И тогда хтонь из инферно может прорваться на поверхность, переклинивая мозги миллионам. Если такое случится, войны уже не избежать. А это не только беспощадная жатва на полях сражений, но и последующее процентное перераспределение грешности и праведности — естественно, не в пользу проигравшего. Простым бесам война ни к чему, у них и так есть всё, что нужно — мелкие грешки простых людей, причём, в неограниченном количестве. Их общее убеждение — хорошо ведь живём, спокойно, сытно; так зачем опять начинать.
Другое дело — Князь, двор, армия. Им всегда всего мало. Бесовские фермеры, собирающие пыльцу мерзости с мелких людских грешков, вносят в казну законную десятину. Бесовские пролетарии на адских фабриках перерабатывают её в чистую хтонь, которая затем поступает на военные склады. Она постоянно расходуется в локальных конфликтах, так всегда было и так всегда будет. Но даже в едином плановом хозяйстве порой случается перепроизводство и затаривание, когда склады ломятся от хтони. Тогда у тёмной знати начинают чесаться лапы, начинаются разговоры о реванше и чёрном переделе.
Николая, естественно, живо интересовало, что сейчас творится на адских складах, каков прогноз на ближайшие годы. Но Бестия, похоже, и сама толком ничего не знала.
— Не суетись раньше времени, — посоветовала она, — если случится прорыв, ты это почувствуешь. Все это почувствуют.
6
Николай почувствовал это уже через несколько дней. Вечером он, как обычно, решил пробежаться по соцсетям, посмотреть новости. Но дальше фейсбука пройти не смог, жести хватило с лихвой. Он жестом подозвал к себе чертовку.
— Беська, это уже оно?
— Где?
— Вот, подпись под фотографией: «Оторвало лапки личинке колорада». Я понимаю, это больной человек написал, на всю голову убитый. Но ведь эту жуть копипастят тысячи, а лайкают десятки тысяч! Что случилось с людьми?
Бестия забралась на подлокотник кресла и всмотрелась в экран.
— Да, ты прав. Это прорыв хтони, и довольно мощный. А хуже всего, что этим дело не ограничится. Скоро весь мир начнёт лихорадить.
— А ты можешь сказать, где будет следующий выброс? — спросил Николай.
— Догадайся с трёх раз, — ответила чертовка, — где тоньше всего, там и будет рваться. Так всегда бывает.
Она потянулась к клавиатуре и закрыла окно с фотографией.
— Кстати, а почему ты назвал эту копипасту жутью? Всё ведь давно к этому шло, столько звоночков было — только слепой бы не заметил.
— От этого она не перестаёт быть жутью, — ответил Николай.
— Вот сразу видно, что ты не философ, — вздохнула Бестия. — А когда я заходила на огонёк к геру Хайдеггеру, мы с ним все эти феномены по полочкам разложили. Страх — то, что чувствуют перед уже известным, жуть — перед неизвестным, ужас — перед внезапным неизвестным.
— Постой, постой! — перебил её Николай. — Какой, на хер, гер? Ты же говорила, что ещё девочка. Или это в другом смысле?
— Фу! — сморщилась чертовка. — У вас, людей, только одно на уме! Даже ваше высокое искусство — всего лишь сакрализации места, «где исход находит метаболический процесс». А у нас внизу отношения чистые и высокие, никакой метаболической грязи. Не веришь? Могу междуножие показать.
Николай в испуге замахал руками.
— Нет, что ты, не надо!!!
— Зассал, — удовлетворённо заметила Бестия, — а напрасно. Нечего было бояться, ничего бы ты там не увидел. Нет у нас первичных половых, а вторичных — там паче.
— Я не это имел в виду, — смутился Николай.
— А что же?
— Ну, не знаю. Какую-то женскую инициацию, когда девочка-бесёнок кончается и начинается женщина-бесовка. У вас же есть что-то подобное?
Бестия презрительно дёрнула плечом.
— Зачем? Это людям надо, чтобы кто-то взрослый тряхнул за шиворот и сказал: «Всё, детство закончилось, ты уже не мальчик, ты мужчина; иди работать или воевать». А нам это не нужно, мы сами всё про себя знаем.
— И что ты про себя знаешь? — спросил Николай.
— Что я ещё подросток. По нашим меркам, конечно.
Николай задумчиво почесал бороду.
— А скажи, подросток, после твоего бывшего…
— Мартина?
— Да, его самого. После него у тебя кто-нибудь был?
— Барышням таких вопросов не задают!
— А серьёзно?
Чертовка нахмурилась.
— Почему ты об этом спрашиваешь?
— А сама не догадываешься? Сложи два и два, построй логическую цепочку. Тридцатые годы — Хайдеггер — ты — прорыв хтони. А теперь: наше время — я — ты — прорыв хтони. Похоже?
7
Чертовка соскочила с подлокотника и возмущенно уставилась на Николая.
— Ты на что намекаешь, патлатый?! Хочешь сказать, что я тут как-то замешана? Да я по жизни пацифистка, мне война как крест в горле! Это ты — солдат Светлого воинства, а я — мирный обыватель, мирняк, как у вас говорят. Мне разборки Князей глубоко фиолетовы, я могла бы и дальше с тобой дружить, если бы ты был, как я, гражданским. Но ты же солдафон, ты сам всё порушишь, сам со мной порвёшь. И ты же меня ещё в чём-то обвиняешь!
— Почему это я сам всё порушу? — спросил Николай, ошарашенный столь мощным отпором.
Чертовка пожала плечами.
— Ты же бывший офицер, должен знать, как работает военная пропаганда. Тебе промоют мозг, убедят, что хороших чертей не бывает, что все черти — враги, подлежащие немедленному уничтожению. А во время войны любой контакт с врагом — предательство, причём, даже не Родины, но всего человечества. Ты готов к тому, что тебя объявят предателем?
— Но нет же ещё никакой войны, — возразил Николай.
Бестия посмотрела на него с нескрываемым сожалением.
— Поп, ты же не совсем тупой. Ты же видел — хтонь прорвалась. Значит, война неизбежна.
— Потому что пропаганда уже опустилась до людоедства? — спросил Николай, вспомнив подпись под фотографией.
— Если бы. Воевать будут, потому что Чёрный Князь искусственно изменил процентное распределение греховности. Экономические интересы, ничего личного. Хотя обе стороны, конечно, обставят это как войну за свои идеалы.
— А как же иначе? — удивился Николай. — Война с адом — святое дело! За веру, за принципы. Зло должно быть повержено. А инферно — зло.
— Ну да, конечно, — кивнула Бестия, — если речь о людях, то коллективная ответственность — это нацизм и мракобесие. А если о чертях — то пожалуйста, чеши всех под одну гребёнку! А мы, между прочим, все разные, как и люди. Это тебе в голову не приходило? Я что, по-твоему — великое зло? Так давай, замочи меня! Где твоя святая вода?
— Ты нет, — смутился Николай, — наверное, нет.
Чертовка презрительно скривила мордочку.
— Знаешь, на кого ты сейчас похож? На черносотенца, заявляющего: «Я не антисемит, у меня даже есть друзья-евреи».
— Ну извини, — сказал Николай. — Мне нужно время, чтобы во всём разобраться. Всё слишком сложно.
— А никто и не обещал, что будет просто, — фыркнула Бестия.
Николай надолго задумался. Потом сказал:
— И всё-таки, по поводу Хайдеггера — объясни как-нибудь эти аналогии. Согласись, на случайное совпадение это не очень похоже.
Чертовка взмахнула лапками.
— Да не знаю я! Это как-то само выходит, тянет меня к людям. Возможно, неосознанно хочу что-то изменить. Вот только в мужчинах я так и не научилась разбираться. С Мартином ничего не получилось, уж на что умный был мужик. Да и с тобой вряд ли что-то выйдет. Ты ведь даже на миг не допустил мысли, что можешь остаться гражданским — то есть, что мы можем остаться друзьями. Ты воин; знаешь, что тебя призовут, промоют мозг военной пропагандой и кинут в самое пекло. А я буду сидеть на жопе ровно и вспоминать наши разговоры. Тоска…
— А не боишься, что и тебя тоже — того? — Николай провёл ладонью по горлу. — Что ад падёт, и всех чертей — по законам военного времени?
— И не мечтай! — ответила Бестия. — Я не одну войну пережила, видела, как это бывает. Инферно нельзя сокрушить, прими это, как физический закон. И Чёрный князь никогда не сможет победить окончательно — по той же самой причине. Победа одной из сторон будет означать лишь сдвиг экстремума гауссианы в распределении греховности. Причём, чем сильнее будет сдвиг, тем больше напряженности останется после победы. А самое дебильное здесь в том, что через некоторое время привычное распределение всё равно восстановится, как будто никто и не воевал. Все трофеи временны и, честное слово, не стоят затраченных жертв. Но сейчас, как и всегда, вам будут втирать про Судный день. «Это есть наш последний и решительный бой», «До основанья, а затем» и прочую лабуду. И вы, конечно, поверите — ибо жизнь у людей слишком короткая, а память ещё короче.
8
Чертовка оказалась права — через два месяца Николая призвали. Курьер доставил пакет из патриархии с предписанием срочно прибыть в Москву и авиабилетом от ближайшего города. Вылетать надо было уже на следующий день, так что сдавать дела было некому — преемника на его место найдут не скоро. Николай невольно вспомнил, как сам принимал этот приход. Старенький поп трясся, суетился, покрывался пятнами. Волновался, бедняга, боялся, что его последний день в родной церкви может омрачиться какой-то нелепой недосдачей. Заставил сверять всё, вплоть до мелочей; ещё чуть-чуть и свечки стали бы пересчитывать. Кассу перепроверили дважды.
О церковных иконах в тот день Николай целую лекцию выслушал. И даже (с разрешения батюшки) записал её на телефон — дабы, если придётся, передать преемнику. Но не пришлось, судьба распорядилась иначе. Внезапный отъезд без передачи полномочий. Приказ был предельно лаконичен — взять командировочные из церковной кассы, запереть церковь, отдать ключ старосте. И вперёд, на новое место службы. А если успел обрасти имуществом — плюнь и забудь, не для того тебя на служение ставили.
Имуществом Николай не оброс, все его вещи могли уместиться в старом армейском рюкзаке. Документы, ноут, нехитрая одежда, нож, фонарик, зубная щетка. И походная Библия, разумеется. Много ли бойцу надо. Николай аккуратно укладывал вещи в рюкзак; чертовка сидела рядом, обиженно хлюпая носом.
— Да что ты, в самом деле, — Николай протянул руку и потрепал Бестию по мохнатому плечу, — ты же знала, что так будет. Сама ведь это предсказала.
— Я просто факты сопоставила, — всхлипнула чертовка, — там же всё на поверхности лежало. А ты уже готов предсказательницей меня считать. И что дальше? Как вас там учат — «Ворожеи не оставляй в живых»?
Николай застегнул рюкзак и отодвинул его в сторону. Взял чертовку за плечи, заглянул в бесовские глаза.
— Отставить сырость! Свидимся ещё, и не раз. Это я человек подневольный, но ты-то в любой момент можешь меня навестить. Зайти «на огонёк», как у вас говорят.
— Я-то могу, — серьёзно ответила чертовка, — но тогда ты должен будешь меня убить. Или пойти под трибунал. Пойми, шутки кончились. Война уже совсем близко, а на войне… Ты и сам знаешь.
— Знаю, — кивнул Николай. — Значит, после войны?
— Если тебя не убьют, — ответила Бестия, — или не сделают из тебя расиста, мечтающего извести всех чертей, как класс.
— Ты же говорила, что это невозможно.
— Невозможно, — подтвердила чертовка, — но вы, люди, любите мечтать о невозможном. А когда легионы таких мечтателей собираются вместе, обычно начинаются кровавые переделы.
Николай легонько тряхнул Бестию за плечи.
— Кончай причитать! И не спеши меня хоронить, я и не из таких передряг выбирался.
— Вот именно, — сказала чертовка, — не из таких. О таких ты ещё и понятия не имеешь.
Николай тяжело вздохнул.
— Беська, ты же клёвая девчонка, своя в доску. А причитаешь как старая бабка. Что на тебя нашло?
Чертовка вытерла глаза кончиком хвоста и улыбнулась.
— Знаешь, в былые дни я частенько заходила на огонёк к мистеру Клеменсу. Обычно мы вели долгие беседы; он, в отличие от тебя, любил поболтать. Однажды мы заговорили о прошлом, и он сказал, что в прежние времена слова «оптимист» и «идиот» ещё не были синонимами. Но он ошибся, таких времён никогда не было. Короткоживущие всегда ошибаются, когда начинают рассуждать о времени.
— Намекаешь, что я идиот? — спросил Николай.
— Нет, — ответила Бестия, — ты не дурак. Ты самонадеян только потому, что недостаточно информирован. Ибо в малой мудрости мало печали, как у вас говорят.
— У нас говорят не совсем так, — возразил Николай. — А кстати, кто такой этот Клеменс?
— Сэмюэл мой давний знакомый. Тебе он тоже известен, он писал под псевдонимом Марк Твен.
Николай попытался вспомнить годы жизни писателя, но не смог — видимо, никогда и не знал. Кажется, Твен умер как раз перед Первой мировой. Можно уточнить, но зачем? Всё равно это уже ничего не изменит.
9
В патриархии Николая встретил секретарь, немногословный молодой человек с редкой бородкой. Приняв документы, он долго сверял их с данными в своём компьютере. Потом сложил их в пластиковую папку, запер в сейф и проводил Николая в медицинский корпус.
Медицинское обследование заняло почти весь вечер. Проверяли всё, что можно, но никаких существенных проблем врачи не нашли. Николая это не удивило, на здоровье он не жаловался. Одежду и личные вещи у него изъяли ещё в приёмном боксе; так что из рук эскулапов он вышел нагим, как при рождении. Единственной вещью, которую ему разрешили оставить, был маленький нательный крестик, подарок комбата.
В последнем боксе лежали запечатанные пластиковые пакеты с его новой одеждой. Трусы, футболка, носки, белый спортивный костюм и белые кроссовки. Николай оделся, и знакомый секретарь проводил его до машины. Усталость брала своё; Николай задремал и дальнейшие события воспринимал лишь отрывочно. Поездка по ночному городу, аэродром, чартерный рейс. Вышколенный стюард принёс ему стакан апельсинового сока. Дальше — лишь сон без сновидений.
Услышав сигнал побудки, Николай вскочил и привычно потянулся за формой. Но формы не было, на табуретке у кровати лежал аккуратно сложенный спортивный костюм. На полу стояли кроссовки. Николай торопливо оделся, нашёл в тумбочке запечатанный гигиенический комплект и поспешил в санузел.
После завтрака дневальный отвёл Николая в комнату, где уже сидели трое призывников. Стройная темноволосая девушка, коренастый мужчина средних лет и худощавый подросток-хипстер. Все они были одеты в одинаковые спортивные костюмы, такие же, как у Николая. Когда он вошёл, все головы повернулись к нему. Николай поздоровался; мужчины кивнули в ответ, девушка улыбнулась. Он уселся на свободный стул и стал ждать.
Через несколько минут в комнату вошёл высокий мужчина с бледным лицом и белыми волосами до плеч. На нём был такой же спортивный костюм, как и на остальных, а поверх него нелепый короткий плащ, тоже белый. Совершенно нефункциональная вещь; такие бутафорские плащи можно увидеть разве что на мультяшных принцах.
Мужчина встал около стола с бумагами и бегло оглядел четвёрку призывников, сидевших перед ним.
— Здравствуйте, курсанты!
Призывники встали и нестройно ответили на приветствие.
— Садитесь, — махнул рукой мужчина.
Все расселись по местам, мужчина остался стоять.
— Вы знаете, почему вас призвали. Равновесие в мире нарушено, объявлен красный уровень опасности. Служители веры переведены на военное положение. Началась мобилизация резервистов. Вы были нашим резервом, мы на вас рассчитывали. И ваше время пришло. С этого дня вы бойцы Светлого воинства. Я буду вашим командиром. Моё имя Джелиэль.
Николай поднял руку.
— Разрешите обратиться!
Другое дело — Князь, двор, армия. Им всегда всего мало. Бесовские фермеры, собирающие пыльцу мерзости с мелких людских грешков, вносят в казну законную десятину. Бесовские пролетарии на адских фабриках перерабатывают её в чистую хтонь, которая затем поступает на военные склады. Она постоянно расходуется в локальных конфликтах, так всегда было и так всегда будет. Но даже в едином плановом хозяйстве порой случается перепроизводство и затаривание, когда склады ломятся от хтони. Тогда у тёмной знати начинают чесаться лапы, начинаются разговоры о реванше и чёрном переделе.
Николая, естественно, живо интересовало, что сейчас творится на адских складах, каков прогноз на ближайшие годы. Но Бестия, похоже, и сама толком ничего не знала.
— Не суетись раньше времени, — посоветовала она, — если случится прорыв, ты это почувствуешь. Все это почувствуют.
6
Николай почувствовал это уже через несколько дней. Вечером он, как обычно, решил пробежаться по соцсетям, посмотреть новости. Но дальше фейсбука пройти не смог, жести хватило с лихвой. Он жестом подозвал к себе чертовку.
— Беська, это уже оно?
— Где?
— Вот, подпись под фотографией: «Оторвало лапки личинке колорада». Я понимаю, это больной человек написал, на всю голову убитый. Но ведь эту жуть копипастят тысячи, а лайкают десятки тысяч! Что случилось с людьми?
Бестия забралась на подлокотник кресла и всмотрелась в экран.
— Да, ты прав. Это прорыв хтони, и довольно мощный. А хуже всего, что этим дело не ограничится. Скоро весь мир начнёт лихорадить.
— А ты можешь сказать, где будет следующий выброс? — спросил Николай.
— Догадайся с трёх раз, — ответила чертовка, — где тоньше всего, там и будет рваться. Так всегда бывает.
Она потянулась к клавиатуре и закрыла окно с фотографией.
— Кстати, а почему ты назвал эту копипасту жутью? Всё ведь давно к этому шло, столько звоночков было — только слепой бы не заметил.
— От этого она не перестаёт быть жутью, — ответил Николай.
— Вот сразу видно, что ты не философ, — вздохнула Бестия. — А когда я заходила на огонёк к геру Хайдеггеру, мы с ним все эти феномены по полочкам разложили. Страх — то, что чувствуют перед уже известным, жуть — перед неизвестным, ужас — перед внезапным неизвестным.
— Постой, постой! — перебил её Николай. — Какой, на хер, гер? Ты же говорила, что ещё девочка. Или это в другом смысле?
— Фу! — сморщилась чертовка. — У вас, людей, только одно на уме! Даже ваше высокое искусство — всего лишь сакрализации места, «где исход находит метаболический процесс». А у нас внизу отношения чистые и высокие, никакой метаболической грязи. Не веришь? Могу междуножие показать.
Николай в испуге замахал руками.
— Нет, что ты, не надо!!!
— Зассал, — удовлетворённо заметила Бестия, — а напрасно. Нечего было бояться, ничего бы ты там не увидел. Нет у нас первичных половых, а вторичных — там паче.
— Я не это имел в виду, — смутился Николай.
— А что же?
— Ну, не знаю. Какую-то женскую инициацию, когда девочка-бесёнок кончается и начинается женщина-бесовка. У вас же есть что-то подобное?
Бестия презрительно дёрнула плечом.
— Зачем? Это людям надо, чтобы кто-то взрослый тряхнул за шиворот и сказал: «Всё, детство закончилось, ты уже не мальчик, ты мужчина; иди работать или воевать». А нам это не нужно, мы сами всё про себя знаем.
— И что ты про себя знаешь? — спросил Николай.
— Что я ещё подросток. По нашим меркам, конечно.
Николай задумчиво почесал бороду.
— А скажи, подросток, после твоего бывшего…
— Мартина?
— Да, его самого. После него у тебя кто-нибудь был?
— Барышням таких вопросов не задают!
— А серьёзно?
Чертовка нахмурилась.
— Почему ты об этом спрашиваешь?
— А сама не догадываешься? Сложи два и два, построй логическую цепочку. Тридцатые годы — Хайдеггер — ты — прорыв хтони. А теперь: наше время — я — ты — прорыв хтони. Похоже?
7
Чертовка соскочила с подлокотника и возмущенно уставилась на Николая.
— Ты на что намекаешь, патлатый?! Хочешь сказать, что я тут как-то замешана? Да я по жизни пацифистка, мне война как крест в горле! Это ты — солдат Светлого воинства, а я — мирный обыватель, мирняк, как у вас говорят. Мне разборки Князей глубоко фиолетовы, я могла бы и дальше с тобой дружить, если бы ты был, как я, гражданским. Но ты же солдафон, ты сам всё порушишь, сам со мной порвёшь. И ты же меня ещё в чём-то обвиняешь!
— Почему это я сам всё порушу? — спросил Николай, ошарашенный столь мощным отпором.
Чертовка пожала плечами.
— Ты же бывший офицер, должен знать, как работает военная пропаганда. Тебе промоют мозг, убедят, что хороших чертей не бывает, что все черти — враги, подлежащие немедленному уничтожению. А во время войны любой контакт с врагом — предательство, причём, даже не Родины, но всего человечества. Ты готов к тому, что тебя объявят предателем?
— Но нет же ещё никакой войны, — возразил Николай.
Бестия посмотрела на него с нескрываемым сожалением.
— Поп, ты же не совсем тупой. Ты же видел — хтонь прорвалась. Значит, война неизбежна.
— Потому что пропаганда уже опустилась до людоедства? — спросил Николай, вспомнив подпись под фотографией.
— Если бы. Воевать будут, потому что Чёрный Князь искусственно изменил процентное распределение греховности. Экономические интересы, ничего личного. Хотя обе стороны, конечно, обставят это как войну за свои идеалы.
— А как же иначе? — удивился Николай. — Война с адом — святое дело! За веру, за принципы. Зло должно быть повержено. А инферно — зло.
— Ну да, конечно, — кивнула Бестия, — если речь о людях, то коллективная ответственность — это нацизм и мракобесие. А если о чертях — то пожалуйста, чеши всех под одну гребёнку! А мы, между прочим, все разные, как и люди. Это тебе в голову не приходило? Я что, по-твоему — великое зло? Так давай, замочи меня! Где твоя святая вода?
— Ты нет, — смутился Николай, — наверное, нет.
Чертовка презрительно скривила мордочку.
— Знаешь, на кого ты сейчас похож? На черносотенца, заявляющего: «Я не антисемит, у меня даже есть друзья-евреи».
— Ну извини, — сказал Николай. — Мне нужно время, чтобы во всём разобраться. Всё слишком сложно.
— А никто и не обещал, что будет просто, — фыркнула Бестия.
Николай надолго задумался. Потом сказал:
— И всё-таки, по поводу Хайдеггера — объясни как-нибудь эти аналогии. Согласись, на случайное совпадение это не очень похоже.
Чертовка взмахнула лапками.
— Да не знаю я! Это как-то само выходит, тянет меня к людям. Возможно, неосознанно хочу что-то изменить. Вот только в мужчинах я так и не научилась разбираться. С Мартином ничего не получилось, уж на что умный был мужик. Да и с тобой вряд ли что-то выйдет. Ты ведь даже на миг не допустил мысли, что можешь остаться гражданским — то есть, что мы можем остаться друзьями. Ты воин; знаешь, что тебя призовут, промоют мозг военной пропагандой и кинут в самое пекло. А я буду сидеть на жопе ровно и вспоминать наши разговоры. Тоска…
— А не боишься, что и тебя тоже — того? — Николай провёл ладонью по горлу. — Что ад падёт, и всех чертей — по законам военного времени?
— И не мечтай! — ответила Бестия. — Я не одну войну пережила, видела, как это бывает. Инферно нельзя сокрушить, прими это, как физический закон. И Чёрный князь никогда не сможет победить окончательно — по той же самой причине. Победа одной из сторон будет означать лишь сдвиг экстремума гауссианы в распределении греховности. Причём, чем сильнее будет сдвиг, тем больше напряженности останется после победы. А самое дебильное здесь в том, что через некоторое время привычное распределение всё равно восстановится, как будто никто и не воевал. Все трофеи временны и, честное слово, не стоят затраченных жертв. Но сейчас, как и всегда, вам будут втирать про Судный день. «Это есть наш последний и решительный бой», «До основанья, а затем» и прочую лабуду. И вы, конечно, поверите — ибо жизнь у людей слишком короткая, а память ещё короче.
8
Чертовка оказалась права — через два месяца Николая призвали. Курьер доставил пакет из патриархии с предписанием срочно прибыть в Москву и авиабилетом от ближайшего города. Вылетать надо было уже на следующий день, так что сдавать дела было некому — преемника на его место найдут не скоро. Николай невольно вспомнил, как сам принимал этот приход. Старенький поп трясся, суетился, покрывался пятнами. Волновался, бедняга, боялся, что его последний день в родной церкви может омрачиться какой-то нелепой недосдачей. Заставил сверять всё, вплоть до мелочей; ещё чуть-чуть и свечки стали бы пересчитывать. Кассу перепроверили дважды.
О церковных иконах в тот день Николай целую лекцию выслушал. И даже (с разрешения батюшки) записал её на телефон — дабы, если придётся, передать преемнику. Но не пришлось, судьба распорядилась иначе. Внезапный отъезд без передачи полномочий. Приказ был предельно лаконичен — взять командировочные из церковной кассы, запереть церковь, отдать ключ старосте. И вперёд, на новое место службы. А если успел обрасти имуществом — плюнь и забудь, не для того тебя на служение ставили.
Имуществом Николай не оброс, все его вещи могли уместиться в старом армейском рюкзаке. Документы, ноут, нехитрая одежда, нож, фонарик, зубная щетка. И походная Библия, разумеется. Много ли бойцу надо. Николай аккуратно укладывал вещи в рюкзак; чертовка сидела рядом, обиженно хлюпая носом.
— Да что ты, в самом деле, — Николай протянул руку и потрепал Бестию по мохнатому плечу, — ты же знала, что так будет. Сама ведь это предсказала.
— Я просто факты сопоставила, — всхлипнула чертовка, — там же всё на поверхности лежало. А ты уже готов предсказательницей меня считать. И что дальше? Как вас там учат — «Ворожеи не оставляй в живых»?
Николай застегнул рюкзак и отодвинул его в сторону. Взял чертовку за плечи, заглянул в бесовские глаза.
— Отставить сырость! Свидимся ещё, и не раз. Это я человек подневольный, но ты-то в любой момент можешь меня навестить. Зайти «на огонёк», как у вас говорят.
— Я-то могу, — серьёзно ответила чертовка, — но тогда ты должен будешь меня убить. Или пойти под трибунал. Пойми, шутки кончились. Война уже совсем близко, а на войне… Ты и сам знаешь.
— Знаю, — кивнул Николай. — Значит, после войны?
— Если тебя не убьют, — ответила Бестия, — или не сделают из тебя расиста, мечтающего извести всех чертей, как класс.
— Ты же говорила, что это невозможно.
— Невозможно, — подтвердила чертовка, — но вы, люди, любите мечтать о невозможном. А когда легионы таких мечтателей собираются вместе, обычно начинаются кровавые переделы.
Николай легонько тряхнул Бестию за плечи.
— Кончай причитать! И не спеши меня хоронить, я и не из таких передряг выбирался.
— Вот именно, — сказала чертовка, — не из таких. О таких ты ещё и понятия не имеешь.
Николай тяжело вздохнул.
— Беська, ты же клёвая девчонка, своя в доску. А причитаешь как старая бабка. Что на тебя нашло?
Чертовка вытерла глаза кончиком хвоста и улыбнулась.
— Знаешь, в былые дни я частенько заходила на огонёк к мистеру Клеменсу. Обычно мы вели долгие беседы; он, в отличие от тебя, любил поболтать. Однажды мы заговорили о прошлом, и он сказал, что в прежние времена слова «оптимист» и «идиот» ещё не были синонимами. Но он ошибся, таких времён никогда не было. Короткоживущие всегда ошибаются, когда начинают рассуждать о времени.
— Намекаешь, что я идиот? — спросил Николай.
— Нет, — ответила Бестия, — ты не дурак. Ты самонадеян только потому, что недостаточно информирован. Ибо в малой мудрости мало печали, как у вас говорят.
— У нас говорят не совсем так, — возразил Николай. — А кстати, кто такой этот Клеменс?
— Сэмюэл мой давний знакомый. Тебе он тоже известен, он писал под псевдонимом Марк Твен.
Николай попытался вспомнить годы жизни писателя, но не смог — видимо, никогда и не знал. Кажется, Твен умер как раз перед Первой мировой. Можно уточнить, но зачем? Всё равно это уже ничего не изменит.
9
В патриархии Николая встретил секретарь, немногословный молодой человек с редкой бородкой. Приняв документы, он долго сверял их с данными в своём компьютере. Потом сложил их в пластиковую папку, запер в сейф и проводил Николая в медицинский корпус.
Медицинское обследование заняло почти весь вечер. Проверяли всё, что можно, но никаких существенных проблем врачи не нашли. Николая это не удивило, на здоровье он не жаловался. Одежду и личные вещи у него изъяли ещё в приёмном боксе; так что из рук эскулапов он вышел нагим, как при рождении. Единственной вещью, которую ему разрешили оставить, был маленький нательный крестик, подарок комбата.
В последнем боксе лежали запечатанные пластиковые пакеты с его новой одеждой. Трусы, футболка, носки, белый спортивный костюм и белые кроссовки. Николай оделся, и знакомый секретарь проводил его до машины. Усталость брала своё; Николай задремал и дальнейшие события воспринимал лишь отрывочно. Поездка по ночному городу, аэродром, чартерный рейс. Вышколенный стюард принёс ему стакан апельсинового сока. Дальше — лишь сон без сновидений.
Услышав сигнал побудки, Николай вскочил и привычно потянулся за формой. Но формы не было, на табуретке у кровати лежал аккуратно сложенный спортивный костюм. На полу стояли кроссовки. Николай торопливо оделся, нашёл в тумбочке запечатанный гигиенический комплект и поспешил в санузел.
После завтрака дневальный отвёл Николая в комнату, где уже сидели трое призывников. Стройная темноволосая девушка, коренастый мужчина средних лет и худощавый подросток-хипстер. Все они были одеты в одинаковые спортивные костюмы, такие же, как у Николая. Когда он вошёл, все головы повернулись к нему. Николай поздоровался; мужчины кивнули в ответ, девушка улыбнулась. Он уселся на свободный стул и стал ждать.
Через несколько минут в комнату вошёл высокий мужчина с бледным лицом и белыми волосами до плеч. На нём был такой же спортивный костюм, как и на остальных, а поверх него нелепый короткий плащ, тоже белый. Совершенно нефункциональная вещь; такие бутафорские плащи можно увидеть разве что на мультяшных принцах.
Мужчина встал около стола с бумагами и бегло оглядел четвёрку призывников, сидевших перед ним.
— Здравствуйте, курсанты!
Призывники встали и нестройно ответили на приветствие.
— Садитесь, — махнул рукой мужчина.
Все расселись по местам, мужчина остался стоять.
— Вы знаете, почему вас призвали. Равновесие в мире нарушено, объявлен красный уровень опасности. Служители веры переведены на военное положение. Началась мобилизация резервистов. Вы были нашим резервом, мы на вас рассчитывали. И ваше время пришло. С этого дня вы бойцы Светлого воинства. Я буду вашим командиром. Моё имя Джелиэль.
Николай поднял руку.
— Разрешите обратиться!
