«А могла бы здесь быть я?» - Проскользнула в голове мысль.
— Ну, как тебе местное развлечение? - Голос прозвучал прямо за моим ухом, низкий, узнаваемый.
Вздрогнула так сильно, что чуть не выронила корзину. Обернулась.
Эшфорд.
Стоял вполоборота ко мне, наблюдая за сценой у столба. Его лицо было бесстрастной маской инквизитора – холодной, сосредоточенной, без тени сомнения или жалости. Он был в своем черном камзоле, безупречно чистом. На груди, над сердцем, тускло поблескивала та самая брошь. Знак, по которому я бы сразу его распознала и никогда бы не подошла на расстояние столь близкое.
Почему же он его не носил раньше? Это такой хитрый ход? Инквизитор выглядел отстраненным, как будто наблюдал не за подготовкой к казни, а за рядовой хозяйственной процедурой.
Я скривилась, не в силах скрыть отвращения к происходящему.
— Не нравится? – Мужчина перевел на меня свой взгляд. Серые глаза были бездонными, непроницаемыми. - Мне тоже не нравится смотреть на насилие и убийства, но моя профессия не позволяет улизнуть с казни. Долг.
Он сделал паузу, его взгляд скользнул обратно к привязанной женщине.
— К тому же это не просто преступник, Тея. Ведьмы – зло. Чистое, неразбавленное. Вспомни пастуха? Или сына кузнеца? Их превращение – дело рук именно таких.
Инквизитор кивнул в сторону столба.
— Ее рук. Рук ее сестер по ремеслу.
— Ты так уверен, что это именно она виновата? - спросила я едко. - Или ей помогли признаться палачи?
— У нее нашли проклятый амулет, - ответил Эшфорд.
В этот момент на помост в белоснежном одеянии дать последний шанс покаяться перед Богинями, вышел отец Тюмпай. Самый проспиртованный священник Эдернии, который в обыкновенном своем состоянии двух слов связать не мог.
Все мое внимание было приковано к этой женщине и все же надо было что-то ответить. Инквизитор ждал.
— Не все амулеты – зло! Есть защитные! - парировала я.
А еще в моей голове промелькнула мысль, что во время того ритуала на реке вода унесла опасный амулет и могла его выкинуть, где угодно. Кто угодно мог его подобрать.
Сжала ручку корзины так, что пальцы побелели. Внутри все кипело – и страх, и гнев, и та самая жгучая жалость. Я видела силу в той женщине, да. Видела ярость. Но видела и боль, и унижение. Видела человека, пусть и наделенного страшным даром, пусть и виновного. Не монстра.
— Не все зло. Но этот амулет проверил глава местной инквизиции. Он действительно заряжен на превращение. Однако, рано радоваться. Судя по всему, эта ведьма работала не одна. Она так и не призналась, кто из них главный. Пока подельники не пойманы, ты в своей хижине как жирный пушистый заяц перед носом голодного волка. - Сказал Эшфорд.
«Дитя мое», - заскрипел голосом отец Тюмпай, - «остаешься ли ты верна своим черным богам? Или признаешь власть двух богинь? Ветны Светлой, что дарует жизнь всему на земле и Дармидии, нашей последней подруги, что ведет нашу душу на небо».
«Оставь себе своих богинь. Я в них не верю», - без особого интереса вздохнула осужденная.
По толпе прокатился ропот осуждения. Как можно? Теперь ей закрыта дорога на небо навсегда.
«В пустоте небытия растворится душа твоя, - сказал священник. После чего все же милосердно из чаши надпил вина и благословляющее плюнул ведьме в лоб. Несколько бордовых капель прокатилось по униженному лицу.
Процедура эта и мне не нравилась. В дни молельные в Эдернию я старалась не заходить.
— Не обманывайся ее видом, – продолжил Блэкторн, его голос звучал назидательно, как на уроке. – Ведьма ничего не чувствует. Ни боли, ни страха, ни жалости. У них нет сердца. Вместо него – камень. Этот жалкий вид - это лишь маска. Представление. Чтобы разжалобить палачей, толпу. Чтобы выиграть время. А потом…
Он наклонился чуть ближе, понизив голос до доверительного, но леденящего шепота.
— А потом убить здесь всех. Превратить хоть взрослых, хоть детей в тех самых чудовищ.
Его взгляд метнулся к краю толпы, где стояла женщина с двумя малышами, испуганно жавшимися к ее юбке.
— Жаль вон их. Им бы не видеть такого. Зачем вообще мать их притащила сюда?
Cлова инквизитора, такие уверенные, такие бесчеловечные, обожгли сильнее огня.
— Даже комар, которого ты прихлопнул, что-то чувствовал в последний миг, – вырвалось у меня, голос дрогнул, но не сломался. – Страх. Боль. Желание жить. Ты думаешь, она… она не чувствует?
Я не посмотрела на него, уставившись на женщину у столба.
Глава 37
Теяна
Ведьма подняла голову, плюнула в след священнику, что на нее плюнул. Ее губы шевелились, беззвучно что-то выкрикивая. В глазах горел тот самый огонь – ненависти, отчаяния, но и жизни. Огромной, неукротимой жизни, которую вот-вот погасят.
Эшфорд вздохнул.
— Разве ты не понимаешь, Тея? – в его голосе впервые прозвучало раздражение, нетерпение. – Мы ведем войну. Невидимую, но оттого не менее жестокую. Они – он резко кивнул в сторону столба, – нападают. Подкрадываются ночью. Калечат души и тела невинных. Превращают крестьян в чудовищ, как пастуха или сына кузнеца. Разве ты забыла, во что превратили того парня? Во что он мог превратить тебя или твою подружку?
Взгляд инквизитора впился в меня, требуя ответа, подтверждения его правоты.
— А мы? Мы лишь отбиваемся. Ловим их. Обезвреживаем. Пресекаем зло. Что ты предлагаешь? Сдаться? Поднять лапки вверх? Пустить их в свои дома, к своим очагам? Чтобы они творили здесь, что хотят?
— Но вот так? – прошептала я, чувствуя, как подступают слезы – слезы ярости и беспомощности. – Так жестоко? Сжечь заживо? Это варварство!
Я вспомнила запах гари, который всегда витал над городом после «очищений». Вспомнила крики. Никогда не видела самой казни, но слышала. Этого было достаточно.
— Жестоко? – Эшфорд усмехнулся, коротко и беззвучно. – А что они делают, Тея? Разве не жестоко то, что они творят? Ты же сама видела, во что превратила ведьма пастуха! Он был почти зверем! Он мог убить. И убил бы, если бы его не остановили.
Голос мужчины стал жестче, холоднее.
— Огонь – единственное, что их останавливает. Очищает. Это не жестокость. Это необходимость. Суровая, но справедливая. Как ампутация гниющей конечности, чтобы спасти все тело.
Толпа загудела сильнее. К столбу подошли люди с факелами. Ведьма замерла, ее глаза расширились. Я увидела, как по ее грязной щеке скатилась слеза. Одна. Потом вторая. Не театр. Не маска. Страх. Настоящий, животный страх смерти. И боль от веревок, от побоев.
Кажется ее губы шепнули «стойте, не надо», но ее голос потонул в реве толпы.
— А среди людей что, убийц нет? – спросила я тихо, но четко, поворачиваясь к нему наконец. Мои глаза встретились с его серыми безднами. – Людей, которые режут, насилуют, грабят? Их тоже сжигают?
Эшфорд нахмурился.
— Это уже не моя проблема, Тея. Ведьмы – вне закона человеческого и божественного. Они – порча на теле мира. Их уничтожают. А убийцы, насильники, воры… это дело жандармов и светского суда.
Мои слова до него не дошли.
— Сравнивать их нельзя, - уверенно сказал мужчина.
— Но ведь люди тоже не идеальны, – настаивала я, чувствуя, как гнев придает сил и не понимая сама, зачем я все продолжаю с ним спорить. – Они тоже творят зло. Иногда страшнее, чем…
Я чуть не сказала «чем мы», но поправилась.
— …чем то, в чем обвиняют ведьм. Почему к ним один подход, а к ведьмам – другой? Почему для ведьм нет суда, только костер?
— Потому что их зло – иного порядка! – его голос зазвенел, как сталь. В глазах вспыхнул знакомый холодный огонь. – Потому что они продали душу! Потому что они не люди! Они – слуги тьмы, порождения хаоса! Их нельзя судить, как людей. Их можно только уничтожить.
Эшфорд сделал шаг ко мне.
— Твоя наивность опасна, Тея. Она ослепляет тебя. Ты видишь слезу и не видишь кинжала за пазухой. Видишь синяк и не видишь десятков жизней, которые она сломала своими чарами.
На помосте судья закончил чтение. Он махнул рукой. Люди с факелами шагнули к вязанке хвороста и соломы, сложенной у подножия столба. Толпа затихла, затаив дыхание. Наступила зловещая тишина, нарушаемая только треском факелов. Ее глаза, полные ужаса, метались по толпе, ища спасения, которого не было.
Я тоже мучилась, потому что не могла ей ничем помочь. Но что мои страдания в сравнении с тем, что она испытает? Слезы собрались в глазах. Я постаралась их смогнуть.
— Смотри, – прошептал Эшфорд, его голос был жестким, как приказ. – Смотри и запомни. Вот цена их зла. И цена нашей победы.
Я не смогла. Не смогла смотреть. Отшатнулась, как от удара. Не от него, а от всей этой сцены – от его слов, от его ледяной убежденности, от предстоящего ужаса.
— Нет, – выдохнула. – Я не стану.
Повернулась и почти побежала, расталкивая толпу, не обращая внимания на ворчание и толчки. Корзина билась о бедра. Запахи рынка – хлеба, фруктов, кожи – смешались с запахом дыма, который уже начал подниматься от подожженного хвороста. Пахло смертью.
Я бежала, не видя дороги, пока не вырвалась за пределы площади, в узкую, темную улочку, где пахло помоями. Прислонилась к холодной каменной стене, закрыв лицо руками. Дрожь пробегала по всему телу.
Не только от страха. От глубины пропасти, которая открылась между мной и Эшфордом. Он был по ту сторону костра. С палачами. С судьями. С теми, кто видел в моей сестре по крови только монстра, подлежащего уничтожению. Но я ведь и сама догадывалась. Потому и пряталась от него все эти дни.
Мир Блэкторна был черно-белым: Добро и Зло, Инквизитор и Ведьма, Жизнь и Смерть. В моем мире были оттенки. Была боль. Была сила, которую можно было использовать по-разному. Была жалость. И любовь к жизни – как к своей, так и к чужой.
Его слова «они не чувствуют» звенели в ушах. Я чувствовала. Чувствовала всё – и боль той женщины, и страх, и его холодную жестокость, и свое собственное бессилие. И этот разрыв, эту рану, которая только что открылась между нами, и казалась глубже и страшнее любой пропасти.
То, что было между нами на берегу реки – то притяжение, та искра – казалось теперь далеким, наивным сном. Нас разделял не просто костер. Нас разделяла сама суть нашего существования, наше понимание мира.
Он охотник. Я – дичь.
И никакие поцелуи, никакое спасение из воды не могли изменить этой простой, ужасной истины.
За моей спиной, со стороны площади, донесся первый, душераздирающий вопль. Потом еще. И еще. Крики толпы слились в единый гул. Запах гари стал гуще, насыщенней.
Оттолкнулась от стены и пошла прочь. Быстро. Не оглядываясь. Унося с собой тяжелый груз страха и одиночества. Город, еще недавно шумный и живой, теперь казался чужим и враждебным. Как и весь мир, в котором инквизитор Эшфорд вершил свой «порядок».
Глава 38
Эшфорд
Я шагал по знакомому коридору, плиты под сапогами отдавались глухим эхом, сливавшимся с отдаленным гомоном из кабинетов и камер. Замок жандармерии. Каменные стены впитали столетия пота, страха и формальности. Воздух здесь был вечно спертым, тяжелым, как мокрая шерсть.
После недавнего «торжества правосудия» на площади во рту оставался привкус пепла и горечи. Крик той ведьмы, тот последний, душераздирающий вопль, когда пламя пожирало ее тело, все еще звенел в ушах.
И слова Теи, острые, как бритва: «А среди людей что, убийц нет?».
Я отмахнулся от них тогда.
Дело жандармов. Не мое.
Порядок должен быть.
Вместо протоколов и улик в голове упрямо крутился образ: рыжие волосы, зеленые глаза, полные вызова и чего-то еще, когда наши губы соприкоснулись.
«Концентрация, Блэкторн», – яростно приказал я себе, сжимая кулак.
Она травница. Интересный случай. Не более того. Но память услужливо подкинула ее холодный взгляд в ту последнюю встречу.
Когда успела обидеться?
Еще недавно казалось мы в двух дюймах друг от друга. А после той казни она значительно отдалилась. Словно чужие.
Неужто она так сильно сочувствует ведьмам? Это неправильно.
Даже опасно.
Едва я переступил порог просторной залы, где ожидали своей очереди местные пострадавшие, моё внимание привлекла сцена у стола дежурного. Пожилая женщина, в простом, но опрятном платье, с лицом, искажённым горем и бессильной яростью, цеплялась за рукав жандарма.
— Пожалуйста! – ее голос дрожал, срываясь на шёпот, но был слышен через весь зал. – Моя Саяна… Она же никому зла не сделала. Работала, улыбалась… Кто мог? Кто?! Вы обязаны найти! Обязаны!
— Мадам Фарида, успокойтесь, прошу вас. Дело ведётся. Протоколы составлены. - Жандарм, упитанный мужчина лет сорока с пяти с вечно усталым выражением лица, пытался аккуратно освободить рукав.
— Протоколы! – женщина всхлипнула, её пальцы впились в ткань мундира. – А убийца гуляет где-то! Следующий раз кого он…- Она не договорила, её тело содрогнулось от рыдания. – Моя доченька всего двадцать лет прожила. Двадцать!
«Дело жандармов», – пронеслась в голове моя собственная фраза.
И вот они, жандармы. Ведут. Составляют протоколы. Пока эта мать рыдает у них на пороге. Всплыл образ Теи с её колким вопросом. Она была права. Зло многолико. И не всегда имеет вид нечисти.
Должен ли я ее слушать? И лезть в эти дела?
Как никто другой я знаю, как женщины умеют манипулировать. Сегодня она попросит лезть в дела жандармов, завтра…
А хотел бы я видеть ее завтра? А посмотрит ли она на меня завтра?
Мужчина безвольный, который следует только одним инструкциям… разве я таким хотел быть. Можно было бы хотя бы ради собственного спокойствия убедиться, что в этих делах об убийствах точно нет магического следа.
Глядишь и эти глаза, что теперь почему-то меня буровят, сниться не будут.
— Мадам Фарида, жандармерия занимается Вашим делом, - сказал жандарм.
— А вот этот в черненьком? Он выглядит свободным.
— Он вообще инквизитор, - скучающим тоном ответил дежурный. – И вообще Вам надо набраться терпения, а не ходить сюда каждый день. Думаете за день такие дела решаются?
Ну, будет думать о ерунде? Когда я в последний раз ел?
***
— Пиво? – Спросил кабатчик.
— Видимо, в другой жизни, - ответил я безрадостно.
В кабачке у Тенса (фамилию забыл, даст богиня и не понадобится) всегда было много народу. Пьяные красные лица ближе к ночи сейчас выглядели такими приличными. Обыкновенно здесь неплохо кормят. Я заказал яичницу.
Пока на сковороде шкворчала еда, молодой поваренок нет-нет да умудрялся флиртовать сразу с двумя подавальщицами. Третья же настырная чернявая с пышными формами осадила меня так, словно я был предписан ей свыше.
— Я заказ уже сделал, душечка.
— А что Вы так мало кушаете? Возьмите еще кружечку, - расплылась в улыбке красотка.
В целом они все тут заточены под «возьмите кружечку».
— Матушка говорила, инквизиторы недавно сожгли ух какую злобную ведьму, - продолжила она.
А я-то пытался забыть об этом!
— Так и хочется наградить кого-то из инквизиторов, - прижавшись ко мне бедром, шепнула подавальщица.
— Ну, так скидку мне выбей, - сказал я.
Девушка недовольно скуксила лицо.
А вообще от чего-то представилось – ей тоже лет двадцать. Вот будет бежать такая позитивная в прошлом девица, руками за шею хватаясь, сбивая ветки в каком-нибудь лесу. Лицо это большегубое как-то само в Теяну развоплотилось.
