Отец так барахтался, когда прошло оцепенение, что тот на что-то намотался, и едва не перетерся вконец. Этого отец так и не узнал, команда решила не добавлять к его состоянию еще и эти детали. Остаток вахты отец провел под сильными успокоительными, введшими его в состояние глубокого забытья.
На этом любовь (читайте: надобность) "НООТЭП" к отцу закончилась. Забирать потерпевшего, и уже бесполезного, сотрудника раньше плана на целых три дня никто не стал. Надеюсь, Вы улавливаете сарказм.
Мы не видели его еще месяц после прибытия. Отец провел его в клинике. Один, запертый, словно сумасшедший. Мама, которой удалось его все же навестить, говорила, что это пошло ему на пользу, он немного успокоился, пришел в себя. Но, по-моему, клиника все сделала только хуже.
Фактически, он провел взаперти больше четырех месяцев – сначала на станции, потом – в больнице. Коллеги поначалу вообще не поняли, что с ним произошло. Для них, по все показателям, это выглядело как сердечный припадок. И только при обследовании стало ясно, что с сердцем-то у отца все в порядке.
Откуда вот это мнение, что, если убрать стрессообразующий фактор, то все сразу и резко будет хорошо? Подержим тебя взаперти – и ты не станешь бояться открытого пространства. Словно за этот период мозг отформатируется, очистится, и можно будет продолжить с того момента, где ты не так давно (или давно) споткнулся.
– Напоминает компьютерные игры.
– Тогда их не было. Сейчас-то я, конечно, во всем бы обвинила именно их. Почему Вы смеетесь? Мне, все-таки, уже достаточно лет, чтобы вот так, по-стариковски, брюзжать. Имею право!
– Вашему отцу не стало лучше?
– Стало. И вправду, стало. Когда нам разрешили его забрать, он вполне адекватно реагировал, и я бы сказала, что ничем почти не отличался от моего прежнего отца.
– Но отличия все же были?
– Конечно же были! Не хотите ли Вы сказать, что Вы сам, больной, и Вы же сам, но здоровый, никак не отличаетесь? И отцу, несомненно, было плохо, и именно так он и выглядел: как тот же, хорошо знакомый человек, которому плохо. Который едва только встал с постели, проведя неделю с высоченной температурой. Худой очень.
Но он очень хотел домой.
Мы вышли за ворота. Я помогала маме вести его к машине. Отец, как обычно, уставился куда-то себе под ноги. Но в какой-то момент что-то словно заставило взглянуть его наверх. Что он там искал? Станцию? Звезды, к которым так опасно стал ближе?
В тот день была отличная погода. Скоро должно было начаться лето, солнце уже пробовало по-настоящему греть, и на небе плыла лишь пара легких облачков.
Когда отец поднял голову вверх, его взгляду почти ничего не встретилось. Лишь только глубокая, незыблемая, голубая бездна, которая хотела его поглотить, впитать, утянуть за собой.
Как же он в нас вцепился! У меня на руках остались царапины, они долго потом не заживали. Словно мы были якорем для него на этой планете, там, где сам он был невесом, и мог в мгновение ока взмыть куда-то ввысь, и там раствориться, словно крупинка сахара в горячем чае. Как ни убеждал он себя, что гравитация – это та сила, которая держит на месте вселенную со времен мироздания, голубая бездна говорила ему другое. Что все ничтожно, что сам он ничтожен, и что нет никаких сил, чтобы весь мир вот прямо сейчас не рассыпался в прах. Отец упал на землю и зарылся в грязь лицом.
Дома мы зашторили все окна. Свет отныне был только искусственный. Отец почти не появлялся из своей комнаты, но, несмотря на это, в нашей комнате нам тоже запрещалось открывать окно.
Но я все же открывала. Затыкала щель под дверью, чтобы из-под нее не проник ни лучик солнца, ни глоток свежего весеннего воздуха, так будящего воспоминания, и открывала окно. В звездах не было ничего манящего и таинственного, скажу я Вам.
Конечно, когда у отца случился второй приступ, его хотели оставить в клинике. Но он так просил!.. В конце концов, после долгих уговоров мамы, после подписания кучи документов, его отпустили. А я так и стояла столбом, разглядывая оставшийся грязный след на щеке отца.
– Потом он еще долго не выходил из комнаты?
– Так прошло четыре года. Он не был лежачим больным, или напрочь лишенным ума психом. Поверьте, порой уход за стариком с альцгеймером может доставить куда больше неприятностей и хлопот. Но мама уставала очень сильно. Интересно, она когда-нибудь жалела о своем выборе? Как-то раз я ее об этом спросила, но она, конечно, ответила "нет". Ответила бы она более честно, если бы тот же вопрос задала моя сестра?
Как-то раз я зашла в его комнату, и застала отца за тем, что он разглядывал свои пальцы. Ну, то есть, не просто смотрел на руки, а именно разглядывал. Он так удивленно на них смотрел, будто вот только что был крабом, и тут, раз, вместо клешней – пальцы. Думаю, толчок был все еще оттуда, из открытого космоса, где он почувствовал себя маленьким и телесным. И вот, придя в себя, он принялся изучать свое новое открытие – свое же тело. Простите, я понимаю, как это звучит. Я даже не знаю, прошел ли он эту стадию в подростковом возрасте, но данные его действия были напрочь лишены какого-либо подтекста. На его полках появились книги по биологии, анатомии, и тут они даже сблизились с мамой, но все же изначальная его жилка взяла свое, и вскоре отец просто вонзился в изучение квантового мира.
От звезд и галактик отец перешел к строению клеток, а, затем, и вовсе нырнул в микромир. Иногда я думаю, что это была, своего рода, компенсация. Почувствовав себя столь мелким, столь беспомощным и ничтожным, он захотел познать то, что гораздо меньше его, и для чего он сам – целая вселенная.
Отец вернулся в университет. Возможно, это слишком громкое заявление, ведь он все так же не выходил из дома. Но новый ректор согласился на такие условия, и отец приступил к работе. Все же не могу не проследить тут аналогии со стадиями развития и взросления абстрактной личности.
Впервые за долгое время дома появилось хоть какое-то оживление. Будто траур закончился. Я уже давно к тому времени сбегала из дома, надолго, по друзьям и приятелям, но вот младшей сестре не так повезло. Большую часть своей сознательной жизни кроха просто была лишена праздников! Мама боялась, что резкий свет и шум спровоцируют новый приступ. Будто это была эпилепсия. Да, у мамы тоже появились свои фобии. И тут – такие перемены!
Нет, окна были все так же закрыты, но к нам то и дело стали приходить какие-то люди, да и само пространство дома словно вдруг раздвинулось, стало стройнее и причёсаннее.
А позже сестра придумала способ, чтобы отец мог выходить из дома.
– Но ведь ей было едва ли больше десяти?
– А Вы думаете, что мозг человека включается по таймеру при вручении аттестата? А до этого люди живут, опираясь исключительно на инстинкты и советы взрослых? Не стоит считать детей идиотами.
– Ладно. Возможно, я сказал что-то неуместное, потому что подумал, что Вы сейчас будете рассказывать про психочки.
– Ну, тут Вы не ошиблись. В конце концов, мой отец был первым, кто их надел. Только вот не "психочки", а все же "СОК" – Ситуационно Обрабатывающий Конвертер. Ну и, Вам ли не знать, что сегодня их используют далеко не только в целях адаптации восприятия мозга к окружающему пространству. …Извините, если Вас смутила, я бываю иногда слишком любопытна, когда что-то выглядывает из чужих карманов.
Моя сестра, конечно, их не изобретала, я не стала бы приписывать никому чужую славу. Однако, это именно с ее подачи развилась эта идея, и было бы несправедливо об этом не упомянуть.
Как-то она сделала несколько фото нашей гостиной, несколько ракурсов с одной точки. И приклеила фото на отцовы очки. Проблема была только в том, что сквозь фото он, разумеется, не видел ничего. А, если сделать в них самые небольшие прорези – то видел слишком много, чтобы вся задумка оказала какой-нибудь эффект. Но как может несчастье маленькой девочки и ее вера в чудо не найти отклик?! Как я уже говорила, в ту пору к нам приходило много людей. И чудо произошло.
Однажды на пороге появился человек. Он держал в руках коробку, в которой был прототип. Он объяснил, как провести настройки, чтобы входящее изображение обрабатывалось, и выводилось в виде интерьера дома, его неточной копии. Это было нужно для того, чтобы не потерять смысл самого изображения. Чтобы по дороге можно было идти, и видеть, где поворот, чтобы можно было не сталкиваться с прохожими, и даже пользоваться автобусом и такси. ...Вы чем-то озадачены?
– Эм... Как бы Вам объяснить?..
– Вы используете СОК по-другому.
– Эм, да... И мне не совсем понятно то, что Вы описываете. То есть понятно, но... По сути, человек получал перед глазами полнейшую фантасмагорию? Проход между диваном и кофейным столиком никак не закончится вот уже минут пять, в доме полно посторонних незнакомых людей, а гостиная, только ты успел в нее зайти, куда-то поехала?!.. Это же просто страшный сон наяву?
– Сон страшен тем, что ты не знаешь, что это – сон. Тут же все одновременно и нереально, чтобы не упасть в описанный Вами кошмар, и реально, чтобы уйти от кошмара, который вытворяет твоя психика. Компенсаторные функции, дуализм восприятия. Почему этот прибор и стал так популярен. И, как бы то ни было, в тот же вечер отец смог прогуляться со своей младшей дочерью. Она была в восторге.
– Глядя в небеса, как не улететь?
Крепче привязать к стопам мира твердь...
Тянет, тянет нерв, как водоворот.
Чтоб не глянуть вверх, я смотрю вперед.
Почему-то я вспомнил ее только сейчас. Это же ведь Вы об отце пели, верно?
– У Вас мелодичный голос. Я уже совсем не пою.
Забавно, как сильно на нас могут влиять люди, стоящие так далеко, и уходящие все дальше. Цеплять кончиком крыла – и оставлять борозды на всю жизнь. Несомненно, вся его жизнь, сколь законсервированной внутри самого него она ни была, влияла на всех нас больше, чем мы того хотели.
– Почему же? Мы с Вами вот уже несколько часов разговариваем. И, на мой взгляд, с голосом у Вас все в порядке...
– Голос рождается внутри. Работы только лишь голосовых связок тут мало. А внутри он уже давно замолк. Не сравнивайте то, что есть, с тем, что было. …Может, чаю?
– Не откажусь.
– Я привыкла к нему как раз с тех пор. В нашей семье наконец-то все начало налаживаться. Я много пела, сестра много училась, отец много работал – и гулял(!), мама наконец отпустила поводья. Каждый был доволен. Мы даже вечерами, по субботам, стали собираться вместе, как любая другая среднестатистическая семья. Не так, натужно, как это было в период добровольного заточения отца, отбывая повинность, от которой негде спрятаться. А радостно и непринужденно. Мы стремились друг к другу, искали друг у друга поддержки, и давали ее.
Не подумайте, что отец тут резко изменился. Стал открытым, стал... отцом. Нет, он был все тем же, прежним, четко видящим лишь свои цели. Но... Это словно стало мягче, вызрело, сроднилось и сплелось со всеми нами, стало органичным. Если снег – пусть снег. Если дождь – пусть дождь. Иными словами, все мы просто повзрослели.
Это было самое счастливое время, которое мы провели вместе. И так было несколько лет. Считаю, что нам повезло, и мы даже не разучились его ценить.
– Но все заканчивается, да?
– Отец собирал залы. Не знаю, стыкуется ли у Вас то, что я отрицаю всякое наличие у него психических заболеваний, вроде шизофрении, и то, что, совсем неуютно чувствуя себя в толпе, перед аудиторией отец пасовать отказывался, и проводил чудеснейшие лекции. Его даже звали на телевидение вести научно-популярную программу, но, видать, съемочная группа больше походила на толпу, чем на слушателей, и отец наотрез отказался.
Он был прекрасным теоретиком, он легко поддерживал дискуссии, отлично оперировал научными данными, и делал из них иногда неожиданные выводы. Именно он заметил схожие нюансы в разных работах своих коллег, что позволило ему выявить новую частицу. И, если бы все осталось, как есть, ничего бы и не случилось.
Но, как и на орбите, его подвела практика.
Оптика, даже самая продвинутая, сдала свои позиции вслед за человеческим глазом. Заглянуть в мир много более высокой ступени детализации, чем клеточный уровень, в квантовый мир, долгое время казалось невозможным. Странным для меня образом, это не останавливало ход мысли, не прекращало эксперименты, и не стагнировало развитие. Но любопытство – это такая интересная вещь!.. Мне кажется, не будь изысканий, разработок, не будь научной надобности, квантоскоп все равно бы изобрели из простого любопытства. Это как мальчишка не может пройти мимо дырки в заборе. И неважно, что тот огораживает, пустырь, или старинный особняк. И, конечно, особое удовольствие – эту дырку проковырять самостоятельно. Так вот, пятнадцать лет назад мы проковыряли дырку в квантовый мир. Это Вы должны уже помнить.
– Да, но я в ту пору… предавал значение совсем другим вещам. Я, конечно, тщательно подготовился к нашему интервью, но вот на собственной шкуре тот момент как-то не прочувствовал. А ...ковырял, простите, Ваш отец?
– Нет, эта часть обошла его стороной. То есть, если открытие, приведшее его на орбиту, отец совершил самостоятельно, то тут это были труды совсем другого человека.
Презентация проходила в обширной аудитории, и всё, что захватывал квантоскоп, выводилось на большой экран. То есть, отец даже не был первым, кто своими глазами заглянул за ту грань. Но уже тогда, видя картинку, его начало охватывать смутное беспокойство.
Вы, наверное, ждете, что я опять расскажу, какой резкий у него случился приступ, как его накрыло с головой и уволокло туда, откуда он не смог выбраться? Но нет, тут было не так.
Он даже подумывал отказаться от права самолично взглянуть в квантоскоп. Но это был своего рода обряд, инициация сопричастности к происходящему. Даже не приглашение войти в тот мир – приглашение тому миру присоединиться к нашему. Расширить границы, куда человечество смогло-таки уже запустить свои пальцы, от минусовой степени микрона до десятков сотен парсек.
Вам не кажется, что люди в своей массе похожи на паука? Паучок, такой маленький, такой неприметный, сидит аккуратной черной точечкой где-то на периферии зрения. Но его нити раскинуты уже повсюду, тянутся и вверх, и вниз, и опутывают уже не только физические тела, но затрагивают даже сознание и невещественные уровни событий. Мы сидим на своей, такой крошечной, планетке, о которой Вселенная вспоминает разве только в период весенней аллергии, но мы простерли наши пальцы везде. Везде прошлись, посмотрели. Где не смогли посмотреть – пощупали. Устремились в обратную сторону – но и там все то же самое. Нити, нити, нити. И все сходятся на нас. Нет, мы не центр вселенной, не центр мироздания, но мы делаем сами себя таковым.
Под пристальными взглядами коллег, отец и сам себя почувствовал в центре Вселенной. И все нити сошлись на нем, и они определяли его путь, толкали в единственном направлении – к квантоскопу. И он взглянул.
Еще выводимая на экран, картинка казалась ему знакомой. Нет, не по книгам, не по научным материалам – по воспоминаниям. Что-то, что давно было с ним, и никак не давало покоя. Но лишь соприкоснувшись с тем миром напрямую, увидев все собственными глазами, он снова ощутил все то же, что испытал в космосе – что падает в пустоту.
На этом любовь (читайте: надобность) "НООТЭП" к отцу закончилась. Забирать потерпевшего, и уже бесполезного, сотрудника раньше плана на целых три дня никто не стал. Надеюсь, Вы улавливаете сарказм.
Мы не видели его еще месяц после прибытия. Отец провел его в клинике. Один, запертый, словно сумасшедший. Мама, которой удалось его все же навестить, говорила, что это пошло ему на пользу, он немного успокоился, пришел в себя. Но, по-моему, клиника все сделала только хуже.
Фактически, он провел взаперти больше четырех месяцев – сначала на станции, потом – в больнице. Коллеги поначалу вообще не поняли, что с ним произошло. Для них, по все показателям, это выглядело как сердечный припадок. И только при обследовании стало ясно, что с сердцем-то у отца все в порядке.
Откуда вот это мнение, что, если убрать стрессообразующий фактор, то все сразу и резко будет хорошо? Подержим тебя взаперти – и ты не станешь бояться открытого пространства. Словно за этот период мозг отформатируется, очистится, и можно будет продолжить с того момента, где ты не так давно (или давно) споткнулся.
– Напоминает компьютерные игры.
– Тогда их не было. Сейчас-то я, конечно, во всем бы обвинила именно их. Почему Вы смеетесь? Мне, все-таки, уже достаточно лет, чтобы вот так, по-стариковски, брюзжать. Имею право!
– Вашему отцу не стало лучше?
– Стало. И вправду, стало. Когда нам разрешили его забрать, он вполне адекватно реагировал, и я бы сказала, что ничем почти не отличался от моего прежнего отца.
– Но отличия все же были?
– Конечно же были! Не хотите ли Вы сказать, что Вы сам, больной, и Вы же сам, но здоровый, никак не отличаетесь? И отцу, несомненно, было плохо, и именно так он и выглядел: как тот же, хорошо знакомый человек, которому плохо. Который едва только встал с постели, проведя неделю с высоченной температурой. Худой очень.
Но он очень хотел домой.
Мы вышли за ворота. Я помогала маме вести его к машине. Отец, как обычно, уставился куда-то себе под ноги. Но в какой-то момент что-то словно заставило взглянуть его наверх. Что он там искал? Станцию? Звезды, к которым так опасно стал ближе?
В тот день была отличная погода. Скоро должно было начаться лето, солнце уже пробовало по-настоящему греть, и на небе плыла лишь пара легких облачков.
Когда отец поднял голову вверх, его взгляду почти ничего не встретилось. Лишь только глубокая, незыблемая, голубая бездна, которая хотела его поглотить, впитать, утянуть за собой.
Как же он в нас вцепился! У меня на руках остались царапины, они долго потом не заживали. Словно мы были якорем для него на этой планете, там, где сам он был невесом, и мог в мгновение ока взмыть куда-то ввысь, и там раствориться, словно крупинка сахара в горячем чае. Как ни убеждал он себя, что гравитация – это та сила, которая держит на месте вселенную со времен мироздания, голубая бездна говорила ему другое. Что все ничтожно, что сам он ничтожен, и что нет никаких сил, чтобы весь мир вот прямо сейчас не рассыпался в прах. Отец упал на землю и зарылся в грязь лицом.
Дома мы зашторили все окна. Свет отныне был только искусственный. Отец почти не появлялся из своей комнаты, но, несмотря на это, в нашей комнате нам тоже запрещалось открывать окно.
Но я все же открывала. Затыкала щель под дверью, чтобы из-под нее не проник ни лучик солнца, ни глоток свежего весеннего воздуха, так будящего воспоминания, и открывала окно. В звездах не было ничего манящего и таинственного, скажу я Вам.
Конечно, когда у отца случился второй приступ, его хотели оставить в клинике. Но он так просил!.. В конце концов, после долгих уговоров мамы, после подписания кучи документов, его отпустили. А я так и стояла столбом, разглядывая оставшийся грязный след на щеке отца.
– Потом он еще долго не выходил из комнаты?
– Так прошло четыре года. Он не был лежачим больным, или напрочь лишенным ума психом. Поверьте, порой уход за стариком с альцгеймером может доставить куда больше неприятностей и хлопот. Но мама уставала очень сильно. Интересно, она когда-нибудь жалела о своем выборе? Как-то раз я ее об этом спросила, но она, конечно, ответила "нет". Ответила бы она более честно, если бы тот же вопрос задала моя сестра?
Как-то раз я зашла в его комнату, и застала отца за тем, что он разглядывал свои пальцы. Ну, то есть, не просто смотрел на руки, а именно разглядывал. Он так удивленно на них смотрел, будто вот только что был крабом, и тут, раз, вместо клешней – пальцы. Думаю, толчок был все еще оттуда, из открытого космоса, где он почувствовал себя маленьким и телесным. И вот, придя в себя, он принялся изучать свое новое открытие – свое же тело. Простите, я понимаю, как это звучит. Я даже не знаю, прошел ли он эту стадию в подростковом возрасте, но данные его действия были напрочь лишены какого-либо подтекста. На его полках появились книги по биологии, анатомии, и тут они даже сблизились с мамой, но все же изначальная его жилка взяла свое, и вскоре отец просто вонзился в изучение квантового мира.
От звезд и галактик отец перешел к строению клеток, а, затем, и вовсе нырнул в микромир. Иногда я думаю, что это была, своего рода, компенсация. Почувствовав себя столь мелким, столь беспомощным и ничтожным, он захотел познать то, что гораздо меньше его, и для чего он сам – целая вселенная.
Отец вернулся в университет. Возможно, это слишком громкое заявление, ведь он все так же не выходил из дома. Но новый ректор согласился на такие условия, и отец приступил к работе. Все же не могу не проследить тут аналогии со стадиями развития и взросления абстрактной личности.
Впервые за долгое время дома появилось хоть какое-то оживление. Будто траур закончился. Я уже давно к тому времени сбегала из дома, надолго, по друзьям и приятелям, но вот младшей сестре не так повезло. Большую часть своей сознательной жизни кроха просто была лишена праздников! Мама боялась, что резкий свет и шум спровоцируют новый приступ. Будто это была эпилепсия. Да, у мамы тоже появились свои фобии. И тут – такие перемены!
Нет, окна были все так же закрыты, но к нам то и дело стали приходить какие-то люди, да и само пространство дома словно вдруг раздвинулось, стало стройнее и причёсаннее.
А позже сестра придумала способ, чтобы отец мог выходить из дома.
– Но ведь ей было едва ли больше десяти?
– А Вы думаете, что мозг человека включается по таймеру при вручении аттестата? А до этого люди живут, опираясь исключительно на инстинкты и советы взрослых? Не стоит считать детей идиотами.
– Ладно. Возможно, я сказал что-то неуместное, потому что подумал, что Вы сейчас будете рассказывать про психочки.
– Ну, тут Вы не ошиблись. В конце концов, мой отец был первым, кто их надел. Только вот не "психочки", а все же "СОК" – Ситуационно Обрабатывающий Конвертер. Ну и, Вам ли не знать, что сегодня их используют далеко не только в целях адаптации восприятия мозга к окружающему пространству. …Извините, если Вас смутила, я бываю иногда слишком любопытна, когда что-то выглядывает из чужих карманов.
Моя сестра, конечно, их не изобретала, я не стала бы приписывать никому чужую славу. Однако, это именно с ее подачи развилась эта идея, и было бы несправедливо об этом не упомянуть.
Как-то она сделала несколько фото нашей гостиной, несколько ракурсов с одной точки. И приклеила фото на отцовы очки. Проблема была только в том, что сквозь фото он, разумеется, не видел ничего. А, если сделать в них самые небольшие прорези – то видел слишком много, чтобы вся задумка оказала какой-нибудь эффект. Но как может несчастье маленькой девочки и ее вера в чудо не найти отклик?! Как я уже говорила, в ту пору к нам приходило много людей. И чудо произошло.
Однажды на пороге появился человек. Он держал в руках коробку, в которой был прототип. Он объяснил, как провести настройки, чтобы входящее изображение обрабатывалось, и выводилось в виде интерьера дома, его неточной копии. Это было нужно для того, чтобы не потерять смысл самого изображения. Чтобы по дороге можно было идти, и видеть, где поворот, чтобы можно было не сталкиваться с прохожими, и даже пользоваться автобусом и такси. ...Вы чем-то озадачены?
– Эм... Как бы Вам объяснить?..
– Вы используете СОК по-другому.
– Эм, да... И мне не совсем понятно то, что Вы описываете. То есть понятно, но... По сути, человек получал перед глазами полнейшую фантасмагорию? Проход между диваном и кофейным столиком никак не закончится вот уже минут пять, в доме полно посторонних незнакомых людей, а гостиная, только ты успел в нее зайти, куда-то поехала?!.. Это же просто страшный сон наяву?
– Сон страшен тем, что ты не знаешь, что это – сон. Тут же все одновременно и нереально, чтобы не упасть в описанный Вами кошмар, и реально, чтобы уйти от кошмара, который вытворяет твоя психика. Компенсаторные функции, дуализм восприятия. Почему этот прибор и стал так популярен. И, как бы то ни было, в тот же вечер отец смог прогуляться со своей младшей дочерью. Она была в восторге.
– Глядя в небеса, как не улететь?
Крепче привязать к стопам мира твердь...
Тянет, тянет нерв, как водоворот.
Чтоб не глянуть вверх, я смотрю вперед.
Почему-то я вспомнил ее только сейчас. Это же ведь Вы об отце пели, верно?
– У Вас мелодичный голос. Я уже совсем не пою.
Забавно, как сильно на нас могут влиять люди, стоящие так далеко, и уходящие все дальше. Цеплять кончиком крыла – и оставлять борозды на всю жизнь. Несомненно, вся его жизнь, сколь законсервированной внутри самого него она ни была, влияла на всех нас больше, чем мы того хотели.
– Почему же? Мы с Вами вот уже несколько часов разговариваем. И, на мой взгляд, с голосом у Вас все в порядке...
– Голос рождается внутри. Работы только лишь голосовых связок тут мало. А внутри он уже давно замолк. Не сравнивайте то, что есть, с тем, что было. …Может, чаю?
– Не откажусь.
– Я привыкла к нему как раз с тех пор. В нашей семье наконец-то все начало налаживаться. Я много пела, сестра много училась, отец много работал – и гулял(!), мама наконец отпустила поводья. Каждый был доволен. Мы даже вечерами, по субботам, стали собираться вместе, как любая другая среднестатистическая семья. Не так, натужно, как это было в период добровольного заточения отца, отбывая повинность, от которой негде спрятаться. А радостно и непринужденно. Мы стремились друг к другу, искали друг у друга поддержки, и давали ее.
Не подумайте, что отец тут резко изменился. Стал открытым, стал... отцом. Нет, он был все тем же, прежним, четко видящим лишь свои цели. Но... Это словно стало мягче, вызрело, сроднилось и сплелось со всеми нами, стало органичным. Если снег – пусть снег. Если дождь – пусть дождь. Иными словами, все мы просто повзрослели.
Это было самое счастливое время, которое мы провели вместе. И так было несколько лет. Считаю, что нам повезло, и мы даже не разучились его ценить.
– Но все заканчивается, да?
– Отец собирал залы. Не знаю, стыкуется ли у Вас то, что я отрицаю всякое наличие у него психических заболеваний, вроде шизофрении, и то, что, совсем неуютно чувствуя себя в толпе, перед аудиторией отец пасовать отказывался, и проводил чудеснейшие лекции. Его даже звали на телевидение вести научно-популярную программу, но, видать, съемочная группа больше походила на толпу, чем на слушателей, и отец наотрез отказался.
Он был прекрасным теоретиком, он легко поддерживал дискуссии, отлично оперировал научными данными, и делал из них иногда неожиданные выводы. Именно он заметил схожие нюансы в разных работах своих коллег, что позволило ему выявить новую частицу. И, если бы все осталось, как есть, ничего бы и не случилось.
Но, как и на орбите, его подвела практика.
Оптика, даже самая продвинутая, сдала свои позиции вслед за человеческим глазом. Заглянуть в мир много более высокой ступени детализации, чем клеточный уровень, в квантовый мир, долгое время казалось невозможным. Странным для меня образом, это не останавливало ход мысли, не прекращало эксперименты, и не стагнировало развитие. Но любопытство – это такая интересная вещь!.. Мне кажется, не будь изысканий, разработок, не будь научной надобности, квантоскоп все равно бы изобрели из простого любопытства. Это как мальчишка не может пройти мимо дырки в заборе. И неважно, что тот огораживает, пустырь, или старинный особняк. И, конечно, особое удовольствие – эту дырку проковырять самостоятельно. Так вот, пятнадцать лет назад мы проковыряли дырку в квантовый мир. Это Вы должны уже помнить.
– Да, но я в ту пору… предавал значение совсем другим вещам. Я, конечно, тщательно подготовился к нашему интервью, но вот на собственной шкуре тот момент как-то не прочувствовал. А ...ковырял, простите, Ваш отец?
– Нет, эта часть обошла его стороной. То есть, если открытие, приведшее его на орбиту, отец совершил самостоятельно, то тут это были труды совсем другого человека.
Презентация проходила в обширной аудитории, и всё, что захватывал квантоскоп, выводилось на большой экран. То есть, отец даже не был первым, кто своими глазами заглянул за ту грань. Но уже тогда, видя картинку, его начало охватывать смутное беспокойство.
Вы, наверное, ждете, что я опять расскажу, какой резкий у него случился приступ, как его накрыло с головой и уволокло туда, откуда он не смог выбраться? Но нет, тут было не так.
Он даже подумывал отказаться от права самолично взглянуть в квантоскоп. Но это был своего рода обряд, инициация сопричастности к происходящему. Даже не приглашение войти в тот мир – приглашение тому миру присоединиться к нашему. Расширить границы, куда человечество смогло-таки уже запустить свои пальцы, от минусовой степени микрона до десятков сотен парсек.
Вам не кажется, что люди в своей массе похожи на паука? Паучок, такой маленький, такой неприметный, сидит аккуратной черной точечкой где-то на периферии зрения. Но его нити раскинуты уже повсюду, тянутся и вверх, и вниз, и опутывают уже не только физические тела, но затрагивают даже сознание и невещественные уровни событий. Мы сидим на своей, такой крошечной, планетке, о которой Вселенная вспоминает разве только в период весенней аллергии, но мы простерли наши пальцы везде. Везде прошлись, посмотрели. Где не смогли посмотреть – пощупали. Устремились в обратную сторону – но и там все то же самое. Нити, нити, нити. И все сходятся на нас. Нет, мы не центр вселенной, не центр мироздания, но мы делаем сами себя таковым.
Под пристальными взглядами коллег, отец и сам себя почувствовал в центре Вселенной. И все нити сошлись на нем, и они определяли его путь, толкали в единственном направлении – к квантоскопу. И он взглянул.
Еще выводимая на экран, картинка казалась ему знакомой. Нет, не по книгам, не по научным материалам – по воспоминаниям. Что-то, что давно было с ним, и никак не давало покоя. Но лишь соприкоснувшись с тем миром напрямую, увидев все собственными глазами, он снова ощутил все то же, что испытал в космосе – что падает в пустоту.
