«Извини, говядины у меня нет», – развёл я руками.
Насупившись, Лёлик пробубнил: «Ла-адно, так уж и быть, щас шугну их – и то будет потеха». После чего он с важным видом скрылся за кустами. А спустя несколько мгновений с поляны, подготовленной для неприглядного ритуала, донеслись оглушительные крики и по девчачьему-звонкий визг. А ещё через миг, словно стадо загоняемых волками лосей, проламываясь сквозь кусты, на меня выскочили испуганные всклокоченные мальчишки. Оттолкнув меня с дороги и больше не уделив и толки внимания, они бросились наутёк.
Да уж, если они простого чёрта так испугались, – подумал я, – что б с ними сталось, увидь они настоящего демона? Хотя куда там… Или вон тех же бесов, что ошивались окрест? Рассудка лишись бы, не меньше, кудесники доморощенные.
Обойдя заросли, я увидел следующую картину: Лёлик сидел на земле, деловито копошась в сумках и рюкзаках, в спешке забытых подростками, и увлечённо чавкал, раздобыв по случаю шоколадный батончик. Он был в своём исконном облике, потому я имел возможность оценить то, что он и впрямь внушительно раздобрел. Некогда облезлая кисточка на хвосте отросла и распушилась, хоть в краску макай, чёрная жёсткая шерсть на круглых боках лоснилась как шёлк. Нашёл своё место в жизни, – вздохнул я, даже немного завидуя.
Возле ствола хиленькой берёзки испуганно жалась трёхцветная кошка, совсем ещё котёнок, ощерившись и шипя, но чертёнок не обращал на неё никакого внимания.
«Не говядина, но хоть кое-что», – шурша упаковкой чипсов и громко хрустя, озвучил нечистый свой вердикт.
Я подошёл к кошке: по всему было видно, что животное домашнее, раз не додумалась удрать или хоть на дерево взобраться. Словно прочтя мои мысли, кошка тотчас сиганула на ствол, с энтузиазмом устремившись наверх и планируя в скором времени достичь небывалых высот, но я перехватил пушистое тельце в стремленье к заоблачному, аккуратно оторвав от коры маленькие коготки. Некоторое время поизвивавшись в моих руках как пиявка, кошка-таки угомонилась. Я осторожно прижал её к груди и погладил.
Продолжая набивать рот чужой дармовой снедью, чертёнок заметил: «Коли притащишь в дом животину – от хозяина поди ж та огребёшь».
«Это тебе он – хозяин», – вдумчиво заметил я. Спорить чертёнок не стал. Хотя, какой он чертёнок? Уже полноценный здоровый чёрт, не меньше!
Выпотрошив сумки и выудив из них все, что только можно было употребить в пищу, чертёнок был готов возвращаться в родные пенаты, напоследок залихватски закинув пустую банку из под энергетика в кусты. Ещё и чужие наушники прикарманил. Вот на кой они ему? Ну да пусть. В целом, нашей спонтанной вылазкой Лёля был вполне удовлетворён. Захватив с собой и наше пятнисто-когтистое приобретенье, мы направились домой: кошка, она ведь лишней в хозяйстве не бывает, – с надеждой рассудил я.
Глава 66. Кто-то другой
Неслышно на цыпочках подкрался ребячески беспечный летний вечер, заслонив пыльному дню глаза своими тёплыми ладошками. Я возвратил Лёлика домой, оставив с ним заодно и кошечку, которую мы под оханья Сени покормили курицей, размораживавшейся на ужин. После чего я вновь отправился, размеренно переставляя ноги, в свои бессмысленные скитанья по дворам и подворотням, выработав стойкую привычку такого рода.
Разглядывая броские афиши с жирно выведенными на них фамилиями я вдруг невзначай подумал, что с моими-то способностями, я мог бы.. ну то есть гипотетически осилил бы роль новоиспечённого гения, смело обгоняющего время; кумира, приковывающего восторженные и завистливые взоры; пророка, панибратски беседующего со всеми мыслимыми богами; да при таком раскладе дел, что греха таить, я и сам сошёл бы за бога, которые в древности, если верить историко-культурному наследию, нередко избирали для своего нисхождения земную твердь, но.. вместо этого, кем же я был? Наивным донельзя ребёнком, таскающим в дом уличных котов. Ах, если б только их!
Столько за зряшных стараний, а армия вопросов как в насмешку ехидно множилась, разворачивая новые гарнизоны то тут, то там. Похоже, мой отлаженный метод впервые дал сбой. Увы, я не располагал фильтрами нужного качества в своём обветшавшем арсенале, что существенно осложняло исследовательский процесс. Потому все мои эксперименты постоянно оканчивались неудачей. Как же мне вскрыть эту тонкую с виду жесть, разгадать механизм заповедной шкатулки? Да без ключа…
Моя энциклопедическая осведомлённость незаметно переросла меня самого. И это навевало тоску. Я, однако, ещё помнил то зыбкое ощущение – словно владеешь всем и ничем, всё равно что черпаешь ладонями растушёванный свет зимнего солнца. Таковы были наличествующие у меня познания о мире. Но вот солнце закатилось за горизонт, и теперь, насколько хватало глаз, вдаль и вширь простиралась сплошь неуютная, зато бескрайняя степь.
…
Покинув окраину и её дворы, я степенно прогуливался вдоль пёстрых витрин, которыми с обеих сторон был густо усажен проспект, не допуская в мерцающей череде и малейшего пробела. Отчего-то я всерьёз раздумывал о собственной смерти: наверное, именно такой она и должна была быть. Моя самая плотная из оболочек не обладала биологически отмеренным ей сроком годности. Она способна была менять характеристики и формы, плавно переходя в различные состояния. А, следовательно, я не мог умереть никак иначе. Ведь что такое смерть? – вдумчиво спросил я себя самого. – Это, в первую очередь, перемена состояния. И вот я – кто-то другой. Где-то ещё.
Я грустно усмехнулся своему отражению, размеренно плывущему в зеркальном озере, подсвеченном неоном. Вечер, тем временем, всё больше сгущал краски доводя их до вязких тёмных тонов, что мутноватыми подтёками стекали с карнизов и расползались в переулках тягучей гуашью, пачкая стены и заполняя выбоины дороги синими тенями. Люди, утомившись от злободневных забот, вяло разглядывали кричащие вывески, или сидели за маленькими столиками в переполненных кафе.
Я уже порядком пообвыкся с их взглядами, цепляющими меня, точно загнутые рыболовецкие крючки, но тотчас беспомощно соскальзывающими. Моя защита, моя броня, неприступно гладкая чешуя морока не дозволяла чужому любопытству выпотрошить мне нутро, вывернув потрохами наружу. А ведь люди это любили, не меньше меня самого: беззастенчиво препарировать других. Сам же я теперь редко обращал внимание на прохожих, скользя взглядом исключительно по макушкам. Всё ж таки рост мой никто не отменял и не умалял.
Не знаю, почему, я вдруг застыл у очередного призывно переливающегося в электрическом свете стекла. Из-за него на меня немигающим взглядом смотрел манекен. Абсолютно белый, высокий и неестественно тонкий, во весь рост завёрнутый, будто в саван, в чёрную ткань, что скрывала его искусственное тело, оставляя на виду лишь самые кончики пальцев рук и ног. Материя свободными волнами спадала с плеч человекообразной куклы, перемежаясь слой за слоем на серебристых прищепках, и обволакивала фигуру так, что невозможно было сказать, какого пола это мистическое существо. Из всех черт на меловом лице манекена были представлены, и то весьма схематично, одни только глаза – точнее, того меньше – их контур – ни носа, ни губ, ни каких-либо прочих деталей прорисовано не было. Жутковатый минимализм. Наблюдай и молчи.
Пару минут я, будто зачарованный, смотрел в глянцевую поверхность пластиковых глаз, видя, как сливаются на тонкой границе стекла наши отражения. И на какой-то миг мне почудилось, что это я сам стою в витрине, а толпы проходящих мимо зевак лениво рассматривают мой неживой заострённый профиль: кто с безразличием, кто с любопытством, кто просто скользя блуждающим взором по усыпанным мишурой прилавкам. От неприятной до боли аналогии я вздрогнул и испуганно зажмурился.
Манекен, тем временем, надменно возвышался над перекатывающимся людским морем, озаряемый светом софитов, будто сознавая собственное превосходство и непревзойдённую синтетическую грацию в сравнении с ними, мягкими и неуклюжими конгломератами плоти, этой нелепой совокупностью костей, мышц и жидкостей. Зато у людей были лица, а у изящно выполненной куклы… – с какой-то непонятной тоской подумал я. – Только глаза, за которыми носилось бы эфемерным вихрем эхо полиуретановой души, располагай она ей. Какое всё-таки издевательское подобие! Неужели и я.. такая же точно.. кукла? – мелькнуло в уме с содроганием. – Манекен, совершенный в пропорциях, безупречный в деталях.
«Кукла с человеческим лицо-ом», – не упустив момент, напел доппельгангер, и расхохотался. Его беспечность прям-таки подкупала: я уже почти что завидовал. Отведя взор, я отошёл от сверкающего отражённым светом стекла, что превратилось вдруг в беспощадное насмешливое зеркало.
Пройдя ещё пару кварталов в глубокой задумчивости и покинув многолюдные центральные улицы, я резко замер в одной из подворотен, напротив змеящейся по стене трещины. Я не сразу понял, что именно остановило меня. Чувство: острое, пронзительное, такое, будто мне исподтишка по самую рукоятку вонзили нож в спину, да так, что я и вскрикнуть не успел, недоумённо созерцая прошившее меня насквозь лезвие. Бурым пятном поток раскалённой лавы, медленно ширясь, расползался от центра груди по всем закуткам, рождая в теле лихорадочную дрожь и выпуская тонкие вьюнообразные побеги. Образы в сознании вслепую сталкивались, линейность времени искривлялась, так, что я уже перестал различать, в каком именно «сейчас» нахожусь, и на каком перекрёстке мультиверсума блуждаю. Я не мог прекратить «это». «Оно» не поддавалось: система моей внутренней защиты поломки не распознавала в упор. Всё нутро тем временем полыхало, будто бы выгорая изнутри: содержимое жадно пожирала огненная геенна. Ощущения были.. хмм.. многогранными. Но приятными они не были точно. Цвета становились звуками, звуки – формами, формы, выворачиваясь на изнанку, превращались в чувства. И, в конце концов, финальным аккордом бешеного кордебалета меня накрыла жажда – шероховатая, с отточенными режущими краями, сухая, раздирающая. Невыносимая. Будто с остервенением жуёшь стекло, набив им всю свою бедную внутренность до отказа, ей богу.
Я, пошатнувшись, прислонился спиной к стене, усилием воли акцентируя взор на выщербленном кирпиче, и тихо сполз на землю. После чего замер, расслабленно вывернув кисти и бессмысленно уставившись на облезлый фасад. Я в конце концов понял, что произошло. Моя хвалёная батарейка.. села.
«Ничто не вечно под луной», – хмыкнул двойник с некоторой загадочностью. Его я в принципе мог и не слушать. Но он был отнюдь не единственной моей проблемой. Я сместил фокус зрения в область Нави. Тёмные с хищной зоркостью не сводили с меня глаз, бродя покамест поодаль, подобно шакалам. Ну, надо сказать, и Светлые с неослабным вниманием наблюдали за моей персоной, доставившей им столько ненужных хлопот. Я представлял собой инородную клетку в слаженном организме их холеного мира или даже вирус, а, следовательно, опасность для местной сбалансированной экосистемы сил. Сейчас меня не тронули, исходя из соображения, что приступ слабости может оказаться явлением сугубо эпизодическим. Нужно чуть-чуть обождать, а там видно будет: можно уже растаскивать меня на клочки по закоулочкам или повременить.
Мне, по правде так, и самому сложновато стало вести учёт наличествующему за пазухой резерву: слишком много случайных трат. Необдуманных, неуместных. Смешных. Туда, сюда, напропалую. Ну и пожалуйста. Ничего-то я не понял толком. Ничего не успел.
«Давай-ка я тебе пособлю, по-дружески», – вновь вклинился в мой приватный внутренний диалог двойник.
Придя в себя, я медленно как в трансе поднялся на ноги. Под кожей тотчас мучительно заныли занозами въедливые сомнения.
«Плевать. Я голоден», – безапелляционно и жёстко шепнул изнутри кто-то другой.
Глава 67. Неумолимый голод
Собрав остатки сил, я резко вывернул из-за угла и быстро направился прочь, всё ускоряя шаг. Меня знобило, как бывает с людьми, когда у них поднимается температура и начинается бред. В сознание плавали сплюснутые бардовые диски, словно эритроциты крови, то слипаясь, то вновь разделяясь на рой беспорядочно дрейфующих эллипсов. Не различая дороги, петляя по переулкам и судорожно хватаясь когтями за стены, я шёл, едва ли отдавая себе отчёт в том, куда и зачем я иду, точнее, почти бежал.
Район вокруг, все эти тыльные закутки и неприметные дворики в столь поздний час полностью обезлюдели, словно все жители давным-давно спали, чинно прохаживаясь по завихреньям собственных грёз. Не спалось только мне. Звёзды, что-то шепчущие с высоты через марево смога, казались тусклыми точками, погрязшими в молочном тумане. Настороженный и вместе с тем заинтересованный взгляд Астарты-Луны плавно скользил по моим следам. Её тихий смех, как отзвук хрустального камертона – чистый, холодный, осыпался блёстками на вытертый шинами асфальт. Однако мне сейчас было не до дружеских бесед с небесными телами и умиротворённых созерцаний. Мои разрозненные мысли – все до единой – вмиг поглотил этот неутолимый голод, подчинив себе и самые ничтожнейшие порывы. Неужели я, некогда обитавший на недосягаемых небесах, опущусь до роли жалкого паразита, опарыша, пожирающего трупы? – с тенью ужаса и раскаянья скользнуло в моей полупустой голове.
«Ну-ну, не сгущай краски, – подбодрил меня двойник. – Вот скажешь тоже!»
Сделав ещё один крутой поворот, я практически нос к носу столкнулся с идущим навстречу человеком. Я толком ничего не слышал и не видел, перебираясь почти что ощупью. Я был пуст. Девушку слегка отбросило в сторону: даже в ватной тишине безмолвных переулков мои нервные шаги были мягче поступи кошачьих лап. Выдавало их только тихое клацанье когтей.
Прижав сумочку к груди и ошарашено глядя на меня, прохожая уже в следующий миг беззаботно рассмеялась, заметив иронично, что я её здорово напугал. Морок не действовал. Это я на силу понял. От расслабленной женской улыбки, пробирая и без того пряную ночь, сквозило приятной горечью мартини. Девушка шла с вечеринки. Выкрашенные в тёмно-вишнёвый цвет волосы отчётливо пахли табачным дымом. Глаза за стёклами прямоугольных очков поблёскивали то ли от лунного света, то ли от выпитого спиртного. Смазанная тушь крохотными крупицами угля рассыпалась по розовеющим щекам. Чёрное платье до колен облегало стройную фигуру. Ноги в тонких капроновых чулках немного мёрзли, и она машинально время от времени потирала их друг о друга. Отчего-то я видел всё это невероятно чётко.
Случайная встречная что-то насмешливо болтала, едва ли отдавая себе отчёт, с кем так фривольно любезничает. Не стесняясь, она легкомысленно шутила по поводу моей своеобразной наружности. Я её не слушал. Я разглядывал говорливую собеседницу иначе, нежели привык рассматривать людей Так глядят отнюдь не на случайных попутчиков, след которых секунду спустя простынет, а, скорее, на.. загнанную дичь через прицел. Одно верное движение пальца на спусковом крючке, и тонконогое созданье в окуляре безжалостной оптики рухнет замертво.
..Тонкие шпильки туфель. Приталенный чёрный жакет. Серебристые искорки пряжек на сумке. Серьги, инкрустированные хризолитом.. они до того подходили под цвет её зелёных глаз.
