, которую я не сразу для себя сформулировал – возможно, трудность заключалась в разнице наших культур и верований: я причисляю себя к невоцерковленным православным христианам, а Акихиро был синтоистом и буддистом в одном флаконе, мне нелегко было принять концепцию освобождения от страданий и пути. Но в конечном итоге в моей голове сложилась картина мироздания, которая перевернула мои взгляды практически на всё. Я вдруг понял, что размышления о цели существования и мытарства многих моих сверстников возникают из-за элементарного непонимания порядка вещей. Ведь вселенная вокруг и все её законы построены таким образом, что злу легче, чем добру. Злу просто достаточно ничего не делать, чтобы всё шло по его плану. Невмешательство – это уже вид зла. А вот добру, чтобы добиться победы, нужно беспрерывно бороться. Получается, все мы пришли в этот мир, чтобы каждое мгновение своей короткой жизни бороться и доказывать, что мы на стороне добра, ведь даже сам человек состоит в том числе из пороков и вынужден порой перебарывать самого себя. Каждый момент жизни, когда перед нами стоит выбор – промолчать или заявить о несправедливости, если мы выбираем промолчать, то, без всяких экивоков, мы выбираем сторону зла. Бездействие – это зло, отказ от борьбы – зло. Пораженный этой простой мыслью, я лежал и смотрел в окно, за которым утреннее солнце освещало заросшие лесом горы.
- Ты как? – проснувшись, спросила Марина.
Я повернулся к ней и, слегка улыбнувшись, ответил:
- В порядке. Теперь всё будет хорошо. Надо только эти железки снять, – приподняв, показал я ей утыканные железом руки.
- Ну, это не быстро. Врач сказал, что от полугода до года, – грустно улыбнувшись в ответ, сказала девушка.
- Да ладно?! – то ли возмутившись, то ли удивившись, воскликнул я.
- Ну, вот так, – развела руками Марина с сочувствием.
- Печаль! Ну и что же за последние дни произошло? И где мы? – снова начал я её расспрашивать.
Марина уточнила, с чего начинать, и я попросил рассказать с самого начала, когда они попали в лапы Тёмных. И она стала рассказывать. Я же продолжал наслаждаться её голосом, солнцем, причудливо отражающимся от её рыжих волос и вообще каждой секундой происходящего. Такая борьба за жизнь в этой вселенной мне нравилась, и я готов был продолжать её бесконечно. В тот момент, когда она начала пересказывать слова одного из ниндзя, наблюдавших за моим эпическим разбегом и приземлением прямо на меч, я не сдержался и засмеялся, Марина удивлённо остановилась и спросила:
- Что не так? Что тебя так насмешило?
- С моей точки зрения, это выглядело совсем не так и больше походило на целую чреду моих неудачных решений и неуклюжести.
Когда я начал за каждым эпичным поворотом в её рассказе объяснять, почему и как это произошло с моей точки зрения, к моему смеху постепенно присоединилась и она. Вот так я лежал и похихикивал над её рассказом, а она от души смеялась из-за моей неуклюжести и несообразительности. В один из моментов взрыва нашего смеха в палату вошёл Хидэнари и врач.
Хидэнари проснулся как по будильнику, за полчаса от назначенного хирургом срока пробуждения Александра. Одевшись и умывшись, он неспешно, ровно к восьми, добрался до Сашиной палаты. Проходя стойку, у которой собрались и шептались о чём-то медсёстры, он вдруг услышал из палаты взрыв смеха, на который также дружно ответили медсёстры. Подойдя, самурай увидел стоящего перед дверью с окошком хирурга, который с улыбкой смотрел в палату. Услышав приближающегося Хидэнари, он повернулся и произнёс:
- Всё-таки русские удивительный народ – лежит, весь переломанный, с зашитыми дырками с двух сторон, и смеётся, как будто ничего не произошло.
Хидэнари улыбнулся и показал жестом, что им с доктором пора входить в палату. Войдя, они прервали смех, Александр, улыбаясь, поприветствовал кивком вошедших, а Марина всё ещё сидела и похихикивала. Успокоившись наконец, она опустила с кресла ноги и стала обуваться. Врач, тем временем, начал опрашивать Александра о состоянии и описывать план лечения. Чтобы не отвлекать врача, Марина тихо подошла к Хидэ и ещё тише спросила, где она может умыться и как бы ей приобрести одежду, чтобы не ходить всё время в одной форме. Самурай отдал ключ от своего номера, объяснил, как добраться, и пообещал, что через пару часов к ней в номер пришлёт человека, который сопроводит её до ближайшего магазина одежды. Марина, обрадовавшись, помахала ручкой Саше и, еле сдерживаясь, чтобы не побежать, быстро вышла из палаты. Хидэнари улыбнулся, понимая радость девушки.
Тем временем врач закончил осмотр, пообещал, что будет заходить каждый день и, пожелав здоровья пациенту, покинул палату. Немного подождав, пока двери закроются, Саша, перейдя на русский язык, сказал:
- Ну, здравствуй, Хидэнари, очень рад тебя видеть живым и здоровым, – и широко улыбнулся
- Я тоже тебя очень рад видеть живым, Саша, – немного смутившись, произнес Хидэнари.
Замолчав ненадолго, Александр посмотрел в окно, что-то обдумывая. Решившись, он снова повернулся и уже не так радостно сказал:
- Абэ Хидэнари, я виноват перед тобой! Я был глуп и излишне самоуверен, когда брал с тебя клятву самурая.
Хидэнари сначала опешил от неожиданного покаяния и собирался остановить речь Александра, но тот, подняв руку в металлической оправе, отмёл возражения самурая и продолжил:
- Сейчас, когда ко мне полностью вернулась память Акихиро, я понимаю, что наши культуры настолько далеки друг от друга, что ты не можешь быть моим самураем, а я не могу быть твоим господином, даже с теми приписками в клятве, которые я по глупости попросил тебя внести. С точки зрения вашего кодекса Бусидо – эта клятва просто не имеет смысла.
Александр остановился, чтобы перевести дух, и жестом показал на бутылку воды, стоящую на тумбе у кровати. Самурай подошёл, налил воды в стоящий тут же стакан и дал напиться другу, господину или партнёру – он уже не знал, кем для него является Саша.
А тот продолжил свой монолог:
- Моя же вера и культура предписывают не щадить себя, спасая друзей, и вот, исполняя свои обычаи, я позавчера чуть не убил тебя. Ведь в соответствии с кодексом, ты был обязан покончить с собой после моей смерти, а я, с точки зрения того же кодекса, поступил глупо и нарушил твоё право умереть за господина, поэтому я, Александр Совин, официально прошу у тебя, Абэ Хидэнари, прощения. – Александр, скривившись, через боль, сел в кровати, несмотря на рану в животе, и склонил голову перед самураем.
Хидэнари был шокирован такими речами, но то время, которое он провёл в размышлениях после произошедшего прошло не зря, и он уже был готов к вывертам этого странного русского. Только что Александр решил все вопросы, которые ещё вчера мучили самурая, и взял всю вину за случившееся на себя. Решившись, и в очередной раз нарушив все писанные и неписанные правила, он громко произнёс:
- Я прощаю тебя, партнёр, и понимаю, почему ты так поступил и почему не мог поступить иначе.
- Спасибо, но это еще не всё. Я также прошу у тебя прощения за мою дремучесть и неосведомлённость, из-за которой я позволил себе принять твою священную клятву. Учитывая кодекс Бусидо и те жалкие приписки, которые я попросил тебя внести в клятву, я освобождаю тебя от нее и прошу не считать себя самураем без господина. Ведь уже почти сто пятьдесят лет истинным служением для самураев стало служение Родине и императору.
Я прошу тебя, Абэ Хидэнари, принять действительность и составить новую клятву, в которой ты можешь указать свой народ и страну как цель служения. А клятву передать на хранение в школу ниндзюцу Фудзибаяси.
Самураю было хорошо видно, что такие жёсткие для него слова тяжело даются Александру, но он решился на эту правду, и это вызывало уважение. Чуть помедлив, Саша тихо произнёс:
- Я всё сказал. Какое твоё слово?
Почему-то только сейчас Хидэнари вдруг понял, что Александр уже давно говорит по-японски и существенно чище, чем раньше. Он даже не уловил, когда произошёл переход с русского. Конечно, всю историю отмены самураев он знал, а также знал, что, являясь носителем кодекса Бусидо, он стал пережитком прошлого, ведь Бусидо – не мёртвый документ, и больше ста с лишним лет назад был изменён, став национальной доктриной Японии. Хидэнари и до этого разговора, и задолго до встречи с Александром, конечно, думал о природе служения. Но именно после того, как он попал в Россию и увидел своими глазами, как бойцы жертвуют собой не для господ, а для того чтобы жили друзья, родные и страна, в правильности его понимания кодекса появились сомнения.
Он понял, что верность может быть направлена не только на людей и что самурай может служить Родине. То, что сейчас сделал Александр, было странно и на удивление своевременно: последние часы в голове самурая старый кодекс боролся с действительностью, а Александр своей речью полностью снял все мучающие самурая вопросы. Жизнь после этих слов приобретала вполне закономерный и понятный вид, накопившаяся неопределённость и дуализм развеялись, как утренняя дымка. Впереди Абэ Хидэнари опять видел понятный и закономерный путь современного самурая.
Все эти мысли пронеслись в его голове как молния, после которой в дождливом воздухе остается только озон. С чистым разумом и совестью он произнёс:
- Я говорю, да. И спасибо тебе, Александр Совин, за дарованную мне, Абэ Хидэнари, свободу. В ближайшее время я составлю и подпишу личную клятву о верности Родине.
После этого Хидэнари склонил свою голову перед Сашей в знак уважения равного к равному. Александр, продолжая сидеть точно также, склонил свою голову. Немного посидев так, он поднял голову и, откинувшись на кровати, с видимым облегчением произнёс по-русски:
- Фуух! Ты не представляешь, друг мой, от какого камня на душе ты только что меня избавил! – и широко улыбнулся.
- Я рад, что смог помочь тебе, – тоже с улыбкой ответил Хидэнари.
- Ну ладно, не стой. В ногах правды нет! Присаживайся, нам ещё много чего надо с тобой обсудить, – также улыбаясь продолжил Александр.
Дальше друзья обсуждали, как ускорить с помощью способностей лечение, а также то, что Саша наотрез отказывается участвовать в борьбе с Тёмными в Японии, мол, потомки не оценят, если освободительная война будет проходить с помощью извне. По этой же причине он, несмотря на то, что имеет полные права Акихиро на корпорацию Фудзибаяси как владелец, отказывается от неё, чтобы после полного выздоровления вернуться в Россию и также без помощи извне бороться с местными Тёмными. Всё это происходило со спорами и поиском компромиссов. В итоге решили, что права правления корпорацией переходят к Хидэнари, а Саша и родственники Акихиро остаются почётными членами правления, без права принятия решений. Также Саша попросил обучить его и Марину владению холодным оружием, так как в последний раз ему очень не понравилось воевать голыми руками. При этом он, объясняя потребность в холодном оружии, довольно смешно помахивал своими руками с железками на них так, что Хидэнари даже не сдержался и пошутил насчёт того, что в руках Саши уже и так достаточно металла, чтобы считать их холодным оружием. Они вместе дружно посмеялись над этой шуткой, чем привлекли внимание медсестёр. Одна из них осторожно заглянула проверить, что тут в палате происходит. Увидев широко улыбающихся мужчин, она, смутившись, прикрыла рукой свою улыбку и быстро скрылась за дверью.
Добравшись до номера в гостинице при госпитале, Марина сначала не поверила своим глазам: комнатушка была просто крохотной, стоя рядом с кроватью нельзя было даже руки в стороны развести, только повернувшись лицом или спиной к кровати. Такой экономии места она ещё в своей жизни не встречала. Удивление быстро сошло на «нет», когда она нашла душ, это было настоящее счастье – принять тёплый душ после физического и нервного напряжения, которое выпало на её долю за последние несколько дней. Выйдя из душа в одном полотенце, девушка с размаху упала на застеленную кровать. Полежав немного, она поняла, что надо вставать, иначе заснёт. Сделав над собой усилие, Марина поднялась и начала одеваться. Она села на край кровати и включила телевизор, закреплённый на стене. Листая каналы, она то улыбалась, то скорее переключала, не желая слушать политические новости. В большинстве случаев она, конечно, ничего не понимала на японском, но многие каналы шли на английском, который девушка понимала вполне сносно.
Ровно через два часа, как и обещал Абэ, в номер постучали. Марина поднялась с кровати, поправила покрывало и, осмотревшись, пошла на выход. У двери её ожидал японец, по местным меркам среднего роста, он широко улыбался и почему-то кивал. Поздоровавшись, Марина захлопнула дверь номера и, улыбнувшись, показала, что она готова идти.
Закрыть
, на правой руке была та же история. Смутно вспоминая всё случившееся, я подумал: «Ну нормально, чего уж?!» и стал осматриваться вокруг: палата была небольшая, но уютная, с серыми шторами по бокам от окна. Приподняв голову, я увидел, что у ног кровати стоит большое, такое же серое, как шторы, кресло, в котором, свернувшись калачиком, мирно посапывает девушка в военной форме, это была Марина. Увидев её, я ощутил, как мне буквально стало теплее и уютнее. Кто-то на этой земле ждал меня и не отходил от меня, пока я был без сознания. Она так сладко спала, что я не решился её будить, просто лежал и любовался, чувствуя, что прямо сейчас, в эту минуту, несмотря ни на что – я счастлив.Аппарат Илизарова – чрескостный компрессионно-дистракционный аппарат, разработанный советским хирургом Г. А. Илизаровым. Используется для остеосинтеза (соединения и сращения костных переломов) благодаря образованию межуточной костной мозоли.
Но мысли — ещё те скакуны: не останавливались и несли меня дальше. Вдруг я понял, что в моей голове теперь два полных набора памяти от разных людей — мой и Акихиро, а также какие-то обрывки памяти третьего, того, в чьём теле я находился. Нет, они были и раньше, но сейчас я понял, что всё вспомнил – всю жизнь Акихиро и те жалкие обрывки воспоминаний бандита, которые остались. Похоже, в тот момент, когда мой мозг цеплялся за жизнь, ему пришлось восстановить все нейронные связи, которые получилось, в итоге многие произошедшие со мной события заиграли новыми красками. Я понял, что именно эти мои соседи в голове, своими воспоминаниями и жизненными порывами, привели к тому, где я сейчас нахожусь. Если бы я оставался Александром Сазоновым, я бы действовал медленно и остался без друзей, а вот авантюрный склад бандита и решительность Акихиро позволили, не раздумывая, кинуться в омут событий с головой. И вот, мои друзья живы, я изранен, но счастлив.
Наслаждаясь и смакуя это ощущение, я тихо загрустил. Вдруг мои мысли о мироздании столкнулись с воспоминаниями Акихиро, и я понял, как жесток был этот старик, причём не только к чужим людям, но и к родным, а порой даже и к себе, но в этом была очень важная составляющая, которую я не сразу для себя сформулировал – возможно, трудность заключалась в разнице наших культур и верований: я причисляю себя к невоцерковленным православным христианам, а Акихиро был синтоистом и буддистом в одном флаконе, мне нелегко было принять концепцию освобождения от страданий и пути. Но в конечном итоге в моей голове сложилась картина мироздания, которая перевернула мои взгляды практически на всё. Я вдруг понял, что размышления о цели существования и мытарства многих моих сверстников возникают из-за элементарного непонимания порядка вещей. Ведь вселенная вокруг и все её законы построены таким образом, что злу легче, чем добру. Злу просто достаточно ничего не делать, чтобы всё шло по его плану. Невмешательство – это уже вид зла. А вот добру, чтобы добиться победы, нужно беспрерывно бороться. Получается, все мы пришли в этот мир, чтобы каждое мгновение своей короткой жизни бороться и доказывать, что мы на стороне добра, ведь даже сам человек состоит в том числе из пороков и вынужден порой перебарывать самого себя. Каждый момент жизни, когда перед нами стоит выбор – промолчать или заявить о несправедливости, если мы выбираем промолчать, то, без всяких экивоков, мы выбираем сторону зла. Бездействие – это зло, отказ от борьбы – зло. Пораженный этой простой мыслью, я лежал и смотрел в окно, за которым утреннее солнце освещало заросшие лесом горы.
- Ты как? – проснувшись, спросила Марина.
Я повернулся к ней и, слегка улыбнувшись, ответил:
- В порядке. Теперь всё будет хорошо. Надо только эти железки снять, – приподняв, показал я ей утыканные железом руки.
- Ну, это не быстро. Врач сказал, что от полугода до года, – грустно улыбнувшись в ответ, сказала девушка.
- Да ладно?! – то ли возмутившись, то ли удивившись, воскликнул я.
- Ну, вот так, – развела руками Марина с сочувствием.
- Печаль! Ну и что же за последние дни произошло? И где мы? – снова начал я её расспрашивать.
Марина уточнила, с чего начинать, и я попросил рассказать с самого начала, когда они попали в лапы Тёмных. И она стала рассказывать. Я же продолжал наслаждаться её голосом, солнцем, причудливо отражающимся от её рыжих волос и вообще каждой секундой происходящего. Такая борьба за жизнь в этой вселенной мне нравилась, и я готов был продолжать её бесконечно. В тот момент, когда она начала пересказывать слова одного из ниндзя, наблюдавших за моим эпическим разбегом и приземлением прямо на меч, я не сдержался и засмеялся, Марина удивлённо остановилась и спросила:
- Что не так? Что тебя так насмешило?
- С моей точки зрения, это выглядело совсем не так и больше походило на целую чреду моих неудачных решений и неуклюжести.
Когда я начал за каждым эпичным поворотом в её рассказе объяснять, почему и как это произошло с моей точки зрения, к моему смеху постепенно присоединилась и она. Вот так я лежал и похихикивал над её рассказом, а она от души смеялась из-за моей неуклюжести и несообразительности. В один из моментов взрыва нашего смеха в палату вошёл Хидэнари и врач.
***
Хидэнари проснулся как по будильнику, за полчаса от назначенного хирургом срока пробуждения Александра. Одевшись и умывшись, он неспешно, ровно к восьми, добрался до Сашиной палаты. Проходя стойку, у которой собрались и шептались о чём-то медсёстры, он вдруг услышал из палаты взрыв смеха, на который также дружно ответили медсёстры. Подойдя, самурай увидел стоящего перед дверью с окошком хирурга, который с улыбкой смотрел в палату. Услышав приближающегося Хидэнари, он повернулся и произнёс:
- Всё-таки русские удивительный народ – лежит, весь переломанный, с зашитыми дырками с двух сторон, и смеётся, как будто ничего не произошло.
Хидэнари улыбнулся и показал жестом, что им с доктором пора входить в палату. Войдя, они прервали смех, Александр, улыбаясь, поприветствовал кивком вошедших, а Марина всё ещё сидела и похихикивала. Успокоившись наконец, она опустила с кресла ноги и стала обуваться. Врач, тем временем, начал опрашивать Александра о состоянии и описывать план лечения. Чтобы не отвлекать врача, Марина тихо подошла к Хидэ и ещё тише спросила, где она может умыться и как бы ей приобрести одежду, чтобы не ходить всё время в одной форме. Самурай отдал ключ от своего номера, объяснил, как добраться, и пообещал, что через пару часов к ней в номер пришлёт человека, который сопроводит её до ближайшего магазина одежды. Марина, обрадовавшись, помахала ручкой Саше и, еле сдерживаясь, чтобы не побежать, быстро вышла из палаты. Хидэнари улыбнулся, понимая радость девушки.
Тем временем врач закончил осмотр, пообещал, что будет заходить каждый день и, пожелав здоровья пациенту, покинул палату. Немного подождав, пока двери закроются, Саша, перейдя на русский язык, сказал:
- Ну, здравствуй, Хидэнари, очень рад тебя видеть живым и здоровым, – и широко улыбнулся
- Я тоже тебя очень рад видеть живым, Саша, – немного смутившись, произнес Хидэнари.
Замолчав ненадолго, Александр посмотрел в окно, что-то обдумывая. Решившись, он снова повернулся и уже не так радостно сказал:
- Абэ Хидэнари, я виноват перед тобой! Я был глуп и излишне самоуверен, когда брал с тебя клятву самурая.
Хидэнари сначала опешил от неожиданного покаяния и собирался остановить речь Александра, но тот, подняв руку в металлической оправе, отмёл возражения самурая и продолжил:
- Сейчас, когда ко мне полностью вернулась память Акихиро, я понимаю, что наши культуры настолько далеки друг от друга, что ты не можешь быть моим самураем, а я не могу быть твоим господином, даже с теми приписками в клятве, которые я по глупости попросил тебя внести. С точки зрения вашего кодекса Бусидо – эта клятва просто не имеет смысла.
Александр остановился, чтобы перевести дух, и жестом показал на бутылку воды, стоящую на тумбе у кровати. Самурай подошёл, налил воды в стоящий тут же стакан и дал напиться другу, господину или партнёру – он уже не знал, кем для него является Саша.
А тот продолжил свой монолог:
- Моя же вера и культура предписывают не щадить себя, спасая друзей, и вот, исполняя свои обычаи, я позавчера чуть не убил тебя. Ведь в соответствии с кодексом, ты был обязан покончить с собой после моей смерти, а я, с точки зрения того же кодекса, поступил глупо и нарушил твоё право умереть за господина, поэтому я, Александр Совин, официально прошу у тебя, Абэ Хидэнари, прощения. – Александр, скривившись, через боль, сел в кровати, несмотря на рану в животе, и склонил голову перед самураем.
Хидэнари был шокирован такими речами, но то время, которое он провёл в размышлениях после произошедшего прошло не зря, и он уже был готов к вывертам этого странного русского. Только что Александр решил все вопросы, которые ещё вчера мучили самурая, и взял всю вину за случившееся на себя. Решившись, и в очередной раз нарушив все писанные и неписанные правила, он громко произнёс:
- Я прощаю тебя, партнёр, и понимаю, почему ты так поступил и почему не мог поступить иначе.
- Спасибо, но это еще не всё. Я также прошу у тебя прощения за мою дремучесть и неосведомлённость, из-за которой я позволил себе принять твою священную клятву. Учитывая кодекс Бусидо и те жалкие приписки, которые я попросил тебя внести в клятву, я освобождаю тебя от нее и прошу не считать себя самураем без господина. Ведь уже почти сто пятьдесят лет истинным служением для самураев стало служение Родине и императору.
Я прошу тебя, Абэ Хидэнари, принять действительность и составить новую клятву, в которой ты можешь указать свой народ и страну как цель служения. А клятву передать на хранение в школу ниндзюцу Фудзибаяси.
Самураю было хорошо видно, что такие жёсткие для него слова тяжело даются Александру, но он решился на эту правду, и это вызывало уважение. Чуть помедлив, Саша тихо произнёс:
- Я всё сказал. Какое твоё слово?
Почему-то только сейчас Хидэнари вдруг понял, что Александр уже давно говорит по-японски и существенно чище, чем раньше. Он даже не уловил, когда произошёл переход с русского. Конечно, всю историю отмены самураев он знал, а также знал, что, являясь носителем кодекса Бусидо, он стал пережитком прошлого, ведь Бусидо – не мёртвый документ, и больше ста с лишним лет назад был изменён, став национальной доктриной Японии. Хидэнари и до этого разговора, и задолго до встречи с Александром, конечно, думал о природе служения. Но именно после того, как он попал в Россию и увидел своими глазами, как бойцы жертвуют собой не для господ, а для того чтобы жили друзья, родные и страна, в правильности его понимания кодекса появились сомнения.
Он понял, что верность может быть направлена не только на людей и что самурай может служить Родине. То, что сейчас сделал Александр, было странно и на удивление своевременно: последние часы в голове самурая старый кодекс боролся с действительностью, а Александр своей речью полностью снял все мучающие самурая вопросы. Жизнь после этих слов приобретала вполне закономерный и понятный вид, накопившаяся неопределённость и дуализм развеялись, как утренняя дымка. Впереди Абэ Хидэнари опять видел понятный и закономерный путь современного самурая.
Все эти мысли пронеслись в его голове как молния, после которой в дождливом воздухе остается только озон. С чистым разумом и совестью он произнёс:
- Я говорю, да. И спасибо тебе, Александр Совин, за дарованную мне, Абэ Хидэнари, свободу. В ближайшее время я составлю и подпишу личную клятву о верности Родине.
После этого Хидэнари склонил свою голову перед Сашей в знак уважения равного к равному. Александр, продолжая сидеть точно также, склонил свою голову. Немного посидев так, он поднял голову и, откинувшись на кровати, с видимым облегчением произнёс по-русски:
- Фуух! Ты не представляешь, друг мой, от какого камня на душе ты только что меня избавил! – и широко улыбнулся.
- Я рад, что смог помочь тебе, – тоже с улыбкой ответил Хидэнари.
- Ну ладно, не стой. В ногах правды нет! Присаживайся, нам ещё много чего надо с тобой обсудить, – также улыбаясь продолжил Александр.
Дальше друзья обсуждали, как ускорить с помощью способностей лечение, а также то, что Саша наотрез отказывается участвовать в борьбе с Тёмными в Японии, мол, потомки не оценят, если освободительная война будет проходить с помощью извне. По этой же причине он, несмотря на то, что имеет полные права Акихиро на корпорацию Фудзибаяси как владелец, отказывается от неё, чтобы после полного выздоровления вернуться в Россию и также без помощи извне бороться с местными Тёмными. Всё это происходило со спорами и поиском компромиссов. В итоге решили, что права правления корпорацией переходят к Хидэнари, а Саша и родственники Акихиро остаются почётными членами правления, без права принятия решений. Также Саша попросил обучить его и Марину владению холодным оружием, так как в последний раз ему очень не понравилось воевать голыми руками. При этом он, объясняя потребность в холодном оружии, довольно смешно помахивал своими руками с железками на них так, что Хидэнари даже не сдержался и пошутил насчёт того, что в руках Саши уже и так достаточно металла, чтобы считать их холодным оружием. Они вместе дружно посмеялись над этой шуткой, чем привлекли внимание медсестёр. Одна из них осторожно заглянула проверить, что тут в палате происходит. Увидев широко улыбающихся мужчин, она, смутившись, прикрыла рукой свою улыбку и быстро скрылась за дверью.
Глава 24
Добравшись до номера в гостинице при госпитале, Марина сначала не поверила своим глазам: комнатушка была просто крохотной, стоя рядом с кроватью нельзя было даже руки в стороны развести, только повернувшись лицом или спиной к кровати. Такой экономии места она ещё в своей жизни не встречала. Удивление быстро сошло на «нет», когда она нашла душ, это было настоящее счастье – принять тёплый душ после физического и нервного напряжения, которое выпало на её долю за последние несколько дней. Выйдя из душа в одном полотенце, девушка с размаху упала на застеленную кровать. Полежав немного, она поняла, что надо вставать, иначе заснёт. Сделав над собой усилие, Марина поднялась и начала одеваться. Она села на край кровати и включила телевизор, закреплённый на стене. Листая каналы, она то улыбалась, то скорее переключала, не желая слушать политические новости. В большинстве случаев она, конечно, ничего не понимала на японском, но многие каналы шли на английском, который девушка понимала вполне сносно.
Ровно через два часа, как и обещал Абэ, в номер постучали. Марина поднялась с кровати, поправила покрывало и, осмотревшись, пошла на выход. У двери её ожидал японец, по местным меркам среднего роста, он широко улыбался и почему-то кивал. Поздоровавшись, Марина захлопнула дверь номера и, улыбнувшись, показала, что она готова идти.
