Эшфорд… Да, он мне понравился. Вопреки разуму.
Сильный. Решительный. Рискнувший собой ради меня. Его магнетизм, его опасная притягательность…
Я сжала кулаки, чувствуя, как дрожь охватывает все тело. Страх был сильнее всего. Сильнее благодарности. Сильнее этого странного, не вовремя вспыхнувшего влечения. Эшфорд вытащил меня из реки, чтобы однажды, возможно, отправить на костер.
И самое страшное было в том, что несколько минут назад, до роковых слов, я сама, всем своим существом, жаждала его прикосновения.
Глава 35
Эшфорд
Замок жандармерии встретил меня гулким эхом каменных стен и тяжелым воздухом, пропитанным пылью веков, потом стражников и холодным железом решеток. Воздух здесь всегда был спертым, словно впитывающим страх, отчаяние осужденных и решимость тех, кто вершил суд во имя добра. Или того, что они им считали.
Снова ее лицо перед глазами.
Теяна.
Имя эхом отозвалось где-то глубоко внутри, заставив сердце сжаться странным, непривычным спазмом. Я грубо отогнал образ, словно стряхивая паутину. Сейчас не время.
Сейчас нужна холодная голова инквизитора, а не смятение мужчины, едва не переступившего черту. Черту, отделяющую долг от... чего? Желания? Заблуждения?
Как далеко мы бы зашли, если бы ее вездесущая подружка не нарушила наше уединение?
Тогда я был ужасно зол на глупую блондинку, а сейчас, пожалуй, даже чувствовал благодарность.
Командор Брандт ждал меня в своем кабинете – мрачной каменной коробке с узкими бойницами вместо окон, заваленной кипами бумаг и пыльными картами. Он сидел за массивным дубовым столом, его фигура, некогда мощная, теперь казалась ссутулившейся под грузом лет и пережитого горя.
Лицо, изборожденное шрамами и морщинами, было непроницаемым. Но в его глазах, маленьких и пронзительных, как лед в глубоком колодце, горел знакомый огонь – огонь фанатичной убежденности, питаемый личной трагедией.
Я знал его историю, ходившую в узких кругах. Много лет назад молодую жену Виктора, красавицу Элинор, соблазнил и погубил проезжий колдун. Он превратил ее в свою игрушку, выкачал жизненные силы, оставив лишь иссохшую оболочку, умершую у Брандта на руках, не узнав супруга.
Не могу себе представить, что чувствовал командор в тот момент.
Он похоронил жену под старым дубом в своём имении за городом и с тех пор не подпускал к себе ни одну женщину.
Может старый хрыч и прав. Обычно все беды мужчин – от женщин.
Однако, без супруги жизнь командора окончательно сузилась исключительно до рабочих вопросов. Весь его мир, вся его ярость, вся жизнь свелась к одному – охоте на нечисть. Любой ценой. Любыми методами.
Колдуна того так и не поймали. И думаю, командор будет искать его до самой своей смерти.
Брандт был живым воплощением того, во что мог превратиться инквизитор, позволивший личной боли затмить разум.
— Блэкторн, – бросил он, не поднимая головы от какого-то донесения. Голос его был грубым, как скрип ржавых петель. - Садись. Есть новости.
Я опустился на жесткий стул напротив.
— Командор.
Он отложил перо, поднял на меня взгляд. В нем не было ни приветствия, ни тепла. Только деловитость и та самая ледяная ярость, приправленная тенью мрачного удовлетворения.
— Деревушка Шаври. Три лиги отсюда. Местный староста, не дурак, заподозрил неладное. Женщина одна, Марта, знахарка. Лечила травами. Ничего особенного, но... посетившие ее люди стали пропадать. Молодые парни. По одному. Без следов.
Его «ничего особенного» прозвучало как приговор. Для Брандта любое знахарство было лишь ширмой для тьмы.
— И? – спросил я, стараясь сохранять нейтральность, глотая комок возмущения.
— И сегодня на рассвете нашли. В ее хижине. При обыске.
Он протянул мне через стол маленький предмет, завернутый в черный бархат. Я развернул ткань. Дыхание перехватило.
На ладони лежал деревянный амулет. Круглый. Гладко отполированный. С резьбой – знакомой, зловещей. Переплетение линий. Почти точная копия того, что был на Ларсе.
— Богини! – Вырвалось у меня.
Сердце забилось чаще, смесь надежды и тревоги сжала горло. Зацепка! Наконец-то!
— Точно такой же, как тот, что ты принес с мельницы, да? – Брандт не спрашивал, он констатировал. Его глаза сверлили меня, ища малейшую тень сомнения.
— Да, командор. Очень похож. Тот же почерк. - Я осторожно положил амулет обратно на бархат, как будто он мог обжечь.
— Так я и думал. - Брандт достал из ящика стола массивный серебряный браслет щедро украшенный Кервальскими кристаллами – детектор магии.
Он был старым, потертым, но от него веяло немалой силой. Командор поднес браслет к амулету. Кристаллы на браслете вспыхнули тусклым светом.
Сомнений не осталось.
— Видишь? Та же пакость. Та же скверна превращения. Ведьма эта их делала. Или получала от кого-то. Неважно.
— Где она сейчас? Марта? – спросил, уже предчувствуя ответ.
— В камере. В подземелье. - Брандт махнул рукой в сторону каменных ступеней, ведущих вниз, в сырую тьму. - Допрашивали.
— И? – Я впился в него взглядом, пытаясь пробить броню его убеждений. - Она сказала что-нибудь? Кто ей дал амулеты? Кто ее научил? Где остальные?
Брандт усмехнулся, коротко и беззвучно.
— Она старая и упрямая. Бормочет что-то. Но ничего четкого не говорит. Ни имен, ни мест. Дознаватели говорят - время терять бессмысленно.
Холодная волна негодования захлестнула меня.
— Время терять? Командор, это же единственная зацепка! Единственный свидетель, который может привести нас к источнику! К тем, кто стоит за этими амулетами. К той самой «Лирeе». Мы должны...
— Мы должны поступить по Закону и очистить землю от скверны! – Брандт ударил кулаком по столу. Склянки с чернилами подпрыгнули. Его лицо исказилось гримасой ярости и боли. - Она виновна! Амулет – доказательство! Она связана с тем, что творится в лесу. С теми трупами. С превращениями. Каждое мгновение, что она дышит – она не заслужила. А в это время те, кого она амулетами заколдовывала – ходят где-то в чудовищном обличии.
— Командор, – я попытался вставить голос разума, понимая, что спорю с глухой стеной его фанатизма, но не в силах смириться. – Допрос квалифицированным специалистом может дать результат. Спешка...
— Спешка? – Виктор перебил меня, вскочив. Его тень, искаженная тусклым светом масляной лампы, заплясала на стене, как демон. – Ты знаешь, что такое дать нечисти время, Блэкторн? Ты помнишь уроки наставника? Или столичный комфорт тебя размягчил?
Упоминание наставника, Корнелиуса Вангра, старого инквизитора из столицы, прозвучало как удар хлыста. Память перенесла меня на десять лет назад, в холодный, продуваемый всеми ветрами двор цитадели Ордена.
Мне было шестнадцать. Молодой, идеалистичный, еще верящий, что мир можно изменить милосердием. А вокруг меня – запах дыма и горелого мяса.
Пламя лизало высокий столб, обвивая привязанную к нему фигуру. Женщина. Молодая. Почти девчонка. Ее крики, сначала пронзительные, молящие, превратились в хриплое, животное завывание. Я отвернулся, желудок сжался в тугой узел, подкатывала тошнота. Рука Вангра, тяжелая, как гиря, легла мне на плечо, заставив вздрогнуть.
— Смотри, Эшфорд, – его голос, низкий и безжалостный, как скрежет камней, пробивался сквозь треск пламени и предсмертные хрипы. – Смотри и запоминай. Это лицо истины.
— Это жестоко, наставник! – вырвалось у меня, голос сорвался. – Она ведь могла раскаяться! Или быть невиновной.
Вангр повернул ко мне свое лицо, изрезанное морщинами, как старая карта адских земель. Его глаза были пустыми.
— Невиновной? – Он фыркнул. – Она околдовала целую деревню. Заставила отца убить сына из-за коровы. Мать утопила новорожденного, повинуясь ее воле. А потом эта ведьма смеялась над их горем. У нечисти, Эшфорд, – духов, колдунов, ведьм, всех этих извергов, – нет сердца. В груди у них камень. Холодный и черный. Они не чувствуют боли, сострадания, любви. Они лишь мастерски притворяются. Чтобы посеять сомнения в наших сердцах. Чтобы мы задумались: «А вдруг?». Чтобы мы усомнились в своей правоте.
Вангр ткнул пальцем в сторону костра, где крики уже стихли, остался лишь ужасающий треск и чад.
— Знаешь, что происходит, когда даешь им шанс? Когда колеблешься? Она убила бы и инквизитора, и стражу, и сбежала бы при первой возможности. А потом нашла бы новую жертву. Новую деревню.
— Но не все же ведьмы такие могущественные и злые? – попытался я возразить, глотая ком в горле. – Помните, та бабка в Шалмере, которую сожгли на прошлой неделе, она просто лечила травами.
— Сила есть соблазн, а соблазн - росток зла. Росток зла, Эшфорд! – Вангр ударил кулаком в ладонь. – Маленький, безобидный росток. Дай ему время, дай плодородную почву страха и невежества – и он вырастет в огромное, ядовитое дерево, корнями уходящее в самую преисподнюю. С чем проще справиться? Вырвать сорняк или валить лес?
Он наклонился ко мне, его дыхание пахло дешевым табаком.
— А сколько невинных умрет, пока это дерево растет? Помнишь Кровавую Мартию из Блеквуда? Начала с обезболивающих зелий. Кончила тем, что вырезала полдеревни для ритуала. Или Безумного Йорка из Вейрона? Сумасшедший ученый, говорили. Безобидный. Ха! Пока он не оказался колдуном и не погрузил целый квартал в вечный сон, экспериментируя. Те люди так и не проснулись, парень.
Глаза Корнелиуса горели фанатичным огнем.
— Не давай росткам прорастать, Эшфорд. Выжигай их. Все. Без жалости. Без сомнений. Жалость к нечисти – предательство по отношению к тем, кого мы поклялись защищать.
Те слова, пропитанные дымом костров и отчаянием, навсегда врезались в мою душу. Годы службы, столкновения с настоящим ужасом, который творила нечисть – духи, вселяющиеся в детей, колдуны, высасывающие жизни целых семей для продления своей, ведьмы, что своими зельями рушили чужие судьбы – казалось, подтверждали правоту Вангра. Сомнения гасли, как искры под сапогом. Жестокость становилась необходимостью. Защитой. Но иногда в душе все же возникали сомнения.
Сейчас, перед Брандтом, я должен был быть тверд. Хотя бы внешне.
— Я помню уроки наставника, командор, – сказал я ровно, глядя ему прямо в глаза – Но даже Вангр учил, что информация – ключ к уничтожению корня зла, а не только его веток. Эта женщина...
— Это – не женщина, это – ведьма. Так вот. Эта ведьма умрет через час, – перебил Брандт с ледяной решимостью стоять на своем. – На центральной площади. Казнь будет публичной. Чтобы другие знали. Чтобы боялись. Чтобы нечисть поняла – в Эдернии ей не место.
Командор встал.
— Присутствие обязательно, Блэкторн. Засвидетельствуй торжество правосудия.
Этот человек не оставлял мне другого пути. Я был здесь гостем, его подчиненным в рамках этого расследования. Приказ был отдан.
Я кивнул, скрывая кипящее внутри возмущение и горечь. Это было не правосудие. Это была месть. Слепая и беспощадная. Месть человека, который сам стал пленником своей боли.
И благодаря его упертости сейчас мы потеряем единственную нить.
— Как прикажете, командор, – произнес я, вставая.
Брандт повернулся к окну-бойнице, его спина была напряжена, как тетива лука, натянутого до предела. – Займись другими делами, Блэкторн. А сейчас я ожидаю видеть тебя на площади.
Он не повернулся. Разговор был окончен.
Я вышел из кабинета.
Проклятый старикан! Сейчас его эмоции просто на корню зарубили все расследование.
Я остался один в мрачном коридоре, разрываясь между приказом присутствовать на казни, и профессиональным долгом заняться делом - отправиться на поиски творцов проклятых амулетов.
«Выжигай их. Все. Без жалости. Без сомнений».
Голос Вангра звучал в памяти, как набат.
Но другой голос, тихий и настойчивый, шептал: «А если это ошибка?»
Сжал кулаки. Неужели нельзя было на первое место поставить расследование? Была ли опасность от этой деревенской ведьмы такой реальной, что необходимо казнить сразу?
Я зашагал по холодным каменным коридорам замка. Мне нужно было на площадь. Стать свидетелем «торжества правосудия».
Глава 36
Теяна
Прошло две недели. Четырнадцать дней, прожитых в тисках страха и странной, гнетущей пустоты. Я избегала города, зарывшись в свои травы, в заботы о крохотном огороде, и сбор дикоросов в глухих, знакомых только мне уголках леса. Но запасы еды подошли к концу. Город звал необходимостью.
Дорога в Эдернию казалась длиннее обычного. Солнце палило немилосердно, пыль въедалась в кожу, смешиваясь с потом. Корзина за спиной, туго набитая пучками зверобоя, чабреца, душицы, мешочками сушеных ягод, оттягивала плечи.
Шла, уткнувшись взглядом в пыльные туфли, стараясь не думать о серых глазах и жесткой линии подбородка. Мысль о возможной встрече с Эшфордом в городе заставляла сердце бешено колотиться толи от предвкушения, толи от паники.
Город встретил меня привычным гомоном и суетой рыночного дня. Воздух был густым, как похлебка, и звонким от криков торговцев, мычания скота, скрипа телег и смешавшихся запахов. Протиснулась к своему привычному месту и разложила нехитрый товар на чистой холстине. Аромат моих трав – горьковатый, лекарственный – пытался пробиться сквозь городскую вонь.
Торговля шла вяло. Я автоматически отвечала на вопросы, отсчитывала монеты, увязывала покупки, но мысли были далеко. Пока вдруг нарастающий гул не заглушил рыночный шум. Люди стали покидать лотки, сбиваться в кучки, что-то оживленно обсуждая, лица у многих были возбужденные, любопытные. Поток людей потянулся к главной площади, что раскинулась перед каменной громадой ратуши.
Любопытство, сильнее осторожности, заставило меня последовать за ними, прижимая к себе почти пустую корзину. Площадь была запружена народом. Возле высокого деревянного столба, вбитого в каменные плиты, собралась особенно плотная толпа.
И тогда я увидела это.
К столбу была привязана женщина. Средних лет, в грязной, порванной холщовой рубахе до колен. Ее русые, спутанные волосы падали на лицо, но я разглядела синяк, темно-лиловый и опухший, на скуле. Руки были грубо стянуты за спиной веревкой, впивавшейся в кожу.
Она стояла, слегка пошатываясь, но не опустив головы. Не плакала. Не молила. Ее глаза метались по толпе, и в них не было страха. Была ярость. Горячая, животная ярость. И… сила. Та самая, знакомая мне до мурашек, глубокая, магическая сила, которая вибрировала в воздухе вокруг нее, как жар от раскаленной печи. Моя собственная кровь отозвалась тихим, тревожным гулом.
Она ведьма.
На небольшом деревянном помосте рядом, облаченный в черный, строгий камзол, стоял местный судья – толстый, краснолицый мужчина с важным видом. Он зачитывал что-то с пергамента, размахивая рукой. Слова долетали обрывками: «…в отношениях с нечистой силой… превращение людей в монстров… порча скота… наведение колдовства на честных граждан… приговорена к очищению огнем… во искупление грехов…»
Жалость – острая, как нож, – сжала мне горло. Не к ведьме-преступнице. К человеку, к женщине, привязанной к столбу, обреченной на мучительную смерть. К сестре по крови, по дару, который стал ее проклятием. Страх за себя смешивался с ужасом за нее. Я чувствовала, как холодеют пальцы, сжимающие прутья корзины.
