— И Видящий согласится?
— Почему бы и нет? — Райнер снова усмехнулся. — Если я тоже от этого только выигрываю.
— То есть?
— Ты поймешь. Со временем поймешь.
— Надеюсь.
Пока что я ничего не понимала. Все эти слова интриговали, завораживали, как случается обычно при соприкосновении с тайной, но я не могла определить ни собственного отношения к этой тайне, ни то, какое отношение она имеет ко мне.
Из намеков Райнера напрашивался вывод, что речь идет именно о моей судьбе. Но верить я не спешила. Как там говорила Атейнара? Быть внимательной и слушаться знаков? Слушаться — не знаю, а вот прислушиваться я готова.
Но это только пообещать легко — мол, прислушаюсь. И даже поверить, что кое-какие знаки уже были и я их приняла. На самом же деле во мне боролись два противоположных чувства: с одной стороны, это воспринималось как интересная игра, и я, охваченная азартом, пыталась разглядеть знаки даже там, где их и быть не могло, с другой — вызывало протест, ибо быть частью чужой игры очень не хотелось.
И кто сказал, что судьба, искусственно созданная кем-то могущественным, — именно моя? И кто же он, этот кто-то, выплетающий мой путь?
По всему выходило — родня,особенно если принять во внимание намеки Видящего насчет крови. И из-за этого во мне рождалось недоверие к собственным незнакомым родственникам. Чего они добиваются? Если я им нужна, то зачем была выброшена и оставлена в одиночестве? Если не нужна, то для чего все эти игры? И мне больше, чем когда-либо, хотелось узнать, откуда я такая взялась.
Первые недели в доме Райнера оказались удивительно спокойными, прежде я и не знала такой жизни — мне не надо было никуда спешить, ни от кого прятаться, у меня не было никаких обязанностей. Я гуляла по городу, исследовала дом, избегая, впрочем, спускаться в обиталище духов, проводила много времени в саду.
С хозяином мы встречались за трапезой и вечерами в библиотеке, где я читала ему вслух. А иногда мы просто разговаривали там — как когда-то с Бьяртой, с той лишь разницей, что эти беседы были просто беседами, а не уроками, и я могла спрашивать обо всем, что приходило в голову, не опасаясь нарваться на холодный взгляд и сурово поджатые губы.
А вопросов у меня было множество. Иной раз сказанное Видящим оседало в моей голове и ждало своего часа, чтобы повернуться ко мне не замеченной прежде гранью. Вот тогда-то и рождались вопросы.
— Райнер, а вы...
— Ты. Мы же договорились.
И правда, Райнер настоял на этом уже на третий день моего пребывания в доме, но я все никак не могла привыкнуть.
— Райнер, ты говорил, что у меня в крови дар Арнастры... А разве такие дары могут передаваться с кровью?
— Дар Идьярда — нет. А вот плетельщики зачастую появляются в одних и тех же семьях, как правило, через одно-два поколения, и потомки могут отследить плетения, начатые предками. Другое дело, что боги никому не навязывают своего дара, и если наследник не захочет принять его, то дар так и остается спящим.
— Это хорошо, — кивнула я.
Меня это действительно устраивало — со своей судьбой разобраться бы, а уж в чужие лезть — и вовсе лишние хлопоты. Правда, тут имелся соблазн: возможно, раскрытый дар позволил бы мне понять, что от меня хотели неведомые предки. Впрочем, не факт, что именно они.
— А та, что предсказала тебе мое появление, была мне родней?
— Не могу сказать, — усмехнулся Райнер, — я не видел ее крови. Только твою.
Вот так. Загадка осталась загадкой. И даже никаких намеков.
— А второй мой дар, о котором ты упоминал, он откуда?
— Он не божественный, как я тебе уже говорил. Дар видеть незримое и существовать на грани, передающийся с кровью.
Прежде я полагала, что это не дар, а умение, которое взрастила во мне моя наставница. Правда, прощальная записка Бьярты посеяла некоторые сомнения. Чародейка ведь писала, что это умение доступно не каждому. Просто тогда я не придала значения ее словам — некогда мне было размышлять о непонятном, я была озабочена своим выживанием и одержима мечтой о грядущей свободе.
И вот я освободилась. Не сказать, чтобы окончательно, но границы моей клетки расширились до размеров целой страны. Не совсем то, о чем я мечтала. Но зато сейчас, когда я не бегу по этой стране загнанным зверем, у меня появилось время поразмыслить, и отдельные детали начали понемногу — очень медленно — складываться в картину.
Итак, есть девочка — без имени, без памяти о прошлом, без видимых связей с семьей. И есть люди, которых некая Плетельщица (Райнер же говорил — «она») втянула в построение судьбы этого ребенка: маг и алхимик Бьярта Солнум, потратившая на меня годы жизни (хотелось бы мне знать, чем ее так прижали); слуга Идьярда Райнер, который много лет ждал моего появления в этом доме. Наверняка имелись и другие, о которых я пока не знаю. Например, провидица Атейнара, давшая принцессе знать о предстоящем выборе. Но главное — была сама Плетельщица, заинтересованная в том, чтобы я оказалась в нужное время в нужном месте. Знать бы еще, когда и в каком. И зачем. И мне казалось, что ответы на эти вопросы стоит искать в моем прошлом, которого я не помнила.
Свои поиски я начала уже знакомым мне способом — копаясь в книгах. У Райнера в библиотеке нашлась книга «Аристократические роды Тауналя, их родовые знаки и общие сведения о происхождении и генеалогических связях» более раннего издания, чем то, что я листала во дворце. День за днем я шуршала страницами, вглядываясь в изображения родовых знаков, но — увы! — не находила ничего похожего на тот, что увидела однажды во сне. По всему выходило, что он не принадлежал ни одному из таунальских аристократических семейств. Значит, я не отсюда. И как тогда меня занесло в эту страну?
В конце концов я решилась обратиться к всезнающему Райнеру. Сон я подробно пересказывать не стала — слишком уж личным это было, — просто описала знак и спросила, кому бы он мог принадлежать.
Видящий мои надежды оправдал. Он не стал ничего говорить, просто поднялся с кресла и подвел меня к участку стены между двумя книжными шкафами, потом нажал на невидимый рычажок, и стена отъехала, открывая проход в небольшую комнату без окон.
Почувствовав мое удивление, Видящий рассмеялся:
— Ты могла бы увидеть эту комнату, если бы дала себе труд приглядеться.
Райнер не впервые беззлобно подтрунивал над моей «слепотой», которой, по его мнению, не должно было быть, и я не обижалась. Но на сей раз мое удивление — даже, скорее, смятение — было вызвано ассоциацией, слишком живым воспоминанием о совсем другой тайной библиотеке, в которую я однажды зашла без спроса, за что и поплатилась. Только у Видящего здесь хранились не колдовские гримуары, а совсем другая литература — книги тех стран, которых больше не было на карте нашего материка.
Проведя пальцами вдоль ряда корешков, хозяин вытянул с полки книгу, на обложке которой значилось: «Княжество Риатана, общественное устройство и землеописание». Я осторожно приняла из его рук массивный том, и мы вернулись к креслам.
Книгу я открывала не без трепета. Не читала — просто листала страницу за страницей. Искомое обнаружилось почти сразу — золотая волна и серебряная птица на голубом поле оказались знаком правящего рода...
— Райнер... — начала я внезапно осипшим голосом. — Райнер, это родовой знак моей семьи.
Хозяин приподнялся в кресле, напряженно вглядываясь в пространство, в нечто, видимое только ему одному... или не видимое, потому что он опустился — почти упал — обратно, вздохнул и покачал головой:
— Нет... Нет, не может быть. Ты ошибаешься.
— Почему?
— В княжеской семье Риатаны в последнем поколении не было девочек.
— Но... как же?! Я видела во сне — это было воспоминание. До сих пор я верила, что оно настоящее, — я всхлипнула, не в силах расстаться с ускользающей надеждой.
— Быть может, тебе привиделся не твой дом. Что если твои родители были дружны с княжеской семьей и просто гостили во дворце?
— Может быть, — кивнула я, — может быть...
Однако в глубине души я не принимала этого объяснения. Потому что во сне та маленькая девочка знала, что она у себя дома.
Здравствуй, Тень!
Знаешь, в последнее время мне стало неловко обращаться к тебе так — неправильно, что у тебя нет имени. Не только потому, что это несправедливо. Просто теперь все предметы и явления вокруг меня обретаю собственные имена. Жизнь стала более явной, осязаемой, настоящей. И люди настоящие — не чета тем бесцветным фигуркам во дворце, для которых я просто не существовала, как и они для меня.
Теперь всё другое. И качающаяся палуба под ногами — когда пытаешься удержать равновесие, чувствуешь себя на удивление живой, от твоей ловкости кое-что зависит. И соленый ветер, заставляющий дышать полной грудью. И моряки — грубоватые, но веселые, пахнущие потом, табаком и крепким ойолом. Они тоже живые.
Впрочем, теперь это уже позади — мы сошли на берег. Здесь тоже все оказалось ярким и живым. Не так многолюдно как в Гредраме, зато можно разглядеть отдельные лица. Оказывается, прежде мой взгляд скользил по поверхности, а теперь я научилась видеть, и мне стало гораздо интереснее жить.
Городов здесь, кроме побережья, почти нет — все больше поселки старателей и фермы.
На первое время мы с мужем сняли жилье у одной вдовы, и теперь Иан ищет работу. Вообще-то денег у нас достаточно для безбедной жизни в ближайшие несколько лет, можно и дом свой купить, и поселиться в нем, ни в чем не нуждаясь. Правда, серебро мы зря сюда везли, оно здесь не в цене, поскольку в Новых землях открыты богатейшие месторождения этого металла. В последние лет десять даже ограничили его ввоз в Старые земли (так здесь называют наш материк), чтобы оно и в королевствах не обесценилось. Но это не страшно, золота у нас тоже достаточно. Просто Иан заглядывает вперед и хочет сразу создать себе имя и репутацию. А потому он целыми днями пропадает где-то, а я стараюсь не скучать в его отсутствие.
Подружилась с нашей квартирной хозяйкой миерс Оланой. Миерс — так здесь обращаются к замужним женщинам и вдовам. Так что я теперь тоже миерс Ауста. Или миерс Нэлисса. Впрочем, хозяйка почти сразу начала обращаться ко мне просто по имени — потому что я «совсем молоденькая». Я и не возражаю. Миерс Олана знает множество историй и рассказывает их мне, пока готовит обед. Я пока не лезу к ней с помощью, но внимательно наблюдаю — мне не повредит научиться готовить, ведь когда-нибудь мы с Ианом обретем собственной жилье.
Еще миерс Олана учит меня простому рукоделию — плетению из нитей. Здесь этим в основном маленькие девочки занимаются, мастерят себе немудреные украшения, но вдова машет рукой — мол, пусть и не принято, но это приятнее, чем вязание, а что практического применения никакого, так это ерунда — для души ведь. Мне тоже нравится — когда пальцы осваиваются и начинают сплетать узлы сами по себе, мысли в голове текут гладко, спокойно и... правильно, что ли. И тревога из души улетучивается...
На сей раз «письмо» принцессы я восприняла куда более спокойно — как будто это в порядке вещей. Только после завтрака, вместо того чтобы отправиться гулять по городу или засесть в библиотеке, я, послонявшись некоторое время по дому, спустилась на кухню.
Честно признаться, меня несколько уязвило то, что изнеженная принцесса, не знавшая прежде труда, с энтузиазмом учится простым полезным вещам и не находит в этом ничего зазорного. Я, правда, тоже не находила. но... все равно ведь обидно, что не додумалась сама. Не век же я буду жить в доме Видящего, и кто знает, что мне может пригодиться.
Ведь что я умею, кроме как железяками махать? Ни-че-го! Умные разговоры вести? Тоже мне достижение! Шпионить? Несомненно, полезное искусство, только больно уж... грязное. В травах, конечно, разбираюсь, но лес не люблю, и особого удовольствия мне эта возня не доставляет. Хотя умение составить сбор от простуды, приготовить укрепляющий отвар или мазь для обработки ран и ушибов тоже можно отнести к полезным, однако нужно оно не слишком часто. И это, пожалуй, хорошо.
Зато стирать без магических приспособлений я так и не научилась, и моя одежда после полосканий в лесных озерах, несмотря на все усилия, чище не становилась. Меня, впрочем, во время странствий это не слишком волновало — достаточно было осознания того, что я ее постирала.
А готовка?
Свои первые кулинарные опыты я до сих пор вспоминаю с содроганием. Ну да, я знала из книг, что добытую птицу нужно сначала ощипать и избавить от внутренностей, но книжных знаний было явно недостаточно, чтобы справиться с этой работой. К концу моих издевательств над птичьей тушкой и собственными нервами я вся взмокла и... покрылась перьями с головы до ног. Впору было саму себя ощипывать! Не говоря уж о том, что я не догадалась своевременно обзавестись солью. Мало того, я даже не сразу поняла, отчего мне так невкусно! Потом, конечно, я позаботилась о том, чтобы в запасе всегда были соль и немного круп, но аппетитным содержимое моего котелка можно было назвать только с голодухи.
И вот теперь я наблюдала за работой кухарки, как за священнодействием, и старалась быть очень внимательной, чтобы ничего не упустить.
Увы, я могла только смотреть и запоминать — доводить бедную кухарку до сердечного приступа своей незримой «помощью» в мои планы не входило.
Правда, вечером, когда слуги покинули дом, я все же пробралась на кухню, чтобы поэкспериментировать.
Ну что сказать? Новый опыт оказался... очень поучительным. Чистка овощей со стороны выглядела куда более простым делом. А когда я решила порезать то, что осталось после моих вдохновенных трудов, выяснилось, что я впервые в жизни держу в руке нож. Ну, по правде говоря, так оно и было: все же кухонный нож с охотничьим мало общего имеет, особенно когда приходится заниматься непривычной работой. Но собственная криворукость немало огорчила меня. В довершение ко всему я умудрилась порезать палец, и мне пришлось потратить некоторое время на залечивание болезненной ранки.
Словом, в библиотеку, где меня поджидал Райнер, я явилась с большим опозданием и в расстроенных чувствах.
Старик, услышав о моих злоключениях, расхохотался, и от его веселья моя глупая обида на собственную беспомощность куда-то улетучилась. На душе сразу стало легче. Что-то такое было в Видящем, отчего в его присутствии мелочи утрачивали свое значение, а на первый план выходило действительно важное. И если важного не случалось, то можно было просто помолчать вдвоем. И это тоже было общением.
И теперь меня удивляло, почему люди считают Райнера безумцем. Почему я сама при первой встрече шарахнулась от него?
— Деточка, — пояснил старик, — с этим как раз все ясно: я живу замкнуто, избегаю общения, а если все-таки выхожу к людям, то говорю странные вещи. Те, к кому относятся мои слова, как правило, понимают их, пусть и не сразу, а остальные считают их бредом сумасшедшего.
— И боятся?
— Боятся. Как всего странного и непонятного. Если человек безумен, кто знает, чего от него ждать? Несколько раз меня пытались обвинить в преступлениях, случившихся в округе, но правда выходила наружу... не без моей помощи. Однако слухи никогда не проходят бесследно, и репутация у меня препаршивая: то ли опасный безумец, то ли злой колдун. Впрочем, одно другому не мешает.
— Почему бы и нет? — Райнер снова усмехнулся. — Если я тоже от этого только выигрываю.
— То есть?
— Ты поймешь. Со временем поймешь.
— Надеюсь.
Пока что я ничего не понимала. Все эти слова интриговали, завораживали, как случается обычно при соприкосновении с тайной, но я не могла определить ни собственного отношения к этой тайне, ни то, какое отношение она имеет ко мне.
Из намеков Райнера напрашивался вывод, что речь идет именно о моей судьбе. Но верить я не спешила. Как там говорила Атейнара? Быть внимательной и слушаться знаков? Слушаться — не знаю, а вот прислушиваться я готова.
Но это только пообещать легко — мол, прислушаюсь. И даже поверить, что кое-какие знаки уже были и я их приняла. На самом же деле во мне боролись два противоположных чувства: с одной стороны, это воспринималось как интересная игра, и я, охваченная азартом, пыталась разглядеть знаки даже там, где их и быть не могло, с другой — вызывало протест, ибо быть частью чужой игры очень не хотелось.
И кто сказал, что судьба, искусственно созданная кем-то могущественным, — именно моя? И кто же он, этот кто-то, выплетающий мой путь?
По всему выходило — родня,особенно если принять во внимание намеки Видящего насчет крови. И из-за этого во мне рождалось недоверие к собственным незнакомым родственникам. Чего они добиваются? Если я им нужна, то зачем была выброшена и оставлена в одиночестве? Если не нужна, то для чего все эти игры? И мне больше, чем когда-либо, хотелось узнать, откуда я такая взялась.
Первые недели в доме Райнера оказались удивительно спокойными, прежде я и не знала такой жизни — мне не надо было никуда спешить, ни от кого прятаться, у меня не было никаких обязанностей. Я гуляла по городу, исследовала дом, избегая, впрочем, спускаться в обиталище духов, проводила много времени в саду.
С хозяином мы встречались за трапезой и вечерами в библиотеке, где я читала ему вслух. А иногда мы просто разговаривали там — как когда-то с Бьяртой, с той лишь разницей, что эти беседы были просто беседами, а не уроками, и я могла спрашивать обо всем, что приходило в голову, не опасаясь нарваться на холодный взгляд и сурово поджатые губы.
А вопросов у меня было множество. Иной раз сказанное Видящим оседало в моей голове и ждало своего часа, чтобы повернуться ко мне не замеченной прежде гранью. Вот тогда-то и рождались вопросы.
— Райнер, а вы...
— Ты. Мы же договорились.
И правда, Райнер настоял на этом уже на третий день моего пребывания в доме, но я все никак не могла привыкнуть.
— Райнер, ты говорил, что у меня в крови дар Арнастры... А разве такие дары могут передаваться с кровью?
— Дар Идьярда — нет. А вот плетельщики зачастую появляются в одних и тех же семьях, как правило, через одно-два поколения, и потомки могут отследить плетения, начатые предками. Другое дело, что боги никому не навязывают своего дара, и если наследник не захочет принять его, то дар так и остается спящим.
— Это хорошо, — кивнула я.
Меня это действительно устраивало — со своей судьбой разобраться бы, а уж в чужие лезть — и вовсе лишние хлопоты. Правда, тут имелся соблазн: возможно, раскрытый дар позволил бы мне понять, что от меня хотели неведомые предки. Впрочем, не факт, что именно они.
— А та, что предсказала тебе мое появление, была мне родней?
— Не могу сказать, — усмехнулся Райнер, — я не видел ее крови. Только твою.
Вот так. Загадка осталась загадкой. И даже никаких намеков.
— А второй мой дар, о котором ты упоминал, он откуда?
— Он не божественный, как я тебе уже говорил. Дар видеть незримое и существовать на грани, передающийся с кровью.
Прежде я полагала, что это не дар, а умение, которое взрастила во мне моя наставница. Правда, прощальная записка Бьярты посеяла некоторые сомнения. Чародейка ведь писала, что это умение доступно не каждому. Просто тогда я не придала значения ее словам — некогда мне было размышлять о непонятном, я была озабочена своим выживанием и одержима мечтой о грядущей свободе.
И вот я освободилась. Не сказать, чтобы окончательно, но границы моей клетки расширились до размеров целой страны. Не совсем то, о чем я мечтала. Но зато сейчас, когда я не бегу по этой стране загнанным зверем, у меня появилось время поразмыслить, и отдельные детали начали понемногу — очень медленно — складываться в картину.
Итак, есть девочка — без имени, без памяти о прошлом, без видимых связей с семьей. И есть люди, которых некая Плетельщица (Райнер же говорил — «она») втянула в построение судьбы этого ребенка: маг и алхимик Бьярта Солнум, потратившая на меня годы жизни (хотелось бы мне знать, чем ее так прижали); слуга Идьярда Райнер, который много лет ждал моего появления в этом доме. Наверняка имелись и другие, о которых я пока не знаю. Например, провидица Атейнара, давшая принцессе знать о предстоящем выборе. Но главное — была сама Плетельщица, заинтересованная в том, чтобы я оказалась в нужное время в нужном месте. Знать бы еще, когда и в каком. И зачем. И мне казалось, что ответы на эти вопросы стоит искать в моем прошлом, которого я не помнила.
Свои поиски я начала уже знакомым мне способом — копаясь в книгах. У Райнера в библиотеке нашлась книга «Аристократические роды Тауналя, их родовые знаки и общие сведения о происхождении и генеалогических связях» более раннего издания, чем то, что я листала во дворце. День за днем я шуршала страницами, вглядываясь в изображения родовых знаков, но — увы! — не находила ничего похожего на тот, что увидела однажды во сне. По всему выходило, что он не принадлежал ни одному из таунальских аристократических семейств. Значит, я не отсюда. И как тогда меня занесло в эту страну?
В конце концов я решилась обратиться к всезнающему Райнеру. Сон я подробно пересказывать не стала — слишком уж личным это было, — просто описала знак и спросила, кому бы он мог принадлежать.
Видящий мои надежды оправдал. Он не стал ничего говорить, просто поднялся с кресла и подвел меня к участку стены между двумя книжными шкафами, потом нажал на невидимый рычажок, и стена отъехала, открывая проход в небольшую комнату без окон.
Почувствовав мое удивление, Видящий рассмеялся:
— Ты могла бы увидеть эту комнату, если бы дала себе труд приглядеться.
Райнер не впервые беззлобно подтрунивал над моей «слепотой», которой, по его мнению, не должно было быть, и я не обижалась. Но на сей раз мое удивление — даже, скорее, смятение — было вызвано ассоциацией, слишком живым воспоминанием о совсем другой тайной библиотеке, в которую я однажды зашла без спроса, за что и поплатилась. Только у Видящего здесь хранились не колдовские гримуары, а совсем другая литература — книги тех стран, которых больше не было на карте нашего материка.
Проведя пальцами вдоль ряда корешков, хозяин вытянул с полки книгу, на обложке которой значилось: «Княжество Риатана, общественное устройство и землеописание». Я осторожно приняла из его рук массивный том, и мы вернулись к креслам.
Книгу я открывала не без трепета. Не читала — просто листала страницу за страницей. Искомое обнаружилось почти сразу — золотая волна и серебряная птица на голубом поле оказались знаком правящего рода...
— Райнер... — начала я внезапно осипшим голосом. — Райнер, это родовой знак моей семьи.
Хозяин приподнялся в кресле, напряженно вглядываясь в пространство, в нечто, видимое только ему одному... или не видимое, потому что он опустился — почти упал — обратно, вздохнул и покачал головой:
— Нет... Нет, не может быть. Ты ошибаешься.
— Почему?
— В княжеской семье Риатаны в последнем поколении не было девочек.
— Но... как же?! Я видела во сне — это было воспоминание. До сих пор я верила, что оно настоящее, — я всхлипнула, не в силах расстаться с ускользающей надеждой.
— Быть может, тебе привиделся не твой дом. Что если твои родители были дружны с княжеской семьей и просто гостили во дворце?
— Может быть, — кивнула я, — может быть...
Однако в глубине души я не принимала этого объяснения. Потому что во сне та маленькая девочка знала, что она у себя дома.
***
Здравствуй, Тень!
Знаешь, в последнее время мне стало неловко обращаться к тебе так — неправильно, что у тебя нет имени. Не только потому, что это несправедливо. Просто теперь все предметы и явления вокруг меня обретаю собственные имена. Жизнь стала более явной, осязаемой, настоящей. И люди настоящие — не чета тем бесцветным фигуркам во дворце, для которых я просто не существовала, как и они для меня.
Теперь всё другое. И качающаяся палуба под ногами — когда пытаешься удержать равновесие, чувствуешь себя на удивление живой, от твоей ловкости кое-что зависит. И соленый ветер, заставляющий дышать полной грудью. И моряки — грубоватые, но веселые, пахнущие потом, табаком и крепким ойолом. Они тоже живые.
Впрочем, теперь это уже позади — мы сошли на берег. Здесь тоже все оказалось ярким и живым. Не так многолюдно как в Гредраме, зато можно разглядеть отдельные лица. Оказывается, прежде мой взгляд скользил по поверхности, а теперь я научилась видеть, и мне стало гораздо интереснее жить.
Городов здесь, кроме побережья, почти нет — все больше поселки старателей и фермы.
На первое время мы с мужем сняли жилье у одной вдовы, и теперь Иан ищет работу. Вообще-то денег у нас достаточно для безбедной жизни в ближайшие несколько лет, можно и дом свой купить, и поселиться в нем, ни в чем не нуждаясь. Правда, серебро мы зря сюда везли, оно здесь не в цене, поскольку в Новых землях открыты богатейшие месторождения этого металла. В последние лет десять даже ограничили его ввоз в Старые земли (так здесь называют наш материк), чтобы оно и в королевствах не обесценилось. Но это не страшно, золота у нас тоже достаточно. Просто Иан заглядывает вперед и хочет сразу создать себе имя и репутацию. А потому он целыми днями пропадает где-то, а я стараюсь не скучать в его отсутствие.
Подружилась с нашей квартирной хозяйкой миерс Оланой. Миерс — так здесь обращаются к замужним женщинам и вдовам. Так что я теперь тоже миерс Ауста. Или миерс Нэлисса. Впрочем, хозяйка почти сразу начала обращаться ко мне просто по имени — потому что я «совсем молоденькая». Я и не возражаю. Миерс Олана знает множество историй и рассказывает их мне, пока готовит обед. Я пока не лезу к ней с помощью, но внимательно наблюдаю — мне не повредит научиться готовить, ведь когда-нибудь мы с Ианом обретем собственной жилье.
Еще миерс Олана учит меня простому рукоделию — плетению из нитей. Здесь этим в основном маленькие девочки занимаются, мастерят себе немудреные украшения, но вдова машет рукой — мол, пусть и не принято, но это приятнее, чем вязание, а что практического применения никакого, так это ерунда — для души ведь. Мне тоже нравится — когда пальцы осваиваются и начинают сплетать узлы сами по себе, мысли в голове текут гладко, спокойно и... правильно, что ли. И тревога из души улетучивается...
***
На сей раз «письмо» принцессы я восприняла куда более спокойно — как будто это в порядке вещей. Только после завтрака, вместо того чтобы отправиться гулять по городу или засесть в библиотеке, я, послонявшись некоторое время по дому, спустилась на кухню.
Честно признаться, меня несколько уязвило то, что изнеженная принцесса, не знавшая прежде труда, с энтузиазмом учится простым полезным вещам и не находит в этом ничего зазорного. Я, правда, тоже не находила. но... все равно ведь обидно, что не додумалась сама. Не век же я буду жить в доме Видящего, и кто знает, что мне может пригодиться.
Ведь что я умею, кроме как железяками махать? Ни-че-го! Умные разговоры вести? Тоже мне достижение! Шпионить? Несомненно, полезное искусство, только больно уж... грязное. В травах, конечно, разбираюсь, но лес не люблю, и особого удовольствия мне эта возня не доставляет. Хотя умение составить сбор от простуды, приготовить укрепляющий отвар или мазь для обработки ран и ушибов тоже можно отнести к полезным, однако нужно оно не слишком часто. И это, пожалуй, хорошо.
Зато стирать без магических приспособлений я так и не научилась, и моя одежда после полосканий в лесных озерах, несмотря на все усилия, чище не становилась. Меня, впрочем, во время странствий это не слишком волновало — достаточно было осознания того, что я ее постирала.
А готовка?
Свои первые кулинарные опыты я до сих пор вспоминаю с содроганием. Ну да, я знала из книг, что добытую птицу нужно сначала ощипать и избавить от внутренностей, но книжных знаний было явно недостаточно, чтобы справиться с этой работой. К концу моих издевательств над птичьей тушкой и собственными нервами я вся взмокла и... покрылась перьями с головы до ног. Впору было саму себя ощипывать! Не говоря уж о том, что я не догадалась своевременно обзавестись солью. Мало того, я даже не сразу поняла, отчего мне так невкусно! Потом, конечно, я позаботилась о том, чтобы в запасе всегда были соль и немного круп, но аппетитным содержимое моего котелка можно было назвать только с голодухи.
И вот теперь я наблюдала за работой кухарки, как за священнодействием, и старалась быть очень внимательной, чтобы ничего не упустить.
Увы, я могла только смотреть и запоминать — доводить бедную кухарку до сердечного приступа своей незримой «помощью» в мои планы не входило.
Правда, вечером, когда слуги покинули дом, я все же пробралась на кухню, чтобы поэкспериментировать.
Ну что сказать? Новый опыт оказался... очень поучительным. Чистка овощей со стороны выглядела куда более простым делом. А когда я решила порезать то, что осталось после моих вдохновенных трудов, выяснилось, что я впервые в жизни держу в руке нож. Ну, по правде говоря, так оно и было: все же кухонный нож с охотничьим мало общего имеет, особенно когда приходится заниматься непривычной работой. Но собственная криворукость немало огорчила меня. В довершение ко всему я умудрилась порезать палец, и мне пришлось потратить некоторое время на залечивание болезненной ранки.
Словом, в библиотеку, где меня поджидал Райнер, я явилась с большим опозданием и в расстроенных чувствах.
Старик, услышав о моих злоключениях, расхохотался, и от его веселья моя глупая обида на собственную беспомощность куда-то улетучилась. На душе сразу стало легче. Что-то такое было в Видящем, отчего в его присутствии мелочи утрачивали свое значение, а на первый план выходило действительно важное. И если важного не случалось, то можно было просто помолчать вдвоем. И это тоже было общением.
И теперь меня удивляло, почему люди считают Райнера безумцем. Почему я сама при первой встрече шарахнулась от него?
— Деточка, — пояснил старик, — с этим как раз все ясно: я живу замкнуто, избегаю общения, а если все-таки выхожу к людям, то говорю странные вещи. Те, к кому относятся мои слова, как правило, понимают их, пусть и не сразу, а остальные считают их бредом сумасшедшего.
— И боятся?
— Боятся. Как всего странного и непонятного. Если человек безумен, кто знает, чего от него ждать? Несколько раз меня пытались обвинить в преступлениях, случившихся в округе, но правда выходила наружу... не без моей помощи. Однако слухи никогда не проходят бесследно, и репутация у меня препаршивая: то ли опасный безумец, то ли злой колдун. Впрочем, одно другому не мешает.
