На кухне царил аромат горячих пирогов с малиной. Ах, если бы вы хоть раз нюхали бабушкины пироги или хотя бы видели их, то никогда другие есть бы не согласились. Она доставала их из печки, держа противень полотенцем за края. И это был самый ответственный момент. Когда пирог наполовину показывался снаружи, бабушка его оценивала и выдавала приговор:
– Хорош, теперь бы только не опустился.
Мы всегда в этот момент замирали, потому как секреты искусства поднимания теста нам были не ведомы. Это было похоже на нечто магическое, с непредсказуемым результатом. Если тесто до нужно уровня не поднималось, то бабушка расстраивалась, охала, качала головой и разговаривала с пироговым тестом:
– Ну что ж ты, голубчик, не поднялся-то! Я же в тебя и дрожжей положила и сахарку, и взбивала тебя рук не жалея, и настоялся ты вдоволь, что же тебе горемычному еще надо. Дрожжи свежие, хорошие.
Мы никогда не понимали, в чем причина такого горя, пироги то все равно пальчики оближешь получались, ну не такой пышный, ну не такой красавец, но варенья то на нем много! И не понимая в чем печаль, мы всячески успокаивали бабушку уплетанием пирогов за обе щеки.
В этот раз пирог удался на славу и нравился даже бабушке.
Но до пирога нам с Энджи было еще далеко. Вначале мы съели тарелку супа, приготовленного из разного мяса, потом картошки со сметаной и котлетами и, когда на еду уже было смотреть невозможно, пред нами был выставлен пирог. И не просто так, а с огромной кружкой парного молока.
Я обожала пироги, но терпеть не могла парное молоко. Если молоко денек постояло – его еще можно пить, но парное… оно пахло коровой и даже не коровой, а нашим сараем. Молоко было мерзко теплым и слишком обязательным к выпиванию. А это всегда портит вкусовые качества любого напитка.
Бабушка заметила нашу нерешительность.
– Кушайте, кушайте, что смотрите, али пирога не хочется? – хитро поглядывала на нас бабушка.
Пирога мне хотелось еще как, хотя пузо уже ничего не вмещало, но вот молоко…
– И ты, дитятко, такой худенький, кушай, кушай, я тебе еще молочка налью, – обращалась бабушка к Энджику, разглядывая его, – тощий-то какой, но загорелый, небось целый днями по двору носишься, не ешь ничего? Ну ничего, ничего, мы это дело подправим, – ласково приговаривала бабушка.
– Да, у нас нет такого вкусного молока, зато солнца много. Оно целыми днями светит. Это у вас тут идет дождь, а у нас в это время солнце печет во всю! Тучи-то вниз весь дождь отдают, нам ничего не остается. Пока Земля не повернется другой стороной к большому светилу, никуда от него не скрыться, вот и становишься таким… как в шоколаде вымазанным.
Энджик жевал и жевал и бодро так молоком все это запивал, и куда это в него только влезает, в жизни бы не подумала, что он столько съесть может.
А в меня уже ничего не помещалось и я понимала, что молоко не осилю точно, а вот пирога хотелось, но без молока бабушка не разрешит, значит, значит… надо чтоб молоко кто-то выпил другой, а бабушка не увидела!
Точно! Энджик! В него и еще пару кружек влезет!
– Ба, а я яблоко еще хочу, можно мне яблоко? – я знала, что яблоки лежат на веранде в тазу, пока бабушка дойдет до них и хорошенько отмоет от всех видов микробов, Энджик как раз успеет выпить мое молоко!
– Сейчас, сейчас, принесу яблочко тебе, ты давай молоко-то пей, а то остынет, и пирогом закусывай!
И бабушка скрылась за дверным проемом.
– Энджик, выручай, выпей мое молоко, я на него смотреть не могу! – жалобно проскулила я.
– Давай сюда! – и Энжик залпом заглотил все содержимое моей кружки.
– Ну вот, теперь у нас есть еще один секрет на двоих, – я ему подмигнула и улыбнулась.
А тут и бабушка пришла. Я уже набила полный рот пирогом.
Она увидела мою пустую кружку и обрадовалась.
– Вот и молодец, вот и умница, может, еще налить? – бабушка потянулась к трехлитровой банке с молоком.
Я отчаянно замотала головой и замычала, говорить я не могла.
– Ну, мы пошли? – дожевав, спросила я разрешение выползти из-за стола.
Я схватила за рукав Энджика и потащила за собой во двор.
– Если мы сейчас не сбежим, то через полчаса нас опять есть заставят, а я больше не могу, надо драпать отсюдова.
И мы сбежали, сбежали от еды, от моих братьев, которые удивленно-вопросительно посматривали на Энджика, но так и не решились подойти. А я перед ними отчитываться и не собиралась. К тому же, они были счастливы избавиться от меня.
– Я знаю одно место, там можно спрятаться – ты для всех незаметен будешь, а все прохожие как на блюдечке тебе при этом видны! Я его называю «штаб наблюдения». Хочешь, покажу? Только ты обещай, что никому про него не расскажешь! – я тащила Энджи за собой, мне хотелось ему показать и рассказать сразу все!
– Обещаю! – как-то грустно сказал Энджи.
– А что ты такой печальный, тебе наша бабушка не понравилась? – беспокоилась я.
– Бабушка у тебя замечательная и пироги вкусные очень и молоко, я никогда раньше не пил молока… Но мне же надо домой…
– Как домой? А как же я? – я готова была расплакаться от обиды, – мы же только подружились…
– С тобой интересно и мне у вас понравилось, но я должен… я должен научиться летать и мне надо домой… меня там ждут.
Я с трудом пыталась удерживать слезы и не разреветься как маленькая девчонка. Ну разве это честно, разве это честно!!! Ну почему так всегда бывает в жизни, только становится что-то хорошо, так тут же снова плохо!
Почему все самое лучшее и дорогое всегда кто-нибудь отбирает или оно куда-то исчезает или вот как сейчас… должен… ненавижу слово «должен».
Всю жизнь приходиться платить дань этому монстру «должен».
Вот папа – «я должен идти на работу», в самый неподходящий момент папа всегда должен был идти на работу. А мама всегда должна была уехать и оставить меня где-нибудь (ну там было не так уж и плохо и со мной все всегда было хорошо), но я же скучала! Еще как скучала, и разве кому-нибудь было до этого дело? Это «должен» всегда было более нужное и любимое, чем я. Меня всегда ради него где-то на кого-то оставляли и уезжали.
А я всегда должна была быть хорошей девочкой и не плакать, я всегда должна что-то ждать, кого-то ждать. А жить-то когда?
Всю жизнь только и делаешь, что ждешь, то когда мама придет, то когда котенка купят (а потом бац и не купят), то когда урок в школе окончится, то каникулы начнутся. Вот их ждешь, ждешь, а они заканчиваются так быстро, что вообще ничего не успеваешь. А лето, как я ждала лето!!!
И оно уже почти закончилось и снова в школу.
Надоело мне это слово «должен». И это мне взрослые говорят, что я еще маленькая, а как вырасту то и вообще это «должен» всю жизнь поглотит.
Не хочу!!!
Мне хотелось закричать «не хочу!!! я тебя не отпущу, ты будешь жить с нами, на чердаке, там сеновал огромный, а еще есть кладовка и там кровать, ну и что, что под ней крысята пищат, да они еще маленькие, главное туда руку не совать, а то мама-крыса ее откусит (так бабушка говорит)»
А потом, потом, когда закончится лето, Энджик может пойти в мой класс учиться, мы можем вместе уехать в город, и папа с мамой – я знаю, будут не против, они мне братика обещали, когда я только в первый класс пошла. И никакого братика до сих пор нет, вот Энджи может быть братиком!
Настоящим братиком, который будет меня защищать, а не обижать, который поможет мне рогатку выстрогать и вообще… с ним весело…
Нет, нет, нет, не хочу ничего слушать. Я больше не хочу ждать, больше не хочу быть паинькой-девочкой и терпеть, терпеть, терпеть. Так вся жизнь проходит зазря… а вдруг я завтра умру и вообще, можно сказать, и пожить-то не успела по-человечески. Все только и делаешь, что должен, а не то, что хочется.
Внутри меня все взбунтовалось. Я была категорически против, чтоб Энджик куда-то уходил, уезжал или улетал. Но я не знала, как ему об этом сказать. Вдруг в один миг на меня свалилось ощущение несправедливости, которое, видимо, копилось годами. И вырвалось в этом одном порыве «не хочу, не улетай, останься».
И почему я всегда должна быть такой понимающей, почему меня так легко уговорить словами «ну ты же понимаешь, нам надо, мы должны», «ты должна нас понять, не будь эгоисткой». Как все это вдруг опротивело и стало невмоготу.
Да, я всегда везде должна всех понять, а меня, меня кто-нибудь должен понять? Ну почему, почему…
Я почти рыдала…
Энджик смотрел на меня во все глаза и не мог понять, что со мною происходит. Кажется, он вообще никогда не видел такого бурного проявления чувств. Тем более он никак не мог это соотнести с собой и со сложившейся ситуацией.
Мы уже далеко ушли от дома. Вокруг не было людей, только растущие вокруг березки в такт моим мыслям качали верхушками. Как будто соглашались со мной и понимали меня.
– Да, я должен улететь, но я пока не знаю как, – продолжал растерянно Энджи, – но если я научусь летать, то я смогу иногда тайком возвращаться сюда… я с одним крылом и я не знаю как… Но мне надо, мне обязательно надо летать, иначе я погибну, умру, я не могу без неба, без облаков. Мы такие существа, нам нельзя на земле быть очень долго.
Я опять себя почувствовала эгоисткой, все же правильно мне мама говорит, что я люблю себя больше других. Что-то внутри больно кольнуло.
Я в один момент представила, как может быть плохо Энджику без его неба, без его облаков (никогда раньше не думала, что можно враз невзлюбить облака и небо, но сейчас я их не любила) и …и меня замучила совесть… опять эта совесть. Ему будет плохо, ему будет плохо, он даже может умереть… – с огромной скоростью развивалась в голове мысль и приводила меня в ужас. Пред моими глазами появлялись страшные картинки, и в них был Энджи. То обессилено лежащий на земле, то на кровати, а вокруг много врачей в белых халатах.
И я не хотела этого видеть, как только я представляла себе, что Энджику плохо, мне тут же тоже становилось плохо, даже в обморок хотелось упасть (что это такое я не знала, ни разу не падала), но у меня начинала кружиться голова, бешено билось сердце и… начинало тошнить от ужаса, неприятно урчать в животе. Нет, пожалуй, это более жутко, чем быть запертой в чулане и ужасней, чем когда паук бегал прямо у меня по руке, это страшней, чем поход к стоматологу, это хуже …это хуже …это хуже даже того случая, когда мама надолго уехала и оставила меня жить у противной тети Дуси…
Что же тогда делать? Что-то надо придумать, надо чтоб Энджи мог летать.
Но что? Теперь, когда я определилась, что все же пусть лучше он улетит и потом вернется, чем вообще умрет, надо было решить, как ему начать летать... Теперь надо было разработать план действий.
– Тогда, раз тебе нельзя не летать, давай научим тебя летать – выпалила я решительно, – есть один высокий обрыв и там можно учиться. Ты встанешь на край, оттолкнешься и полетишь… – рисовала я себе в голове картинки.
– А если не полечу? То есть полечу, но вниз? – с сомнением спросил Энджи.
– Тогда ты просто плюхнешься в воду и ничего с тобой не случится. Под обрывом вода, и там очень глубоко, я много раз видела, как мальчишки ныряли и всегда благополучно выплывали.
И мы с Энджи отправились к обрыву. Я была полна решимости научить его летать, хотя очень плохо себе представляла, как это – летать.
А Энджи находился в какой-то растерянности, но все же деваться было некуда, и он шел за мной.
Когда мы прибыли на место, и я подошла к краю, у меня закружилась голова. Там было так высоко и страшно! Внизу была большая река, по ней иногда проплывали корабли и гудели. А вокруг было живописно, росли березки, но сейчас что-то было не до красот.
Я вдруг для себя решила, что летать это слишком страшно. Даже на самолете и то жутко. А вдруг там двигатель заглохнет или еще что, как тогда? Но если летишь над морем, то все же не так пугающе. Море оно мягкое. Плюх и плаваешь себе. В общем, полеты – это определенно не для меня.
Душа в пятки уходит при одной мысли.
Но Энджи – другое дело, он-то рожден летать! И он должен летать!!!
Энджи тоже подошел к краю. Мы стояли на открытой площадке, и было хорошо видно небо.
– Какая красота! – восхитился он. – Смотри, видишь вон те облака? Они особенно мягкие, в них можно валяться и зарываться. А вон в тех, что подальше – удобно спать. Они более плотные и хорошо от солнца закрывают. По перистым удобно прыгать. Это они только кажутся такими обрывочными и хрупкими, на самом деле они ого-го сколько выдерживают!
По слоисто-кучевым облакам удобно путешествовать и осматривать окрестности, они хороши для перемещений. Вот вы тут на земле больше всего не любите слоисто-дождевые облака. Потому как они хмурые, из них постоянно льет дождь и висят они низко над землей. Но мы на таких облаках очень себя хорошо ощущаем, они закрывают собой всю землю и нас не видно, мы может делать, что хотим, и не бояться, что нас увидят снизу.
А самые красивые – это кучевые облака и вы их любите больше других, мы такие тоже обожаем, потому как при них вы чаще всего вспоминаете о нас и смотрите наверх. А мы в этот момент смотрим на вас, но для людских глаз мы невидимы. Вот такая интересная история получается. Мы встречаемся взглядами и радуемся этому, вы же это чувствуете и не знаете наверняка, но улыбаетесь нам.
Энджик рассказывал и рассказывал об облаках, о небе. Увлеченно, горячо.
Я смотрела то на него, то на облака и думала о том, как он их любит.
И я их люблю, но совсем не так, по-другому. Они для него родные, а для меня так… мечта и красота. Неужели это действительно его дом?
Я любила лежать на травке, задрав голову вверх, представлять себя купающейся в мягкой белой перине облаков. Но понятно дело, что даже потрогать мне их не довелось. К тому же говорят, что облака, они на самом деле сырые и холодные. А вовсе не мягкие и пушистые.
Но я больше верила Энджику, он-то врать не может! Он все про них знает!
Так начались наши первые тренировки полетов.
Мы приходили на обрыв рано утром, когда людей здесь не было. Энджик расправлял свое крыло и оно начинало трепетать на ветру. Это было красиво. Я сидела в сторонке и смотрела.
Энджи проделывал разные трюки, как-то забавно подпрыгивал, с большой амплитудой махал крылом, но ничего не выходило, взлететь не получалось. Он то злился, то печалился, иногда отчаивался и убегал. Я его даже один раз долго найти не могла. Я пыталась его поддерживать как могла. Успокаивала и уговаривала попробовать еще раз и еще раз.
Да, я понимала, что научившись летать, когда у него все получится, он просто взмахнет крылом, поднимется в небо и скроется в облаках. Может быть, я его больше никогда не увижу. И мне было тоскливо от этой мысли. И одновременно совестливо. И я эту мысль гнала прочь и пыталась сосредоточится на полете, чтоб у Энджика все получилось, чтоб он взлетел!
Через некоторое время мы вдвоем поняли, что одного крыла мало. Что получается перекос, даже силы ветра не хватает, чтоб удержать тело в воздухе. Тогда мы садились с ним и чертили схемы, Энджик неплохо разбирался в теории полетов. Мы стали придумывать разные приспособы, я таскала из дедушкиного гаража железки, веревки, ткани.
– Хорош, теперь бы только не опустился.
Мы всегда в этот момент замирали, потому как секреты искусства поднимания теста нам были не ведомы. Это было похоже на нечто магическое, с непредсказуемым результатом. Если тесто до нужно уровня не поднималось, то бабушка расстраивалась, охала, качала головой и разговаривала с пироговым тестом:
– Ну что ж ты, голубчик, не поднялся-то! Я же в тебя и дрожжей положила и сахарку, и взбивала тебя рук не жалея, и настоялся ты вдоволь, что же тебе горемычному еще надо. Дрожжи свежие, хорошие.
Мы никогда не понимали, в чем причина такого горя, пироги то все равно пальчики оближешь получались, ну не такой пышный, ну не такой красавец, но варенья то на нем много! И не понимая в чем печаль, мы всячески успокаивали бабушку уплетанием пирогов за обе щеки.
В этот раз пирог удался на славу и нравился даже бабушке.
Но до пирога нам с Энджи было еще далеко. Вначале мы съели тарелку супа, приготовленного из разного мяса, потом картошки со сметаной и котлетами и, когда на еду уже было смотреть невозможно, пред нами был выставлен пирог. И не просто так, а с огромной кружкой парного молока.
Я обожала пироги, но терпеть не могла парное молоко. Если молоко денек постояло – его еще можно пить, но парное… оно пахло коровой и даже не коровой, а нашим сараем. Молоко было мерзко теплым и слишком обязательным к выпиванию. А это всегда портит вкусовые качества любого напитка.
Бабушка заметила нашу нерешительность.
– Кушайте, кушайте, что смотрите, али пирога не хочется? – хитро поглядывала на нас бабушка.
Пирога мне хотелось еще как, хотя пузо уже ничего не вмещало, но вот молоко…
– И ты, дитятко, такой худенький, кушай, кушай, я тебе еще молочка налью, – обращалась бабушка к Энджику, разглядывая его, – тощий-то какой, но загорелый, небось целый днями по двору носишься, не ешь ничего? Ну ничего, ничего, мы это дело подправим, – ласково приговаривала бабушка.
– Да, у нас нет такого вкусного молока, зато солнца много. Оно целыми днями светит. Это у вас тут идет дождь, а у нас в это время солнце печет во всю! Тучи-то вниз весь дождь отдают, нам ничего не остается. Пока Земля не повернется другой стороной к большому светилу, никуда от него не скрыться, вот и становишься таким… как в шоколаде вымазанным.
Энджик жевал и жевал и бодро так молоком все это запивал, и куда это в него только влезает, в жизни бы не подумала, что он столько съесть может.
А в меня уже ничего не помещалось и я понимала, что молоко не осилю точно, а вот пирога хотелось, но без молока бабушка не разрешит, значит, значит… надо чтоб молоко кто-то выпил другой, а бабушка не увидела!
Точно! Энджик! В него и еще пару кружек влезет!
– Ба, а я яблоко еще хочу, можно мне яблоко? – я знала, что яблоки лежат на веранде в тазу, пока бабушка дойдет до них и хорошенько отмоет от всех видов микробов, Энджик как раз успеет выпить мое молоко!
– Сейчас, сейчас, принесу яблочко тебе, ты давай молоко-то пей, а то остынет, и пирогом закусывай!
И бабушка скрылась за дверным проемом.
– Энджик, выручай, выпей мое молоко, я на него смотреть не могу! – жалобно проскулила я.
– Давай сюда! – и Энжик залпом заглотил все содержимое моей кружки.
– Ну вот, теперь у нас есть еще один секрет на двоих, – я ему подмигнула и улыбнулась.
А тут и бабушка пришла. Я уже набила полный рот пирогом.
Она увидела мою пустую кружку и обрадовалась.
– Вот и молодец, вот и умница, может, еще налить? – бабушка потянулась к трехлитровой банке с молоком.
Я отчаянно замотала головой и замычала, говорить я не могла.
– Ну, мы пошли? – дожевав, спросила я разрешение выползти из-за стола.
Я схватила за рукав Энджика и потащила за собой во двор.
– Если мы сейчас не сбежим, то через полчаса нас опять есть заставят, а я больше не могу, надо драпать отсюдова.
И мы сбежали, сбежали от еды, от моих братьев, которые удивленно-вопросительно посматривали на Энджика, но так и не решились подойти. А я перед ними отчитываться и не собиралась. К тому же, они были счастливы избавиться от меня.
– Я знаю одно место, там можно спрятаться – ты для всех незаметен будешь, а все прохожие как на блюдечке тебе при этом видны! Я его называю «штаб наблюдения». Хочешь, покажу? Только ты обещай, что никому про него не расскажешь! – я тащила Энджи за собой, мне хотелось ему показать и рассказать сразу все!
– Обещаю! – как-то грустно сказал Энджи.
– А что ты такой печальный, тебе наша бабушка не понравилась? – беспокоилась я.
– Бабушка у тебя замечательная и пироги вкусные очень и молоко, я никогда раньше не пил молока… Но мне же надо домой…
– Как домой? А как же я? – я готова была расплакаться от обиды, – мы же только подружились…
– С тобой интересно и мне у вас понравилось, но я должен… я должен научиться летать и мне надо домой… меня там ждут.
Я с трудом пыталась удерживать слезы и не разреветься как маленькая девчонка. Ну разве это честно, разве это честно!!! Ну почему так всегда бывает в жизни, только становится что-то хорошо, так тут же снова плохо!
Почему все самое лучшее и дорогое всегда кто-нибудь отбирает или оно куда-то исчезает или вот как сейчас… должен… ненавижу слово «должен».
Всю жизнь приходиться платить дань этому монстру «должен».
Вот папа – «я должен идти на работу», в самый неподходящий момент папа всегда должен был идти на работу. А мама всегда должна была уехать и оставить меня где-нибудь (ну там было не так уж и плохо и со мной все всегда было хорошо), но я же скучала! Еще как скучала, и разве кому-нибудь было до этого дело? Это «должен» всегда было более нужное и любимое, чем я. Меня всегда ради него где-то на кого-то оставляли и уезжали.
А я всегда должна была быть хорошей девочкой и не плакать, я всегда должна что-то ждать, кого-то ждать. А жить-то когда?
Всю жизнь только и делаешь, что ждешь, то когда мама придет, то когда котенка купят (а потом бац и не купят), то когда урок в школе окончится, то каникулы начнутся. Вот их ждешь, ждешь, а они заканчиваются так быстро, что вообще ничего не успеваешь. А лето, как я ждала лето!!!
И оно уже почти закончилось и снова в школу.
Надоело мне это слово «должен». И это мне взрослые говорят, что я еще маленькая, а как вырасту то и вообще это «должен» всю жизнь поглотит.
Не хочу!!!
Мне хотелось закричать «не хочу!!! я тебя не отпущу, ты будешь жить с нами, на чердаке, там сеновал огромный, а еще есть кладовка и там кровать, ну и что, что под ней крысята пищат, да они еще маленькие, главное туда руку не совать, а то мама-крыса ее откусит (так бабушка говорит)»
А потом, потом, когда закончится лето, Энджик может пойти в мой класс учиться, мы можем вместе уехать в город, и папа с мамой – я знаю, будут не против, они мне братика обещали, когда я только в первый класс пошла. И никакого братика до сих пор нет, вот Энджи может быть братиком!
Настоящим братиком, который будет меня защищать, а не обижать, который поможет мне рогатку выстрогать и вообще… с ним весело…
Нет, нет, нет, не хочу ничего слушать. Я больше не хочу ждать, больше не хочу быть паинькой-девочкой и терпеть, терпеть, терпеть. Так вся жизнь проходит зазря… а вдруг я завтра умру и вообще, можно сказать, и пожить-то не успела по-человечески. Все только и делаешь, что должен, а не то, что хочется.
Внутри меня все взбунтовалось. Я была категорически против, чтоб Энджик куда-то уходил, уезжал или улетал. Но я не знала, как ему об этом сказать. Вдруг в один миг на меня свалилось ощущение несправедливости, которое, видимо, копилось годами. И вырвалось в этом одном порыве «не хочу, не улетай, останься».
И почему я всегда должна быть такой понимающей, почему меня так легко уговорить словами «ну ты же понимаешь, нам надо, мы должны», «ты должна нас понять, не будь эгоисткой». Как все это вдруг опротивело и стало невмоготу.
Да, я всегда везде должна всех понять, а меня, меня кто-нибудь должен понять? Ну почему, почему…
Я почти рыдала…
Энджик смотрел на меня во все глаза и не мог понять, что со мною происходит. Кажется, он вообще никогда не видел такого бурного проявления чувств. Тем более он никак не мог это соотнести с собой и со сложившейся ситуацией.
Мы уже далеко ушли от дома. Вокруг не было людей, только растущие вокруг березки в такт моим мыслям качали верхушками. Как будто соглашались со мной и понимали меня.
– Да, я должен улететь, но я пока не знаю как, – продолжал растерянно Энджи, – но если я научусь летать, то я смогу иногда тайком возвращаться сюда… я с одним крылом и я не знаю как… Но мне надо, мне обязательно надо летать, иначе я погибну, умру, я не могу без неба, без облаков. Мы такие существа, нам нельзя на земле быть очень долго.
Я опять себя почувствовала эгоисткой, все же правильно мне мама говорит, что я люблю себя больше других. Что-то внутри больно кольнуло.
Я в один момент представила, как может быть плохо Энджику без его неба, без его облаков (никогда раньше не думала, что можно враз невзлюбить облака и небо, но сейчас я их не любила) и …и меня замучила совесть… опять эта совесть. Ему будет плохо, ему будет плохо, он даже может умереть… – с огромной скоростью развивалась в голове мысль и приводила меня в ужас. Пред моими глазами появлялись страшные картинки, и в них был Энджи. То обессилено лежащий на земле, то на кровати, а вокруг много врачей в белых халатах.
И я не хотела этого видеть, как только я представляла себе, что Энджику плохо, мне тут же тоже становилось плохо, даже в обморок хотелось упасть (что это такое я не знала, ни разу не падала), но у меня начинала кружиться голова, бешено билось сердце и… начинало тошнить от ужаса, неприятно урчать в животе. Нет, пожалуй, это более жутко, чем быть запертой в чулане и ужасней, чем когда паук бегал прямо у меня по руке, это страшней, чем поход к стоматологу, это хуже …это хуже …это хуже даже того случая, когда мама надолго уехала и оставила меня жить у противной тети Дуси…
Что же тогда делать? Что-то надо придумать, надо чтоб Энджи мог летать.
Но что? Теперь, когда я определилась, что все же пусть лучше он улетит и потом вернется, чем вообще умрет, надо было решить, как ему начать летать... Теперь надо было разработать план действий.
– Тогда, раз тебе нельзя не летать, давай научим тебя летать – выпалила я решительно, – есть один высокий обрыв и там можно учиться. Ты встанешь на край, оттолкнешься и полетишь… – рисовала я себе в голове картинки.
– А если не полечу? То есть полечу, но вниз? – с сомнением спросил Энджи.
– Тогда ты просто плюхнешься в воду и ничего с тобой не случится. Под обрывом вода, и там очень глубоко, я много раз видела, как мальчишки ныряли и всегда благополучно выплывали.
И мы с Энджи отправились к обрыву. Я была полна решимости научить его летать, хотя очень плохо себе представляла, как это – летать.
А Энджи находился в какой-то растерянности, но все же деваться было некуда, и он шел за мной.
Когда мы прибыли на место, и я подошла к краю, у меня закружилась голова. Там было так высоко и страшно! Внизу была большая река, по ней иногда проплывали корабли и гудели. А вокруг было живописно, росли березки, но сейчас что-то было не до красот.
Я вдруг для себя решила, что летать это слишком страшно. Даже на самолете и то жутко. А вдруг там двигатель заглохнет или еще что, как тогда? Но если летишь над морем, то все же не так пугающе. Море оно мягкое. Плюх и плаваешь себе. В общем, полеты – это определенно не для меня.
Душа в пятки уходит при одной мысли.
Но Энджи – другое дело, он-то рожден летать! И он должен летать!!!
Энджи тоже подошел к краю. Мы стояли на открытой площадке, и было хорошо видно небо.
– Какая красота! – восхитился он. – Смотри, видишь вон те облака? Они особенно мягкие, в них можно валяться и зарываться. А вон в тех, что подальше – удобно спать. Они более плотные и хорошо от солнца закрывают. По перистым удобно прыгать. Это они только кажутся такими обрывочными и хрупкими, на самом деле они ого-го сколько выдерживают!
По слоисто-кучевым облакам удобно путешествовать и осматривать окрестности, они хороши для перемещений. Вот вы тут на земле больше всего не любите слоисто-дождевые облака. Потому как они хмурые, из них постоянно льет дождь и висят они низко над землей. Но мы на таких облаках очень себя хорошо ощущаем, они закрывают собой всю землю и нас не видно, мы может делать, что хотим, и не бояться, что нас увидят снизу.
А самые красивые – это кучевые облака и вы их любите больше других, мы такие тоже обожаем, потому как при них вы чаще всего вспоминаете о нас и смотрите наверх. А мы в этот момент смотрим на вас, но для людских глаз мы невидимы. Вот такая интересная история получается. Мы встречаемся взглядами и радуемся этому, вы же это чувствуете и не знаете наверняка, но улыбаетесь нам.
Энджик рассказывал и рассказывал об облаках, о небе. Увлеченно, горячо.
Я смотрела то на него, то на облака и думала о том, как он их любит.
И я их люблю, но совсем не так, по-другому. Они для него родные, а для меня так… мечта и красота. Неужели это действительно его дом?
Я любила лежать на травке, задрав голову вверх, представлять себя купающейся в мягкой белой перине облаков. Но понятно дело, что даже потрогать мне их не довелось. К тому же говорят, что облака, они на самом деле сырые и холодные. А вовсе не мягкие и пушистые.
Но я больше верила Энджику, он-то врать не может! Он все про них знает!
Так начались наши первые тренировки полетов.
Мы приходили на обрыв рано утром, когда людей здесь не было. Энджик расправлял свое крыло и оно начинало трепетать на ветру. Это было красиво. Я сидела в сторонке и смотрела.
Энджи проделывал разные трюки, как-то забавно подпрыгивал, с большой амплитудой махал крылом, но ничего не выходило, взлететь не получалось. Он то злился, то печалился, иногда отчаивался и убегал. Я его даже один раз долго найти не могла. Я пыталась его поддерживать как могла. Успокаивала и уговаривала попробовать еще раз и еще раз.
Да, я понимала, что научившись летать, когда у него все получится, он просто взмахнет крылом, поднимется в небо и скроется в облаках. Может быть, я его больше никогда не увижу. И мне было тоскливо от этой мысли. И одновременно совестливо. И я эту мысль гнала прочь и пыталась сосредоточится на полете, чтоб у Энджика все получилось, чтоб он взлетел!
Через некоторое время мы вдвоем поняли, что одного крыла мало. Что получается перекос, даже силы ветра не хватает, чтоб удержать тело в воздухе. Тогда мы садились с ним и чертили схемы, Энджик неплохо разбирался в теории полетов. Мы стали придумывать разные приспособы, я таскала из дедушкиного гаража железки, веревки, ткани.
