- Спасибо за заботу, но я уже вырос, чтобы мне указывали женщины.
Гевьюн промолчала; только чуть дёрнулась родинка над губой.
Между тем Гореслава осторожно соскользнула в снег и пошла к становику, но хозяйка удержала:
- Постой, Герсла, Эймунда звала тебя. Поторопись, не век тебе, словно вольной, гулять.
- А я почти вольная птица, госпожа, захочу и улечу отсюда.
- Куда же? Морозы обратно вернут, а не морозы – так голод и звери лесные.
- Меня лешие любят, в обиду не дадут.
- Больно смела стала. Иди, пока не сказала мужу, чтоб Рыжебородому тебя продал.
Наумовна последние слова мимо ушей пропустила: знала, почему Гевьюн так строга сегодня. Вечор сбиралась она тесто замесить, чтоб хлеб испечь, да Эдда ей перечить стала, говорила, что тесто из – за мороза и плохой муки не подойдёт. Свейка рассердилась, сказала, что напрасно служанка думает, будто она ничего испечь не может. Эдда тогда возьми да скажи, что « свейский хлеб пресный, как вода»; спорить она была горазда по пустякам и слово напрасное могла молвить. Гевьюн тесто не замесила, так в деже его и бросила.
Эймунда сидела под ковром перед маленьким сундучком, в котором хранила свои украшения. Когда в комнату вошла Гореслава, она закрыла его и убрала в большой сундук.
- Я позвала тебя, чтобы дать тебе работу, Герсла. Умеешь ли ты прясть?
- Умею. У нас в каждой избе прялка есть, и каждая девка шерсть чесать умеет и делать из неё пряжу.
- А на ткацком стане ты ткать сумеешь?
- Уж и не знаю. У нас в печище таких не было.
- Ничего, я научу тебя. Будешь длинными вечерами ткать вадмал. Если работать хорошо будешь, то позволю сидеть рядом с собой на наших девичьих встречах, что в шутку « тингами» зовём.
- А что за тинги это?
- У нашего народа так собрания называют. Только на наших тингах есть и молодые свеи. Будешь варить нам свои взвары да потчевать ими Эрика; он тебя как сестру любит.
… Незадолго до заката, когда учила Эймунда Наумовну ткать, в дом Гаральда зашла Трюд, жена одноглазого Скьольда. Гевьюн засуетилась возле неё, прикрикнула на Эдду за то, что вовремя не принесла гостье молока. Трюд села в резное кресло; возле неё расположилась хозяйка дома. Они пили тёплое молоко и обменивались рассказами о жизни: своей, своих домочадцев, соседей и слуг. ткацкий стан стоял у двери в соседней комнате, поэтому Гореслава хорошо слышала, что говорили свейки, а они её не видели.
Поговорив немного о старой Хельге, которая совсем выжила из ума, удочерив служанку, Трюд спросила о новой служанке Гевьюн.
- Моя дочь любит её почти как сестру, муж прощает ей почти все проступки, но, по – моему, она не считает нас своими хозяевами и ни чуть не благодарна нам за всю нашу заботу.
- А кто она, твоя Герсла? Похожа на тролля?
- Она из племени словен. Какие же они все дикари!
- У меня тоже была когда – то служанка – ингерка, но она убежала от нас после года жизни в достатке и любви. Все они не благодарны.
- А моя сказала сегодня, что она вольная и может убежать даже в морозы. Я знаю, почему она это сказала.
- Почему же?
- Чтобы досадить мне. Уверена, Герсла бы не посмела сказать мне такое, если бы не старая Эдда.
- Вам нужно было бы давно прогнать её.
- Не могу. Эдду мы привезли ещё из Ликкантара, где я повстречалась с Гаральдом; она была со мной, когда родилась Эймунда. Да, порой Эдда слишком распускает свой язык, но я ни за что не прогоню её.
- Вы с Гаральдом привечаете многих неблагодарных.
- Но эти неблагодарные приносят нам золото.
- Так что же вы сделаете с этой ингеркой?
- Не знаю, пусть решает муж.
Распахнулась дверь; с улицы повеяло холодом, и в комнату вошёл Гаральд. Урих вбежал вслед за ним и улёгся у огня, недобро поглядывая на Трюд.
- Здравствуй, смелый Гаральд. Много ли зверей испугались злобы твоей собаки и были повержены твоей храбростью?
- Да уж не мало, Трюд. Я слышал, Скьольд звал тебя.
Свейка встала, попрощалась с хозяевами и вышла во двор, ругая старого Вьяна, который разлёгся у порога.
- Сколько раз я говорил тебе, жена, чтобы не говорила ты с Трюд. Она приносит с собой в дом несчастье, - укоризненно сказал свей.
- Ты напрасно наговариваешь на неё; Трюд славная женщина и очень умна.
- Не спорь со мной. Ты не видишь ничего дальше своего носа. Не она ли оговорила перед тобой напрасно Астред?
Гевьюн промолчала: муж был прав, а она нет. Свейка редко спорила с Гаральдом, поэтому решила не начинать ссоры из –за какой – то Трюд. Она кликнула Эдду и велела накрывать на стол; Эймунда побежала посмотреть на добычу отца, а Гореслава ушла на кухню.
7
Гореслава хорошо научилась ткать, сама хозяйка похвалила её вадмал. Эймунда же своего обещания не забыла и с просинца разрешила сидеть с ней на посиделках.
… Свейка сидела на кровати и расчёсывала длинные пшеничные волосы; Наумовна примостилась рядом с ней на медвежьей шкуре с маленьким сундучком в руках. Солнышко уже лизало краем землю, поэтому Эймунда торопилась.
Тонкая лучинка горела в светце; огонёк живой трепетал, словно птичка малая, видно боялся злой вьяницы за окном.
Свейка ловко, умело заплела несколько кос, в кадку с водой посмотрелась и улыбнулась себе – любимой.
- Герсла, хочешь, я тебе волосы приберу?
- Нет, у нас так никто сроду косы не заплетал.
- Коса у тебя красивая, а волосы, наверное, ещё краше. Расплети – ка.
Наумовна положила сундучок на треножник и осторожно расплела косу. Волосы рассыпались по плечам, заблестели ярче золота для девичьего глаза.
- Таких волос нет даже у Сив, - воскликнула поражённая Эймунда. – Как же можно прятать такое сокровище от людских глаз!
- Много охотников тогда найдётся косу расплетать.
- Никто не посмеет. Ты прислуживаешь в доме моего отца, а никто не посмеет обидеть его. – Видя, что Гореслава не понимает значения её слов, она объяснила: - Тот, кто обидит слугу хозяина – обидит самого хозяина. Никто, кроме него, не может наказать слугу, запомни это. Подай мне теперь сундучок.
Свейка достала жуковинье с бечетой, испестренный древними рунами, и надела на палец.
… Сразу после заката стали сбираться гости.
Первым пришёл Эрик, красный от ядрёного мороза, за ним – Рагнар с сёстрами, Олаф, Кнуд, смешливая Каргель…
Гаральд ещё до заката ушёл куда – то, поэтому молодым свеям да свейкам было раздолье. Однако, не долго им было сидеть рядышком да смеяться – Ари привёл с собой Гюльви. Старик сел в сторонке поближе к очагу, закрыл глаза и будто бы задремал.
Эймунда краше прочих девок была, а когда звенели да блестели на ней жуковинья, серьги да ожерелья, никто глаз отвести не мог.
Гореслава сидела в самом тёмном куту рядом с Эриком и слушала, что другие говорят. Поначалу девки друг перед другом нарядами похвалялись, но после умолкли, заслушались Рагнара, который какую – то древнюю баснь им рассказывал. Говорил он про девушку, что в звёздную зимнюю ночь поругалась с родными и ушла из дома. Долго скиталась она по свету, пока не попала в руки злого великана. Прожила у него три года рабой, делала всю чёрную работу, пока не освободил её смелый мореход. Уплыла с ним девушка, полюбила, но не судьба была им вместе быть: разбился корабль о скалы возле её дома. Он погиб, она жива осталась. Долго плакала, сама похоронила его, а после к дому пошла. Выпросила девушка прощения у отца с матерью, попрощалась с ними и отправилась в царство Хель. Нашла – таки она своего любимого, вывела на землю, и зажили они счастливо.
Когда Рагнар окончил свой рассказ, все наперебой стали просить Ари сыграть им. Свей с улыбкой вынул из –за пазухи свирель и заиграл. Музыка у него словно живая лилась из – под пальцев; свирель сама пела, жалобно и протяжно, как ветер осенний. И было в той песне всё: море и земля, грусть и веселье, лето и зима.
И вспомнился тогда Наумовне урманин, песню которого слушала она берегу Тёмной; тот, что счастливый талан ей предсказал. Сбудутся ли слова слепого скальда? Хотелось верить, что сбудутся, но пока всё по- другому выходило.
Не заметила девка, как заснула.
И снился ей сон…
… Гореслава шла по тропинке между молодых ёлочек, вокруг неё птички кружили. За спиной – лес, совсем такой, как у родного печища был, да и дороженька вроде той, что к родному двору вела.
Вышла девушка на пригорок и увидела речку быструю, между лугов и лесов петлявшую. И показалось ей, что совсем рядом девушки смеются, нежному солнышку радуются. Пошла Наумовна на голоса и увидела Желану. Выросла она, похорошела, уж девка на выданье. Стоит и улыбается.
- Здравствуй, сестрица, - говорит, - давно же тебя не было. Забыла ты нас.
- Не забыла, - отвечает Гореслава, а сама смотрит и дивится: вроде бы места знакомые, а ничего узнать не может.
- А у Любавушки уж двое сыновей, - продолжает Желана и всё улыбается. – Радий тебя не дождался, в Черен искать ездил, а после к князю на службу пошёл. А ты – то как поживаешь, княгинюшка?
А Наумовне ответить – то нечего. Спустилась она вместе с сестрой к речке, заглянула в воды чистые: а косы – то у неё и нет, на голове – кика рогатая. А Желана стоит да смеётся.
Тут заблистало, загрохотало что – то, словно Перун на кого – то разгневался. Перепугалась Гореслава, а сестра ей и говорит: « Не бойся, это муж твой за тобой едет»…
Наумовна проснулась, глаза протёрла.
Девки с парнями уж порознь сидели, а многих уж и не было.
Старый Гюльви рассказывал молодым свеям о своих походах, а свейки шёпотом о дружках своих меж собой толковали.
Донёсся со двора голос чей – то: « Сигурд идёт». Мгновенно замолкли все; лишь огонь в очаге потрескивал. Гореслава уйти хотела, но Эймунда удержала:
- Сиди, где сидишь. Не в его ты доме, а в моём.
Громко скрипнула дверь, и вошёл Рыжебородый.
- Дома ли отец? - бросил он хозяйской дочке.
- Нет его, ушёл.
- Куда?
- Я не спрашивала.
- Вижу, весело вам сидеть одним – то, привольно. Даже троллеву отродью с собой сидеть разрешили.
Всё внутри у Наумовны похолодело: поняла она, что хёвдинг о ней говорил.
- Не место ей посреди гостей, - продолжал Сигурд. – Да неужели вам сидеть рядом с нею по сердцу? Прочь пошла, на конюшню спать, троллиха.
И увидела Гореслава, как глаза у Эймунды заблестели; недобрый огонёк это был. Поднялась она со своего места, смело к Рыжебородому подошла, прямо в глаза ему глядучи.
- Моя она слуга, хёвдинг, где захочу, там и усажу её. никто из гостей не противился, чтобы она тихонечко в уголку сидела.
- Мала ты ещё, Эймунда, чтобы мне перечить.
- В моём ты доме, значит, гость мой и всех живущих в здесь уважать должен.
- И её, что ли, - Сигурд засмеялся. – Да не бывать тому.
Тут Гюльви пришёл свейке на помощь.
- Да какое дело тебе, хёвдинг, до девки этой. Шёл ты мимо, так и иди себе. Есть у тебя свои слуги, им и указывай.
Ничего не ответил Рыжебородый, только брови у переносицы сошлись. Ушёл он, громко дверью хлопнув.
В комнате молчали.
« Спасибо», - прошептала Эймунда. Гюльви кивнул и посмотрел на Гореславу: та ещё дальше, чем прежде в уголок свой забилась и робко на него посматривала.
- Если бы девка у него осталась, плохо бы ей пришлось, - сказал старик. – Промучил бы до весны, а потом продал кому – нибудь. А теперь грех ей жаловаться на добрых хозяев.
- Прав ты, Гюльви, - подхватил Ари. – Гаральд слуг своих любит. Да и как не любить такую красавицу! Эх, продал бы он её мне…
- Не продаст, напрасно ждёшь.
- Снова правда твоя, такое сокровище никто по своей воле не продаёт. А пошла бы со мной, ясноокая?
Наумовна испуганно глаза опустила.
- Молчит. Скромность – одна из лучших добродетелей девушки. И пусть эта добродетельная красавица принесёт нам что – нибудь, чтобы утолить жажду.
Гореслава покорно встала, пошла на кухню. Глаза у неё слипались, поэтому Эдда сжалилась над ней и отослала спать. Так намаялась девка за день, что не дошла до Эймундовой комнаты, до тёплой волчьей шкуры, уснула прямо на полу, недалече от её порога.
… - Спишь, что ли, - услышала девушка над собой голос Гаральда. – Но на полу спать – до лета не дожить.
Наумовна, сонная, села и посмотрела на него.
- Нужно что – то? - спросила она.
- Нужно. Ты на полу не спи, шкур звериных в доме много. Зимы здесь лютые; ветер по полу гуляет.
- Что хотели вы?
- Думал порасспросить тебя о прошлом, да вижу, не время. Утром поговорю. Иди, Герсла, Эймунда уж легла.
Свей повернулся, чтоб уйти, но раздумал.
- Ты от куда родом?
- С берегов Быстрой.
- Озеро есть у вас?
- Как ни быть, Медвежьим его кличем.
Гаральд нахмурился.
- Соплеменников моих там не видела?
- Видела одного, - Наумовна запнулась на мгновенье, - только мёртвый он был. О нём потом люди княжеские приезжали спрашивать. Я его нашла.
- Калуф, - прошептал сквозь зубы свей. Он помолчал немного и отпустил девку спать.
… Значит, Калуфом того свея, у Медвежьего убитого, кликали, и был он из Сигунвейна…
8
День стоял погожий, такие часто бывают в конце просинца перед вьюжным снеженем. Солнце, низкое, похожее на круглую гривну, едва поднималось над лесом, но с каждым днём приближало весну.
Гореслава вошла в конюшню с мороза, поэтому от неё клубами валил белый пар. В конюшне пахло мороженными яблоками и сеном. Наумовна подобрала полы стакра и по узкому всходу взобралась на сеновал. Там было так приятно лежать даже зимой. Девка села на одну из толстых балок, на которых покоился потолок, и посмотрела вниз. Лошади отсюда, сверху, казались такими маленькими и смешными, даже чёрно – пегий Гвен был теперь только пёстрым жеребёнком.
Она искала Дана, чтобы поговорить, и не ошиблась: корел был на сеновале.
- Чего пришла? - бросил он. Гореслава заметила, что он починяет сбрую.
- Поговорить треба.
- Что ж, говори, - работу свою он в сторону не отложил.
- Ты сказывал, что три раза бежал.
- Было дело. А тебе – то что?
- Куда же ты бежал, в какую сторону?
- Посолонь. Мой – то дом – противосолонь, да туда по суху пути нет.
- Скоро ли тебя словили?
- В первый раз на второй день, во второй – на третий, а в третий целую седмицу ловили.
- А как они беглых ищут?
- Просто: садятся на коней с плетьми да копьями и гонят тебя, словно зверя. Иные убить готовы беглого холопа, а мне повезло: только плетьми бит был.
- А я так убегу, что не найдут. Знаю я в лесу местечко укромное, там и схоронюсь, пока искать будут.
- Ты это забудь, всё равно найдут. У Гаральда собаки золото под землёй отыщут, не то что девку, да у самого него глаза рысьи. Он волка раньше видит, чем зверь его.
- Всё равно убегу. Не найдут меня, лес спасёт. Дедушка – леший к своим милостив, а я ему всегда поклоны земные била да хлебушек на пенёчке оставляла. Много по лесу я гуляла, все тропки теперь знаю, даже кочки болотные от меня не таятся.
- Всё ли знаешь? Не хвастай понапрасну, Герсла, - послышался снизу голос Гаральда. – Ты забудь про побег, всё равно весной отпущу.
- Другому хозяину продадите?
- Нет, домой пойдёшь. Не удержишь птицу в силке, коли она в небо смотрит. С тобой больше убытку, чем прибыли. Весной Рыжебородый поплывёт в сторону Черена; на каком – нибудь берегу высажу. А теперь сходи с Эймундой: она одна по лесу идти боится. Ты же леса знаешь, - свей усмехнулся, - не заплутаешь.
Гореслава слезла с сеновала и сторонкой прошла мимо хозяина. Гаральд на неё даже не взглянул, подошёл к Гвену, копыта ему проверил.
Гевьюн промолчала; только чуть дёрнулась родинка над губой.
Между тем Гореслава осторожно соскользнула в снег и пошла к становику, но хозяйка удержала:
- Постой, Герсла, Эймунда звала тебя. Поторопись, не век тебе, словно вольной, гулять.
- А я почти вольная птица, госпожа, захочу и улечу отсюда.
- Куда же? Морозы обратно вернут, а не морозы – так голод и звери лесные.
- Меня лешие любят, в обиду не дадут.
- Больно смела стала. Иди, пока не сказала мужу, чтоб Рыжебородому тебя продал.
Наумовна последние слова мимо ушей пропустила: знала, почему Гевьюн так строга сегодня. Вечор сбиралась она тесто замесить, чтоб хлеб испечь, да Эдда ей перечить стала, говорила, что тесто из – за мороза и плохой муки не подойдёт. Свейка рассердилась, сказала, что напрасно служанка думает, будто она ничего испечь не может. Эдда тогда возьми да скажи, что « свейский хлеб пресный, как вода»; спорить она была горазда по пустякам и слово напрасное могла молвить. Гевьюн тесто не замесила, так в деже его и бросила.
Эймунда сидела под ковром перед маленьким сундучком, в котором хранила свои украшения. Когда в комнату вошла Гореслава, она закрыла его и убрала в большой сундук.
- Я позвала тебя, чтобы дать тебе работу, Герсла. Умеешь ли ты прясть?
- Умею. У нас в каждой избе прялка есть, и каждая девка шерсть чесать умеет и делать из неё пряжу.
- А на ткацком стане ты ткать сумеешь?
- Уж и не знаю. У нас в печище таких не было.
- Ничего, я научу тебя. Будешь длинными вечерами ткать вадмал. Если работать хорошо будешь, то позволю сидеть рядом с собой на наших девичьих встречах, что в шутку « тингами» зовём.
- А что за тинги это?
- У нашего народа так собрания называют. Только на наших тингах есть и молодые свеи. Будешь варить нам свои взвары да потчевать ими Эрика; он тебя как сестру любит.
… Незадолго до заката, когда учила Эймунда Наумовну ткать, в дом Гаральда зашла Трюд, жена одноглазого Скьольда. Гевьюн засуетилась возле неё, прикрикнула на Эдду за то, что вовремя не принесла гостье молока. Трюд села в резное кресло; возле неё расположилась хозяйка дома. Они пили тёплое молоко и обменивались рассказами о жизни: своей, своих домочадцев, соседей и слуг. ткацкий стан стоял у двери в соседней комнате, поэтому Гореслава хорошо слышала, что говорили свейки, а они её не видели.
Поговорив немного о старой Хельге, которая совсем выжила из ума, удочерив служанку, Трюд спросила о новой служанке Гевьюн.
- Моя дочь любит её почти как сестру, муж прощает ей почти все проступки, но, по – моему, она не считает нас своими хозяевами и ни чуть не благодарна нам за всю нашу заботу.
- А кто она, твоя Герсла? Похожа на тролля?
- Она из племени словен. Какие же они все дикари!
- У меня тоже была когда – то служанка – ингерка, но она убежала от нас после года жизни в достатке и любви. Все они не благодарны.
- А моя сказала сегодня, что она вольная и может убежать даже в морозы. Я знаю, почему она это сказала.
- Почему же?
- Чтобы досадить мне. Уверена, Герсла бы не посмела сказать мне такое, если бы не старая Эдда.
- Вам нужно было бы давно прогнать её.
- Не могу. Эдду мы привезли ещё из Ликкантара, где я повстречалась с Гаральдом; она была со мной, когда родилась Эймунда. Да, порой Эдда слишком распускает свой язык, но я ни за что не прогоню её.
- Вы с Гаральдом привечаете многих неблагодарных.
- Но эти неблагодарные приносят нам золото.
- Так что же вы сделаете с этой ингеркой?
- Не знаю, пусть решает муж.
Распахнулась дверь; с улицы повеяло холодом, и в комнату вошёл Гаральд. Урих вбежал вслед за ним и улёгся у огня, недобро поглядывая на Трюд.
- Здравствуй, смелый Гаральд. Много ли зверей испугались злобы твоей собаки и были повержены твоей храбростью?
- Да уж не мало, Трюд. Я слышал, Скьольд звал тебя.
Свейка встала, попрощалась с хозяевами и вышла во двор, ругая старого Вьяна, который разлёгся у порога.
- Сколько раз я говорил тебе, жена, чтобы не говорила ты с Трюд. Она приносит с собой в дом несчастье, - укоризненно сказал свей.
- Ты напрасно наговариваешь на неё; Трюд славная женщина и очень умна.
- Не спорь со мной. Ты не видишь ничего дальше своего носа. Не она ли оговорила перед тобой напрасно Астред?
Гевьюн промолчала: муж был прав, а она нет. Свейка редко спорила с Гаральдом, поэтому решила не начинать ссоры из –за какой – то Трюд. Она кликнула Эдду и велела накрывать на стол; Эймунда побежала посмотреть на добычу отца, а Гореслава ушла на кухню.
7
Гореслава хорошо научилась ткать, сама хозяйка похвалила её вадмал. Эймунда же своего обещания не забыла и с просинца разрешила сидеть с ней на посиделках.
… Свейка сидела на кровати и расчёсывала длинные пшеничные волосы; Наумовна примостилась рядом с ней на медвежьей шкуре с маленьким сундучком в руках. Солнышко уже лизало краем землю, поэтому Эймунда торопилась.
Тонкая лучинка горела в светце; огонёк живой трепетал, словно птичка малая, видно боялся злой вьяницы за окном.
Свейка ловко, умело заплела несколько кос, в кадку с водой посмотрелась и улыбнулась себе – любимой.
- Герсла, хочешь, я тебе волосы приберу?
- Нет, у нас так никто сроду косы не заплетал.
- Коса у тебя красивая, а волосы, наверное, ещё краше. Расплети – ка.
Наумовна положила сундучок на треножник и осторожно расплела косу. Волосы рассыпались по плечам, заблестели ярче золота для девичьего глаза.
- Таких волос нет даже у Сив, - воскликнула поражённая Эймунда. – Как же можно прятать такое сокровище от людских глаз!
- Много охотников тогда найдётся косу расплетать.
- Никто не посмеет. Ты прислуживаешь в доме моего отца, а никто не посмеет обидеть его. – Видя, что Гореслава не понимает значения её слов, она объяснила: - Тот, кто обидит слугу хозяина – обидит самого хозяина. Никто, кроме него, не может наказать слугу, запомни это. Подай мне теперь сундучок.
Свейка достала жуковинье с бечетой, испестренный древними рунами, и надела на палец.
… Сразу после заката стали сбираться гости.
Первым пришёл Эрик, красный от ядрёного мороза, за ним – Рагнар с сёстрами, Олаф, Кнуд, смешливая Каргель…
Гаральд ещё до заката ушёл куда – то, поэтому молодым свеям да свейкам было раздолье. Однако, не долго им было сидеть рядышком да смеяться – Ари привёл с собой Гюльви. Старик сел в сторонке поближе к очагу, закрыл глаза и будто бы задремал.
Эймунда краше прочих девок была, а когда звенели да блестели на ней жуковинья, серьги да ожерелья, никто глаз отвести не мог.
Гореслава сидела в самом тёмном куту рядом с Эриком и слушала, что другие говорят. Поначалу девки друг перед другом нарядами похвалялись, но после умолкли, заслушались Рагнара, который какую – то древнюю баснь им рассказывал. Говорил он про девушку, что в звёздную зимнюю ночь поругалась с родными и ушла из дома. Долго скиталась она по свету, пока не попала в руки злого великана. Прожила у него три года рабой, делала всю чёрную работу, пока не освободил её смелый мореход. Уплыла с ним девушка, полюбила, но не судьба была им вместе быть: разбился корабль о скалы возле её дома. Он погиб, она жива осталась. Долго плакала, сама похоронила его, а после к дому пошла. Выпросила девушка прощения у отца с матерью, попрощалась с ними и отправилась в царство Хель. Нашла – таки она своего любимого, вывела на землю, и зажили они счастливо.
Когда Рагнар окончил свой рассказ, все наперебой стали просить Ари сыграть им. Свей с улыбкой вынул из –за пазухи свирель и заиграл. Музыка у него словно живая лилась из – под пальцев; свирель сама пела, жалобно и протяжно, как ветер осенний. И было в той песне всё: море и земля, грусть и веселье, лето и зима.
И вспомнился тогда Наумовне урманин, песню которого слушала она берегу Тёмной; тот, что счастливый талан ей предсказал. Сбудутся ли слова слепого скальда? Хотелось верить, что сбудутся, но пока всё по- другому выходило.
Не заметила девка, как заснула.
И снился ей сон…
… Гореслава шла по тропинке между молодых ёлочек, вокруг неё птички кружили. За спиной – лес, совсем такой, как у родного печища был, да и дороженька вроде той, что к родному двору вела.
Вышла девушка на пригорок и увидела речку быструю, между лугов и лесов петлявшую. И показалось ей, что совсем рядом девушки смеются, нежному солнышку радуются. Пошла Наумовна на голоса и увидела Желану. Выросла она, похорошела, уж девка на выданье. Стоит и улыбается.
- Здравствуй, сестрица, - говорит, - давно же тебя не было. Забыла ты нас.
- Не забыла, - отвечает Гореслава, а сама смотрит и дивится: вроде бы места знакомые, а ничего узнать не может.
- А у Любавушки уж двое сыновей, - продолжает Желана и всё улыбается. – Радий тебя не дождался, в Черен искать ездил, а после к князю на службу пошёл. А ты – то как поживаешь, княгинюшка?
А Наумовне ответить – то нечего. Спустилась она вместе с сестрой к речке, заглянула в воды чистые: а косы – то у неё и нет, на голове – кика рогатая. А Желана стоит да смеётся.
Тут заблистало, загрохотало что – то, словно Перун на кого – то разгневался. Перепугалась Гореслава, а сестра ей и говорит: « Не бойся, это муж твой за тобой едет»…
Наумовна проснулась, глаза протёрла.
Девки с парнями уж порознь сидели, а многих уж и не было.
Старый Гюльви рассказывал молодым свеям о своих походах, а свейки шёпотом о дружках своих меж собой толковали.
Донёсся со двора голос чей – то: « Сигурд идёт». Мгновенно замолкли все; лишь огонь в очаге потрескивал. Гореслава уйти хотела, но Эймунда удержала:
- Сиди, где сидишь. Не в его ты доме, а в моём.
Громко скрипнула дверь, и вошёл Рыжебородый.
- Дома ли отец? - бросил он хозяйской дочке.
- Нет его, ушёл.
- Куда?
- Я не спрашивала.
- Вижу, весело вам сидеть одним – то, привольно. Даже троллеву отродью с собой сидеть разрешили.
Всё внутри у Наумовны похолодело: поняла она, что хёвдинг о ней говорил.
- Не место ей посреди гостей, - продолжал Сигурд. – Да неужели вам сидеть рядом с нею по сердцу? Прочь пошла, на конюшню спать, троллиха.
И увидела Гореслава, как глаза у Эймунды заблестели; недобрый огонёк это был. Поднялась она со своего места, смело к Рыжебородому подошла, прямо в глаза ему глядучи.
- Моя она слуга, хёвдинг, где захочу, там и усажу её. никто из гостей не противился, чтобы она тихонечко в уголку сидела.
- Мала ты ещё, Эймунда, чтобы мне перечить.
- В моём ты доме, значит, гость мой и всех живущих в здесь уважать должен.
- И её, что ли, - Сигурд засмеялся. – Да не бывать тому.
Тут Гюльви пришёл свейке на помощь.
- Да какое дело тебе, хёвдинг, до девки этой. Шёл ты мимо, так и иди себе. Есть у тебя свои слуги, им и указывай.
Ничего не ответил Рыжебородый, только брови у переносицы сошлись. Ушёл он, громко дверью хлопнув.
В комнате молчали.
« Спасибо», - прошептала Эймунда. Гюльви кивнул и посмотрел на Гореславу: та ещё дальше, чем прежде в уголок свой забилась и робко на него посматривала.
- Если бы девка у него осталась, плохо бы ей пришлось, - сказал старик. – Промучил бы до весны, а потом продал кому – нибудь. А теперь грех ей жаловаться на добрых хозяев.
- Прав ты, Гюльви, - подхватил Ари. – Гаральд слуг своих любит. Да и как не любить такую красавицу! Эх, продал бы он её мне…
- Не продаст, напрасно ждёшь.
- Снова правда твоя, такое сокровище никто по своей воле не продаёт. А пошла бы со мной, ясноокая?
Наумовна испуганно глаза опустила.
- Молчит. Скромность – одна из лучших добродетелей девушки. И пусть эта добродетельная красавица принесёт нам что – нибудь, чтобы утолить жажду.
Гореслава покорно встала, пошла на кухню. Глаза у неё слипались, поэтому Эдда сжалилась над ней и отослала спать. Так намаялась девка за день, что не дошла до Эймундовой комнаты, до тёплой волчьей шкуры, уснула прямо на полу, недалече от её порога.
… - Спишь, что ли, - услышала девушка над собой голос Гаральда. – Но на полу спать – до лета не дожить.
Наумовна, сонная, села и посмотрела на него.
- Нужно что – то? - спросила она.
- Нужно. Ты на полу не спи, шкур звериных в доме много. Зимы здесь лютые; ветер по полу гуляет.
- Что хотели вы?
- Думал порасспросить тебя о прошлом, да вижу, не время. Утром поговорю. Иди, Герсла, Эймунда уж легла.
Свей повернулся, чтоб уйти, но раздумал.
- Ты от куда родом?
- С берегов Быстрой.
- Озеро есть у вас?
- Как ни быть, Медвежьим его кличем.
Гаральд нахмурился.
- Соплеменников моих там не видела?
- Видела одного, - Наумовна запнулась на мгновенье, - только мёртвый он был. О нём потом люди княжеские приезжали спрашивать. Я его нашла.
- Калуф, - прошептал сквозь зубы свей. Он помолчал немного и отпустил девку спать.
… Значит, Калуфом того свея, у Медвежьего убитого, кликали, и был он из Сигунвейна…
8
День стоял погожий, такие часто бывают в конце просинца перед вьюжным снеженем. Солнце, низкое, похожее на круглую гривну, едва поднималось над лесом, но с каждым днём приближало весну.
Гореслава вошла в конюшню с мороза, поэтому от неё клубами валил белый пар. В конюшне пахло мороженными яблоками и сеном. Наумовна подобрала полы стакра и по узкому всходу взобралась на сеновал. Там было так приятно лежать даже зимой. Девка села на одну из толстых балок, на которых покоился потолок, и посмотрела вниз. Лошади отсюда, сверху, казались такими маленькими и смешными, даже чёрно – пегий Гвен был теперь только пёстрым жеребёнком.
Она искала Дана, чтобы поговорить, и не ошиблась: корел был на сеновале.
- Чего пришла? - бросил он. Гореслава заметила, что он починяет сбрую.
- Поговорить треба.
- Что ж, говори, - работу свою он в сторону не отложил.
- Ты сказывал, что три раза бежал.
- Было дело. А тебе – то что?
- Куда же ты бежал, в какую сторону?
- Посолонь. Мой – то дом – противосолонь, да туда по суху пути нет.
- Скоро ли тебя словили?
- В первый раз на второй день, во второй – на третий, а в третий целую седмицу ловили.
- А как они беглых ищут?
- Просто: садятся на коней с плетьми да копьями и гонят тебя, словно зверя. Иные убить готовы беглого холопа, а мне повезло: только плетьми бит был.
- А я так убегу, что не найдут. Знаю я в лесу местечко укромное, там и схоронюсь, пока искать будут.
- Ты это забудь, всё равно найдут. У Гаральда собаки золото под землёй отыщут, не то что девку, да у самого него глаза рысьи. Он волка раньше видит, чем зверь его.
- Всё равно убегу. Не найдут меня, лес спасёт. Дедушка – леший к своим милостив, а я ему всегда поклоны земные била да хлебушек на пенёчке оставляла. Много по лесу я гуляла, все тропки теперь знаю, даже кочки болотные от меня не таятся.
- Всё ли знаешь? Не хвастай понапрасну, Герсла, - послышался снизу голос Гаральда. – Ты забудь про побег, всё равно весной отпущу.
- Другому хозяину продадите?
- Нет, домой пойдёшь. Не удержишь птицу в силке, коли она в небо смотрит. С тобой больше убытку, чем прибыли. Весной Рыжебородый поплывёт в сторону Черена; на каком – нибудь берегу высажу. А теперь сходи с Эймундой: она одна по лесу идти боится. Ты же леса знаешь, - свей усмехнулся, - не заплутаешь.
Гореслава слезла с сеновала и сторонкой прошла мимо хозяина. Гаральд на неё даже не взглянул, подошёл к Гвену, копыта ему проверил.
