Нестерпимая жажда с каждым утекающим в бездну мигом усиливалась, и я всерьёз опасался, что поддамся ей, хотя всё для себя уже решил. Однако стоило мне окончательно утвердиться в своём выборе, как давящая боль отступила, сменившись головокружительной слабостью, до того опустошающей, что я с трудом мог пошевелить и пальцем.
Моё плачевное состояние незамеченным не осталось, но что тут поделаешь? А потому я покорно ожидал неотвратимого «визита вежливости». Правда, не мог предвосхитить наверняка «сверху» или «снизу» на сей раз будет исходить инициатива.
Что же. Я не ошибся. Вот и действительно под покровом ночной мглы в грустную лесную обитель, которую я по-братски делил с холодеющей, как кровь старухи, осенью, явился-таки непрошеный гость. Заглянувший на мой угасающий огонёк оказался лицом ранее мне знакомым, если в принципе тут можно судить о лицах: у демонов уйма личин. Да, это был один из Тёмных: их тяжёлую поступь ни с чем не спутаешь, даже и ослепнув (а видел я в тонких сферах нынче неважно). Однако, к моему глубочайшему изумлению, мотивом такого-то визита оказалось, скорее, обыкновенное любопытство, нежели практический интерес: иссушенный жаждой я мало на что годился. Прежде, являясь феноменом довольно непредсказуемым, я мог представлять некоторую угрозу, как шаровая молния, случайно впорхнувшая в форточку. Ну об этом моему посетителю было известно не понаслышке. А теперь… так, тлеющие останки. Ногой попинать разве что, да с брезгливостью отойти в сторонку.
В таком ключе мои мытарства и впрямь уподобились испытаниям святого Антония, – хмуро усмехнулся я. – А то без демонов выходило неправдоподобно. Интересно, ту бессовестную выходку мне простили? Или ещё припомнят? Тёмные жуть как злопамятны, – размышлял я, тщась предугадать итог нашей встречи. – Они ведь не бедствуют, поддерживая своё существование главным образом за счёт энергии, насильственно отнятой у живых или выуженной уговорами да хитростью. Я же самым бесстыдным образом вырвал у хищника из когтей его добычу, оставив без сытного ужина, так как искренне полагал, что Михаилу всё же не место в собственных даже и самых увлекательных кошмарах. Да, тогда мы с незадачливым чернокнижником сумели выкрутиться из передряги. Но слава обо мне в тонких сферах осталась дурная: и Тёмные, и Светлые с превеликим нетерпением ждали, когда же я, наконец, выдохнусь. А то ишь ты, явился тут не пойми кто, устроил переполох. И хоть бы хны! Невежливо было бы их разочаровывать своей бессовестной живучестью, – прошелестело на задворках мыслей не без горькой иронии.
Демон, особо не мудрствуя, предстал предо мной в том же облике, в котором явился впервые, видно, чтоб я без заминки узнал его. Серая кожа оттенка гранита слегка поблёскивала в неверном лунном сиянии, собранные в хвост графитово-чёрные волосы развевались на стылом ветру, и выглядело всё это весьма живописно. Не хватало только поэта с острым пером или художника с зажатой в руке кистью, чтоб запечатлеть в мрачных рифмах или же на угрюмом полотне такую-то картину. Наверняка она бы прославилась в веках, в аккурат как «Демон» Лермонтова или одноимённый с ним шедевр Врубеля, я даже не сомневался: мой посетитель и впрямь был достоин пера или кисти. А, может, кто из осенённых музой и впрямь уже писал его портрет в горячке лунной ночью при нервном блеске коптящих свечей? Я не знал. Зато мог изрядно пофантазировать на эту тему.
Сложив могучие перепончатые крылья, Тёмный внимательно следил за мной, скрестив руки на груди и глядя в моё застывшее без малейших признаков жизни лицо. Хотя я тоже втихомолку рассматривал его, думая об искусстве и немаловажной, явно неоспоримой в нём роли всяческой бесовщины. Я сидел меж выступающих из земли причудливо изогнутых корней, откинувшись на ствол раскидистого высохшего дерева, будто немного устал и решил сделать лёгкий привал – такой медитативно-расслабленной была моя поза – пускай на деле я обессилел настолько, что вряд ли б когда этот привал вообще закончился.
Не меняя положения, я лишь незаметно двинул губами, одарив своего посетителя едва уловимой улыбкой. Без издёвки или страха. Спокойной и немного грустной. Я не хотел тратить последние часы на ненужные бессмысленные распри и желал бы уйти тихо, как падает с дерева истончившийся сухой лист.
Демон оскалили клыки, по-звериному хищно улыбнувшись мне в ответ.
«Пришёл свести счёты?» – безразлично, почти шёпотом спросил я.
Смерив меня насмешливым взглядом, Тёмный ответил: «Зачем же мараться? Ты скоро и сам издохнешь, как вусмерть загнанная на переправе кляча, чужак». При этом он негромко с явным злорадством рассмеялся. Я лишь вздохнул. Некоторые существа и сущности имели странное пристрастие – с упоением наслаждаться агонией других. Да на кого я пеняю.. сам вон… Ох, как же тяжело вспоминать! Но я-то был вынужден, только.. чего я, собственно, добился? Выигранное наспех времечко растаяло дымом. Был ли в нем смысл вообще? Просто страх. Животный ужас небытия. Ну, я по крайней мере не сделал хуже. А мог бы, добудь я тот ключ.
Глядя на демона, пришедшего полюбоваться моими предсмертными корчами, я заметил в ответ: «Я не желал становиться твоим врагом. Вашим врагом. Их врагом, – я задумчиво поглядел на рваные облака, вяло ползущие в вышине. – Для меня различия несущественны – любой антагонизм суть Единство. Однажды все это поймут. И тогда души самых мерзких демонов сольются с сознанием самых чистых ангелов. В Вечности, которая не делает различий. Я это знаю. Пожалуй, миры в большинстве своём так.. предсказуемы».
По всему вероятию, демон никак не ожидал от меня подобных высокопарных суждений на смертном одре. Он перестал ухмыляться и, некоторое время поразмышляв, с сомнением произнёс: «Нужны ли Творцу разросшиеся сорняки на его ухоженных грядках? Мир, знаешь ли, блюдёт постоянство. И чтит порядок. Ну а мы только и делаем, что испытываем балансиры творенья на прочность. О какой такой Вечности ты тут ведёшь речь? Что от нас в ней вообще останется?»
Я задумался.
«И, ах да, если ты не осведомлён, – продолжил мой собеседник, – демоны смертны, пускай наша плоть изнашивается не так скоро, как людская. Вот только наша плоть – она по совместительству ещё и дух».
Я улыбнулся куда грустнее, чем прежде, шепнув: «Оказывается, мы очень даже похожи».
А демон тем временем досказал: «Это ничего, пока ещё поживём – жизнь, чужак, заразное свойство – не так просто отделаться от этого въедливого пристрастия, все сподручные методы сгодятся, да? В борьбе за насущное мгновенье приемлемой становится любая цена?»
Спорить я не стал. Сам недалеко ушёл. Мимоходом я подметил, что, говоря со мной, демон нарочно ли, или невольно копировал мою манеру обращенья. Хитрость и коварство у них в крови. Как ещё забраться под кожу? Расположить и вызнать некую тайну? Самый верный метод – говорить на одном языке. А уж с таким болтуном как я… Не велика задача.
Осознав это, я вдруг рассмеялся, сбросив с плеч сковывающую слабость. Мой еле слышный, шелестящий смех многократно повторили жухлые шуршащие на ветру листья. И я не без удовлетворения подметил, как потусторонний проповедник слегка поёжился. В его змеиных глазах за суженными щёлкой зрачками вспыхнула крошечная искорка опасения: а что если я не так слаб, как кажусь, и что если я вообще окажусь не тем, чем кажусь? Признаться, даже я сам слегка усомнился в своём естестве в тот миг.
Видно, догадавшись, что я его игру раскусил, демон бросил: «Умный, я смотрю? Ну, сильно это тебе помогло по жизни?» Тем временем его анахроничное одеянье преобразилось во вполне себе современную человеческую одежду. Вкупе с инфернальной внешностью выглядело это довольно.. забавно. Демон в свитере и джинсах. Хотя я и сам-то едва ли смотрелся бы лучше, решись я сменить гардероб.
«Что ты вообще здесь забыл в этой замшелой деревне? Обзавестись гнидами захотелось?» – с прищуром осведомился Тёмный.
Тут я решил благоразумно отмолчаться. Всё-таки демон – это вам не начинающий чернокнижник. Лучше попридержать язык за зубами.
«Затеял, видите ли, смуту из-за какого-то глупого мальчишки! Он ведь сам пришёл – добровольно. За уши его никто не волок».
Я мужественно молчал. Хотя меня и подмывало ответить.
«Да и что он может значить, один человечишка, для такого, как ты? – вновь нарочито издевательски копируя мой слог, продолжил демон. – Или наш чужеземец решил покрасоваться перед дикарями? Вздумал показать свои острые зубки, ну? Думаешь, не выбьют их тебе и не швырнут россыпью на полку для трофеев?»
Я ответил не сразу. Я ведь до сих пор не сумел объяснить даже себе самому, почему так рисковал ради Мигеля.
Немного помолчав, я, наконец, отозвался: «Я здесь, потому что я здесь. Так уж оно сложилось. И куда мне красоваться, да, собственно, чем? Что до мальчишки... Не знаю. Он сообразительный. И я к нему привык».
Тёмный пренебрежительно фыркнул. Моя трогательная привязанность не вызывала в нём ничего, кроме презрения.
После мгновения тишины, чувствуя, как неумолимо образы в моём разуме меркнут, я насилу прошептал деревенеющими губами: «Уходи», – подводя черту нашему диалогу.
Поразмыслив некоторое время, демон предложил: «Идём со мной. С таким-то имечком. Это ещё дослужиться надо! Да хоть поделишься опытом – глядишь, на что и сгодишься. Занимательная ты вещица, жаль, сломанная. Ключики б твои да в те руки. Ну, а мы взамен научим тебя, как жить за чужой счёт и не хворать – отработанная методика, никогда не подводит. Свой шанс на спасение получишь, не сомневайся».
Я едва слышно выдохнул, борясь с бодро встрепенувшимся малодушием. И, после паузы, откликнулся: «Нет, спасибо. Уже нашёлся один.. научил. Не могу больше себе этого позволить».
Демон равнодушно пожал плечами и сухо бросил: «Дело хозяйское. Прощай». И напоследок добавил с усмешкой: «А твоего мальчишку-мага пожурили бы, да так и так отпустили б: за него словечко замолвили уже и без вашего. Зря ты изгалялся». И Тёмный бесшумно растаял в зыблющемся ночном мраке.
Ну что за манера! Извернулся и укусил-таки напоследок. Больно. Когда твои немыслимые старания с завидной непринужденностью низводят в ноль это весьма.. неприятно. Ну чего с демона взять?
Я вновь остался наедине со своими невесёлыми мыслями и промозглой осенней сыростью.
Глава 81. Иггдрасиль
Наступило бескровное осеннее утро, выцветшее и хмурое, а за ним день, такой же анемичный и блеклый. Я по-прежнему, не меняя положения в пространстве, сидел меж высохших мёртвых корней, что некогда питали раскидистый старый дуб. Теперь они больше не могли извлекать из почвы живительные соки, и грандиозное дерево, застилающее ветвями полнеба, как мифический Иггдрасиль, погибло. За всё время нашего теснейшего соседства я будто бы сплелся с ним, сросся со скрипящим унылым голосом тлеющей древесины, совместно с ней высыхая и рассыпаясь – таким глубоким было моё отречение от всякой борьбы. Но Бодхисаттвой я тем не менее так и не стал. Может, всё дело было в дереве, под которым я тщетно искал Просветления, а, может, во мне – никак не рассчитанном на подобные трансцендентные переживания.
Но кое-что, пускай и не такое грандиозное, я всё-таки уразумел: например, что давно уже не жду Хранителей, не трепещу пред ними и с содроганием не предвкушаю свой Страшный Суд. То, что прежде было моим ежеминутным кошмаром, теперь ни мало не волновало меня: леденящий кровь страх стал смешным недоразумением, и я полностью потерял к нему всяческое уважение. Мне хотелось бы сказать, что я умирал, но это было не совсем так. Я угасал. Как светила на небосводе, выгорающие изнутри миллионами и миллиардами лет. Только вот сроки моего вырождения существенно сжались. Я знал уже почти что наверняка, что за мной никто не придёт: мой Рай.. позабыл своего падшего во мрак нижних миров, ангела; мой единственный идол, которому я до сих пор тайком поклонялся, украдкой вознося безответные мольбы в каждом стенанье, отверг собственного заблудшего сына. Он меня создал, и Он меня бросил на произвол всех стихий – осознание этого было, пожалуй, самым невыносимым и тягостным в череде моих скорбных раздумий. Когда ты отрекаешься от Бога – это одно. А вот когда Бог отрекается от тебя – совсем другое.
..На закате, когда пылающий раскалённой медью Солнечный диск царственно опускался за край неба, заливая кроны деревьев на горизонте ализариновыми чернилами, в тот самый миг, как я из последних сил поднял взгляд к прозрачной синеве купола мира, чтоб напоследок запомнить чарующую глубину чужой атмосферы, пред моим внутренним взором внезапно предстал эпизод одного из моих видений. Должно быть, это незамутнённая небесная бирюза, особенно светлая пред темнотой, напомнила мне…
..Я стоял на коленях и смотрел в Его глаза. Бездонные, кристально прозрачные, обжигающе ледяные, искрящиеся, будто топаз и излучающие спокойное отстранённое безразличие. Какую-то неописуемую величественную бесстрастность и отрешённость. Но, вместе с тем.. тонкий флёр неизъяснимой печали будто бы витал за холодной завесою равнодушия. Печали неутолимой, как бесконечное одиночество. Не этой ли пронзительной тоской рождаются на свет миры? Что бы заполнить.. её. Хоть чем-то.. заполнить. Увиденное сызнова заставило меня содрогнуться. Я испуганно заморгал.
Его взгляд буквально пронизал меня насквозь, прошив миллионами крошечных стежков всё моё беззащитное существо. Я забылся, как бывало и раньше, но.. за новым затмением очередного видения не последовало. Лишь обволакивающая душная Тьма. Вот только на сей раз я не пытался выкарабкаться из неё, что есть мочи. Мне было так легко и спокойно, что я беспечно позабыл всё на свете. Всё, кроме.. этих странных и страшных глаз. Глаз заглянувшего за край Пустоты. И познавшего её. Сполна.
«At fiat voluntas tua» (лат. Да будет воля твоя), – тихо прошептал я Великому Ничто.
..Итак, меня не стало. Ни одной из категорий и терминов какого бы то ни было мира, я не отваживался бы живописать данное состояние из-за отсутствия в нём любых категорий и терминов.
Однако Пустота, к моему величайшему изумлению, была и не пустынна вовсе. Это всё, что мне удалось вынести из неё. Она обняла меня, точно любящая мать, истосковавшаяся в разлуке. И отпустила. Моё самосознание вдруг воспрянуло разбуженной птицей, вспорхнувшей над тёмной волной, и вновь чей-то знакомый Голос всё тем же насмешливым тоном произнёс: «Nosce te ipsum» (лат. Познай себя).
..Смеженные веки, подрагивая, медленно поползли вверх, и в глаза мне ударил нестерпимо яркий, ослепительный свет. Чувство было болезненным и жгучим. Не выдержав, я закричал, так, словно в лицо мне плеснули расплавленным серебром. Затем, бурным каскадом, осколками и брызгами на меня обрушился тяжёлый поток разрозненных картин, впечатлений и воспоминаний, «завтра», «сегодня», «вчера». К великому моему сожалению, очнувшись, я не мог вспомнить практически ничего, кроме одного отрывочного фрагмента, отчего-то запавшего в душу: тихий день. Медленно кружась в хрустальном воздухе, снег укутывает мир самотканым саваном. Хлопья, словно в степенном старинном танце, размеренно движутся по плавным траекториям, и, мерещится, не падают, но парят.
