— Или мы идём по этому следу, — поддержала подругу Эмили, — или сидим на жопе ровно и вообще ничего не делаем. Что выбираешь?
— Ну хорошо, — нехотя согласился Макар, — а почему Луксор? Что там за история с этими пятью днями?
Эмили улыбнулась.
— Ты не поверишь. Это история любви. Великой всесокрушающей любви. Душащей всё живое в своих жарких объятиях.
— Обычная история, — сказал Макар, — и кто с кем на этот раз?
— Бог земли Геб и богиня неба Нут.
— А ты ничего не перепутала? Не наоборот?
— Нет, здесь всё именно так. У большинства народов боги неба оплодотворяют Землю животворным дождём; но в Египте с дождём как-то не сложилось. Тут за оплодотворение отвечают разливы Нила, приносящие на поля ил и влагу.
— Так любовь в норме и должна вести к оплодотворению, — сказал Макар, — что же в этом страшного?
— Геб и Нут намертво слились в любовных объятиях, — ответила Эмили, — так, что между небом и землёй не осталось места ни для какой жизни. В чреве небесной коровы Нут уже зародилась пятёрка богов нового поколения, но влюблённые и тогда не могли оторваться друг от друга. Пришлось великому Ра приказать богу воздуха Шу отделить небо от земли. В наказание Ра проклял небесную корову, объявив, что её дети не смогут родиться ни в один из дней года.
7
Эмили замолчала, давая Макару время самому сделать выводы. Тот напряжённо наморщил лоб.
— А у египтян, как и у майя, в году было триста шестьдесят дней? — предположил он.
— Молодец! — похвалила его Эмили. — Идею ты понял.
— А откуда взялись ещё пять?
— Любовь и страсть правят миром, — ответила Эмили, — в том числе и страсть к азартным играм. Бог Тот решил помочь небесной корове и предложил богу Луны Иаху сыграть с ним в кости. Ставка казалась мизерной — одна семидесятая часть каждого дня. Но когда Тот выиграл и сложил эти части, он получил пять дней и прибавил их к году. Эти дни не входили ни в один из месяцев, их так и называли — «пять дней сверх года», праздник рождения новых богов. В первый день родился Осирис, во второй — Гор-ур, в третий Сет, в четвертый Исида и в пятый — Нефтида. Причём с Сетом вышла заминка, родовые пути не открылись. Чтобы уложиться в срок, Сету пришлось пробить дыру в боку матери и самостоятельно выйти из её чрева.
— Сурово, — признал Макар, — и какой у нас план? Опять придётся лезть в Преисподнюю? Кстати, как она там называется?
— Дуат. И да, видимо, придётся.
— У меня есть знакомый в Британском музее, — сказала Кузя, — могу с ним поговорить…
Николай покачал головой.
— Не стоит даже пытаться. Если будем действовать по закону, только время потеряем. Нам нужен контрабандист, отмороженный чёрный копатель.
— Я с такими не общаюсь, — обиженно сказала Кузя.
Разговор зашёл в тупик. Положение спасла чертовка, внезапно материализовавшаяся на диванном подлокотнике.
— А я общаюсь! Интересные ребята, между прочим. И один из них как раз сейчас свободен.
Она сунула руку под мышку и достала оттуда смятый листок с фотографией пожилого мужчины и текстом на арабском. Николай взял листок и с сомнением посмотрел на фотографию.
— Это же, если не ошибаюсь, полицейская ориентировка?
— А тебе какая разница?! — возмутилась чертовка. — Вам что надо — шашечки или ехать?
— Ехать, — согласился Николай, — но если полиция примет нас вместе с этим типом…
— То, в худшем случае, вам придётся сутки провести в обезьяннике, — перебила его чертовка, — или сколько там осталось до того катаклизма, который вы должны предотвратить?
Николай недовольно поморщился.
— Не передёргивай! Мы просто хотим минимизировать риски.
— Не получится, — сказала чертовка, — ты пойми, другого выхода у вас всё равно нет. Как раньше никогда не было, так и сейчас нет.
8
Бишай оказался смуглым худощавым мужчиной ростом чуть выше Эмили. Николай принял бы его за араба, если бы не татуировка с коптским крестом на запястье. Он подошёл к столику в кафе «El Saltana», за которым сидели друзья, представился и слегка приподнял шляпу.
— Приветствую вас в Уасете!
Николай удивлённо посмотрел на чертовку.
— Луксор — арабское название, — пояснила та, — а Бишай чистокровный копт. Для него это всё ещё Уасет — город жезла, столица четвёртого нома Верхнего Египта.
— До сих пор? — удивился Николай. — Копты что, все такие?
— Не все, конечно. Это Бишай немного двинут на древней истории. Но вам ведь и нужен именно такой проводник, от нормальных толку не будет.
Бишай, отошедший к соседнему столику за свободным стулом, вернулся и подсел к друзьям.
— Ты знаешь, как найти вход в Дуат? — спросил Николай.
— Возможно, — ответил Бишай.
— В смысле?
— Здесь неподалёку есть одна усыпальница. Обычное захоронение чиновника средней руки; ничего особо ценного мы там не нашли. Но от неё идёт проход вниз, по которому никто из нас не решился спуститься.
— Почему? — спросил Николай.
— Оттуда раздаются странные звуки… От них кровь стынет в жилах. Их не описать, это надо услышать самому.
Николай слегка наклонился вперёд, вглядываясь в проводника.
— И что ты хочешь получить за то, что отведёшь нас к этому проходу?
— Информацию, — коротко ответил Бишай.
— Какую?
— Самую простую. Вернётесь вы оттуда живыми или останетесь там навсегда. Во втором случае мы запечатаем усыпальницу и больше не приблизимся к ней. В первом, возможно, мы и сами захотим повторить ваш путь.
— Мы можем выйти наружу в другом месте, — предупредил Николай.
— Я буду ждать вас в этом кафе, — ответил Бишай, — ваша подруга сказала, что у вас остались лишь сутки; так что в любом случае скоро я получу ответ на свой вопрос.
— Даже меньше, — сказала Кузя, — поэтому я предлагаю заканчивать с разговорами и ехать прямо сейчас.
Друзья вышли на шумную на улицу. У дверей кафе стоял потрёпанный микроавтобус; поверх облупившейся краски сверкала реклама экскурсий по историческим местам.
— То, что надо, — сказал Николай, — в Луксоре такая машина не будет привлекать внимание.
— На это и рассчитано, — согласился Бишай.
9
Движение по дороге к музейному комплексу было оживлённым. Макар заметил на обочине рекламный щит и спросил:
— Мы едем в Долину Царей?
— Нет, — ответил Бишай, не оборачиваясь, — и даже не в Долину Цариц. Это закрытые храмовые комплексы с билетами, постоянной охраной и видеонаблюдением; там нам делать нечего.
— Тогда куда?
— Усыпальница, о которой я говорил, находится в километре за Храмом миллионов лет Маат-Ра.
— Каким храмом? — не поняла Эмили.
— Заупокойным храмом Рамсеса второго, — пояснила чертовка, — сейчас его называют Рамессеум, но Бишай не любит современных названий.
Вскоре микроавтобус миновал Долину Царей с пёстрой толпой туристов у билетных касс и множеством машин на парковке. Проехав дальше, Бишай остановился у Рамессеума. Здесь не было ни касс, ни торговых автоматов, ни припаркованных машин. Людей тоже не было; все желающие приобщиться к древним тайнам предпочитали Долину Царей с благоустроенными переходами, проведенным освещением и неумолкающими экскурсоводами. А храм Рамзеса второго — лишь голые камни посреди пустыни.
— Машину оставим тут, — сказал Бишай, — дальше пойдём пешком.
Друзья прошли мимо древних колонн и остатков стены храма. Макар остановился у изображения фараона, стоящего на боевой колеснице. Фараон натягивал огромный лук, собираясь поразить врага.
— А я этого мужика уже видел! — воскликнул Макар. — На плакате у дороги.
— Это Рамсес второй, — сказала чертовка, — в великой битве при Кадеше.
— Он тогда всех победил? — спросил Макар.
— На рисунках — разгромил всех в пух и прах. Как сегодня зумеры побеждают всех в интернете. А в реале, насколько помню, хетты в той битве здорово потрепали египтян. В итоге все остались при своих — к большой радости Рамсеса. Но история — девушка меркантильная; кто художников и резчиков ужинает, тот её и танцует.
— Сколько же тебе лет? — хотел спросить Макар, но вовремя удержался.
Бестия не любила, когда ей напоминали о её возрасте.
10
От Рамессеума Бишай повёл команду по навигатору; у отмеченной точки пришлось немного покружиться, чтобы найти замаскированный вход в усыпальницу. Спустившись по каменным ступеням, друзья огляделись. В лучах фонарей полустёртые рисунки и иероглифы с трудом различались; они совсем не походили на яркие картинки в туристических буклетах.
— Как-то не впечатляет, — сказал Макар.
Бишай пожал плечами.
— Так не фараон же. Обычный чиновник, тогдашний средний класс.
Чертовка подошла поближе к стене.
— Это усыпальница Мериры, — прочитала она, — он был писцом, художником и магом. Делопроизводителем, чтоб вам было понятнее.
— А что там написано? — спросила Эмили.
Чертовка отошла на шаг и затянула нараспев:
— «Говорить слова: Атум, это твой сын, это Осирис. Ты дал ему жить да поживать: если он жив, жив сей Мерира; если он не мёртв, не мёртв сей Мерира; если он не погибает, не погибает Мерира; если он не совокупляется, не совокупляется сей Мерира; если он совокупляется, совокупляется сей Мерира…»
— Молодцы, египтяне! — восхитился Макар. — Их посмертие обещает не только вечную жизнь, но и вечное совокупление!
Чертовка сочувственно потрепала его по плечу.
— Похоже, промахнулся ты со своим пастафарианством — твой Летающий Макаронный Монстр вечного секса не обещает.
— Прекратите! — попросила Кузя. — Макар, прояви уважение к древней культуре! Ты хоть знаешь, сколько лет египетской цивилизации?
— Три тысячи? — предположил Макар. — Четыре?
— Пять, — ответила Кузя, — первая династия, объединившая Верхний и Нижний Египет, была основана Нармером за три тысячи лет до нашей эры.
— Пять тысяч лет, — повторил Макар, — или тринадцать бактунов. И пять дней сверх года… Где-то я уже слышал что-то подобное.
Бишай, до этого стоявший в тени, выступил вперёд.
— Восхищаюсь вашей учёностью. Но кажется мне, что за этими разговорами вы просто тянете время, не решаясь шагнуть в неизвестное.
11
Друзья подошли к тёмному проёму в углу усыпальницы. Каменные ступени вели в кромешную тьму; свет фонарей метался по грубо обтёсанным плитам стен, не достигая дна. Пройти в узкий проход можно было только по одному; Николай шагнул в него первым.
Монотонный спуск погружал в транс, в котором терялось ощущение времени. Наконец ступени закончились, и друзья очутились на небольшой каменной площадке. Звуки, которые в усыпальнице казалось невнятным шумом на грани восприятия, здесь превратились в явственные крики и хрипы. Бишай не преувеличивал — от них действительно кровь стыла в жилах. Эмили невольно поёжилась.
— Мы пойдём путём Книги Мёртвых? — спросила она.
— Нет, — ответила чертовка, — Полкан там не пройдёт, а потерять его мы не можем.
— Он будет взвешен и признан легковесным? — спросил Шаман.
— Наоборот. На весах правосудия сердце, отягощённое грехами, перевесит перо Маат и будет сожрано трёхликой Аммит.
— Но он же всё делал правильно! — горячо возразила Кузя.
— Не надо, — попросил её Николай, — не начинай. Мы же сто раз об этом говорили. Я убивал людей, убивал безоружных. Я проклят, и это уже не изменить.
— Но ты же спасал город! — не сдавалась Кузя. — И, если бы существовала возможность вернуться назад, ты вновь сделал бы то же самое!
— Да, — согласился Николай, — я поступил правильно, и я вновь сделал бы то же самое. Но это ничего не меняет. Я проклят.
Эмили бросила быстрый взгляд на Макара и у неё перехватило дыхание. Лицо друга жалко сморщилось; казалось, он готов сорваться.
— Что с тобой? — спросила Эмили.
— Я тоже не пройду этим путём, — ответил Макар.
— Потому что помогал Полкану?
— И это, наверное, тоже; но это не главное. Всё гораздо хуже. Тогда, в Одессе, мы смотрели в прямом эфире, как съёмочная группа ходит по Дому Профсоюзов и снимает обгоревшие тела…
Эмили подошла ближе, взяла ладонь Макара двумя руками и сжала.
— Я тоже видела этот сюжет…
— И ты, конечно, помнишь, что чувствовала при этом — весь этот ужас, горечь, сострадание… Я чувствовал то же самое, может быть, даже сильнее. Но где-то в глубине у меня проступило и другое, едва заметное. Какое-то неуместное облегчение — как будто тяжесть свалилась с плеч и развеялись самые гнетущие предчувствия. Вот и всё, думал я, ужасная жертва принесена, и она не будет напрасной. Теперь-то весь мир увидит, кто рвётся к власти в Киеве и к чему они хотят привести страну. Все всё поймут, и этот кошмар, наконец, закончится. И что? Мир увидел — и сделал вид, что ничего не заметил. А Украину захлестнул поток шуточек про майские шашлычки и копчёных колорадов. Но и на этот шабаш не обратили внимания. Мир принял как должное и жуткую казнь, и то будущее, дверь в которое она открыла. Никто не ужаснулся; всё бросились строить бизнес-планы и подсчитывать будущие дивиденды. Жертва оказалась напрасной.
Макар сглотнул и продолжил:
— Я никогда не смогу простить себе это неуместное облегчение. Я не жду, что кто-то меня простит, я не хочу, чтобы кто-то меня прощал. И сам никого не прощу. Это выжжено уже намертво.
— Что и требовалось доказать, — сказала чертовка, — значит, мы пойдём другим путём.
12
Шаман, привыкший ходить дорогами мёртвых, удивлённо посмотрел на неё.
— А здесь есть и другой путь?
— Да, — ответила чертовка, — ночной солнечный путь. Днём солнце проплывает по небу с востока на запад, а ночью возвращается обратно по подземной реке — с запада на восток.
— Как Кинич Ахау у индейцев киче? — спросила Эмили. — Их солнце, опустившись под землю на западе, становится богом-ягуаром и в этом обличье проходит через всю Шибальбу.
— Примерно, — ответила чертовка, — но немного сложнее. Свой дневной путь по небу солнечный бог совершает в ладье Атет. Причём восхождение он начинает скарабеем Хепри, в полдень превращается в могучего Ра, а к вечеру становится усталым Атумом с головой овна. Завершив небесный путь, солнечный бог спускается в Дуат, чтобы в ладье Сектет доплыть по Ночной Реке до восточного края Земли и утром вновь взойти на небо юным скарабеем.
— Как я понимаю, ночной путь сложней и опасней дневного? — спросил Николай.
— Правильно понимаешь, — кивнула чертовка, — а когда было иначе?
Кузя с сомнением оглядела площадку, на которой они оказались.
— Что-то я не вижу здесь никакого пути
— Потому что мы ещё не в Дуате, — ответила чертовка, — это арерит, прихожая Преисподней. Нам надо спуститься вниз, к Реке Ночи.
Николай обвёл площадку лучом фонаря и заметил тропу, ведущую в глубину.
— Надо идти, — сказал он, — если вычислители Инферно не ошиблись в расчётах, у нас осталось чуть больше двенадцати часов.
Он шагнул на тропу, остальные последовали за ним. Постепенно спуск становился всё более пологим, и наконец привёл путников на каменистую равнину. Они прошли между двумя штандартами — с головой шакала и головой барана, и оказались на берегу тёмной реки.
— Это были Врата? — спросила Кузя. — Их же никто не охраняет?
— Не торопись, — ответила чертовка, — будут тебе и Врата, и Стражи. Считать устанешь. А сейчас нам надо найти ладью, чтобы плыть ночным солнечным путём.
Лодка нашлась в тростнике у самого берега. Шаман удивлённо посмотрел на чертовку.
— Она что, каменная?!
— Это камуфляж, — успокоила его чертовка, — она из кедра, просто снаружи её обмазали глиной.
— Но зачем?!
— Военная хитрость. Был такой эпизод в долгой истории борьбы Гора с Сетом за власть над миром. Сет вырубил ладью из горной вершины — и та ладья до сих пор лежит где-то на дне Нила. А Гор сделал эту — и в очередной раз победил.
— Ну хорошо, — нехотя согласился Макар, — а почему Луксор? Что там за история с этими пятью днями?
Эмили улыбнулась.
— Ты не поверишь. Это история любви. Великой всесокрушающей любви. Душащей всё живое в своих жарких объятиях.
— Обычная история, — сказал Макар, — и кто с кем на этот раз?
— Бог земли Геб и богиня неба Нут.
— А ты ничего не перепутала? Не наоборот?
— Нет, здесь всё именно так. У большинства народов боги неба оплодотворяют Землю животворным дождём; но в Египте с дождём как-то не сложилось. Тут за оплодотворение отвечают разливы Нила, приносящие на поля ил и влагу.
— Так любовь в норме и должна вести к оплодотворению, — сказал Макар, — что же в этом страшного?
— Геб и Нут намертво слились в любовных объятиях, — ответила Эмили, — так, что между небом и землёй не осталось места ни для какой жизни. В чреве небесной коровы Нут уже зародилась пятёрка богов нового поколения, но влюблённые и тогда не могли оторваться друг от друга. Пришлось великому Ра приказать богу воздуха Шу отделить небо от земли. В наказание Ра проклял небесную корову, объявив, что её дети не смогут родиться ни в один из дней года.
7
Эмили замолчала, давая Макару время самому сделать выводы. Тот напряжённо наморщил лоб.
— А у египтян, как и у майя, в году было триста шестьдесят дней? — предположил он.
— Молодец! — похвалила его Эмили. — Идею ты понял.
— А откуда взялись ещё пять?
— Любовь и страсть правят миром, — ответила Эмили, — в том числе и страсть к азартным играм. Бог Тот решил помочь небесной корове и предложил богу Луны Иаху сыграть с ним в кости. Ставка казалась мизерной — одна семидесятая часть каждого дня. Но когда Тот выиграл и сложил эти части, он получил пять дней и прибавил их к году. Эти дни не входили ни в один из месяцев, их так и называли — «пять дней сверх года», праздник рождения новых богов. В первый день родился Осирис, во второй — Гор-ур, в третий Сет, в четвертый Исида и в пятый — Нефтида. Причём с Сетом вышла заминка, родовые пути не открылись. Чтобы уложиться в срок, Сету пришлось пробить дыру в боку матери и самостоятельно выйти из её чрева.
— Сурово, — признал Макар, — и какой у нас план? Опять придётся лезть в Преисподнюю? Кстати, как она там называется?
— Дуат. И да, видимо, придётся.
— У меня есть знакомый в Британском музее, — сказала Кузя, — могу с ним поговорить…
Николай покачал головой.
— Не стоит даже пытаться. Если будем действовать по закону, только время потеряем. Нам нужен контрабандист, отмороженный чёрный копатель.
— Я с такими не общаюсь, — обиженно сказала Кузя.
Разговор зашёл в тупик. Положение спасла чертовка, внезапно материализовавшаяся на диванном подлокотнике.
— А я общаюсь! Интересные ребята, между прочим. И один из них как раз сейчас свободен.
Она сунула руку под мышку и достала оттуда смятый листок с фотографией пожилого мужчины и текстом на арабском. Николай взял листок и с сомнением посмотрел на фотографию.
— Это же, если не ошибаюсь, полицейская ориентировка?
— А тебе какая разница?! — возмутилась чертовка. — Вам что надо — шашечки или ехать?
— Ехать, — согласился Николай, — но если полиция примет нас вместе с этим типом…
— То, в худшем случае, вам придётся сутки провести в обезьяннике, — перебила его чертовка, — или сколько там осталось до того катаклизма, который вы должны предотвратить?
Николай недовольно поморщился.
— Не передёргивай! Мы просто хотим минимизировать риски.
— Не получится, — сказала чертовка, — ты пойми, другого выхода у вас всё равно нет. Как раньше никогда не было, так и сейчас нет.
8
Бишай оказался смуглым худощавым мужчиной ростом чуть выше Эмили. Николай принял бы его за араба, если бы не татуировка с коптским крестом на запястье. Он подошёл к столику в кафе «El Saltana», за которым сидели друзья, представился и слегка приподнял шляпу.
— Приветствую вас в Уасете!
Николай удивлённо посмотрел на чертовку.
— Луксор — арабское название, — пояснила та, — а Бишай чистокровный копт. Для него это всё ещё Уасет — город жезла, столица четвёртого нома Верхнего Египта.
— До сих пор? — удивился Николай. — Копты что, все такие?
— Не все, конечно. Это Бишай немного двинут на древней истории. Но вам ведь и нужен именно такой проводник, от нормальных толку не будет.
Бишай, отошедший к соседнему столику за свободным стулом, вернулся и подсел к друзьям.
— Ты знаешь, как найти вход в Дуат? — спросил Николай.
— Возможно, — ответил Бишай.
— В смысле?
— Здесь неподалёку есть одна усыпальница. Обычное захоронение чиновника средней руки; ничего особо ценного мы там не нашли. Но от неё идёт проход вниз, по которому никто из нас не решился спуститься.
— Почему? — спросил Николай.
— Оттуда раздаются странные звуки… От них кровь стынет в жилах. Их не описать, это надо услышать самому.
Николай слегка наклонился вперёд, вглядываясь в проводника.
— И что ты хочешь получить за то, что отведёшь нас к этому проходу?
— Информацию, — коротко ответил Бишай.
— Какую?
— Самую простую. Вернётесь вы оттуда живыми или останетесь там навсегда. Во втором случае мы запечатаем усыпальницу и больше не приблизимся к ней. В первом, возможно, мы и сами захотим повторить ваш путь.
— Мы можем выйти наружу в другом месте, — предупредил Николай.
— Я буду ждать вас в этом кафе, — ответил Бишай, — ваша подруга сказала, что у вас остались лишь сутки; так что в любом случае скоро я получу ответ на свой вопрос.
— Даже меньше, — сказала Кузя, — поэтому я предлагаю заканчивать с разговорами и ехать прямо сейчас.
Друзья вышли на шумную на улицу. У дверей кафе стоял потрёпанный микроавтобус; поверх облупившейся краски сверкала реклама экскурсий по историческим местам.
— То, что надо, — сказал Николай, — в Луксоре такая машина не будет привлекать внимание.
— На это и рассчитано, — согласился Бишай.
9
Движение по дороге к музейному комплексу было оживлённым. Макар заметил на обочине рекламный щит и спросил:
— Мы едем в Долину Царей?
— Нет, — ответил Бишай, не оборачиваясь, — и даже не в Долину Цариц. Это закрытые храмовые комплексы с билетами, постоянной охраной и видеонаблюдением; там нам делать нечего.
— Тогда куда?
— Усыпальница, о которой я говорил, находится в километре за Храмом миллионов лет Маат-Ра.
— Каким храмом? — не поняла Эмили.
— Заупокойным храмом Рамсеса второго, — пояснила чертовка, — сейчас его называют Рамессеум, но Бишай не любит современных названий.
Вскоре микроавтобус миновал Долину Царей с пёстрой толпой туристов у билетных касс и множеством машин на парковке. Проехав дальше, Бишай остановился у Рамессеума. Здесь не было ни касс, ни торговых автоматов, ни припаркованных машин. Людей тоже не было; все желающие приобщиться к древним тайнам предпочитали Долину Царей с благоустроенными переходами, проведенным освещением и неумолкающими экскурсоводами. А храм Рамзеса второго — лишь голые камни посреди пустыни.
— Машину оставим тут, — сказал Бишай, — дальше пойдём пешком.
Друзья прошли мимо древних колонн и остатков стены храма. Макар остановился у изображения фараона, стоящего на боевой колеснице. Фараон натягивал огромный лук, собираясь поразить врага.
— А я этого мужика уже видел! — воскликнул Макар. — На плакате у дороги.
— Это Рамсес второй, — сказала чертовка, — в великой битве при Кадеше.
— Он тогда всех победил? — спросил Макар.
— На рисунках — разгромил всех в пух и прах. Как сегодня зумеры побеждают всех в интернете. А в реале, насколько помню, хетты в той битве здорово потрепали египтян. В итоге все остались при своих — к большой радости Рамсеса. Но история — девушка меркантильная; кто художников и резчиков ужинает, тот её и танцует.
— Сколько же тебе лет? — хотел спросить Макар, но вовремя удержался.
Бестия не любила, когда ей напоминали о её возрасте.
10
От Рамессеума Бишай повёл команду по навигатору; у отмеченной точки пришлось немного покружиться, чтобы найти замаскированный вход в усыпальницу. Спустившись по каменным ступеням, друзья огляделись. В лучах фонарей полустёртые рисунки и иероглифы с трудом различались; они совсем не походили на яркие картинки в туристических буклетах.
— Как-то не впечатляет, — сказал Макар.
Бишай пожал плечами.
— Так не фараон же. Обычный чиновник, тогдашний средний класс.
Чертовка подошла поближе к стене.
— Это усыпальница Мериры, — прочитала она, — он был писцом, художником и магом. Делопроизводителем, чтоб вам было понятнее.
— А что там написано? — спросила Эмили.
Чертовка отошла на шаг и затянула нараспев:
— «Говорить слова: Атум, это твой сын, это Осирис. Ты дал ему жить да поживать: если он жив, жив сей Мерира; если он не мёртв, не мёртв сей Мерира; если он не погибает, не погибает Мерира; если он не совокупляется, не совокупляется сей Мерира; если он совокупляется, совокупляется сей Мерира…»
— Молодцы, египтяне! — восхитился Макар. — Их посмертие обещает не только вечную жизнь, но и вечное совокупление!
Чертовка сочувственно потрепала его по плечу.
— Похоже, промахнулся ты со своим пастафарианством — твой Летающий Макаронный Монстр вечного секса не обещает.
— Прекратите! — попросила Кузя. — Макар, прояви уважение к древней культуре! Ты хоть знаешь, сколько лет египетской цивилизации?
— Три тысячи? — предположил Макар. — Четыре?
— Пять, — ответила Кузя, — первая династия, объединившая Верхний и Нижний Египет, была основана Нармером за три тысячи лет до нашей эры.
— Пять тысяч лет, — повторил Макар, — или тринадцать бактунов. И пять дней сверх года… Где-то я уже слышал что-то подобное.
Бишай, до этого стоявший в тени, выступил вперёд.
— Восхищаюсь вашей учёностью. Но кажется мне, что за этими разговорами вы просто тянете время, не решаясь шагнуть в неизвестное.
11
Друзья подошли к тёмному проёму в углу усыпальницы. Каменные ступени вели в кромешную тьму; свет фонарей метался по грубо обтёсанным плитам стен, не достигая дна. Пройти в узкий проход можно было только по одному; Николай шагнул в него первым.
Монотонный спуск погружал в транс, в котором терялось ощущение времени. Наконец ступени закончились, и друзья очутились на небольшой каменной площадке. Звуки, которые в усыпальнице казалось невнятным шумом на грани восприятия, здесь превратились в явственные крики и хрипы. Бишай не преувеличивал — от них действительно кровь стыла в жилах. Эмили невольно поёжилась.
— Мы пойдём путём Книги Мёртвых? — спросила она.
— Нет, — ответила чертовка, — Полкан там не пройдёт, а потерять его мы не можем.
— Он будет взвешен и признан легковесным? — спросил Шаман.
— Наоборот. На весах правосудия сердце, отягощённое грехами, перевесит перо Маат и будет сожрано трёхликой Аммит.
— Но он же всё делал правильно! — горячо возразила Кузя.
— Не надо, — попросил её Николай, — не начинай. Мы же сто раз об этом говорили. Я убивал людей, убивал безоружных. Я проклят, и это уже не изменить.
— Но ты же спасал город! — не сдавалась Кузя. — И, если бы существовала возможность вернуться назад, ты вновь сделал бы то же самое!
— Да, — согласился Николай, — я поступил правильно, и я вновь сделал бы то же самое. Но это ничего не меняет. Я проклят.
Эмили бросила быстрый взгляд на Макара и у неё перехватило дыхание. Лицо друга жалко сморщилось; казалось, он готов сорваться.
— Что с тобой? — спросила Эмили.
— Я тоже не пройду этим путём, — ответил Макар.
— Потому что помогал Полкану?
— И это, наверное, тоже; но это не главное. Всё гораздо хуже. Тогда, в Одессе, мы смотрели в прямом эфире, как съёмочная группа ходит по Дому Профсоюзов и снимает обгоревшие тела…
Эмили подошла ближе, взяла ладонь Макара двумя руками и сжала.
— Я тоже видела этот сюжет…
— И ты, конечно, помнишь, что чувствовала при этом — весь этот ужас, горечь, сострадание… Я чувствовал то же самое, может быть, даже сильнее. Но где-то в глубине у меня проступило и другое, едва заметное. Какое-то неуместное облегчение — как будто тяжесть свалилась с плеч и развеялись самые гнетущие предчувствия. Вот и всё, думал я, ужасная жертва принесена, и она не будет напрасной. Теперь-то весь мир увидит, кто рвётся к власти в Киеве и к чему они хотят привести страну. Все всё поймут, и этот кошмар, наконец, закончится. И что? Мир увидел — и сделал вид, что ничего не заметил. А Украину захлестнул поток шуточек про майские шашлычки и копчёных колорадов. Но и на этот шабаш не обратили внимания. Мир принял как должное и жуткую казнь, и то будущее, дверь в которое она открыла. Никто не ужаснулся; всё бросились строить бизнес-планы и подсчитывать будущие дивиденды. Жертва оказалась напрасной.
Макар сглотнул и продолжил:
— Я никогда не смогу простить себе это неуместное облегчение. Я не жду, что кто-то меня простит, я не хочу, чтобы кто-то меня прощал. И сам никого не прощу. Это выжжено уже намертво.
— Что и требовалось доказать, — сказала чертовка, — значит, мы пойдём другим путём.
12
Шаман, привыкший ходить дорогами мёртвых, удивлённо посмотрел на неё.
— А здесь есть и другой путь?
— Да, — ответила чертовка, — ночной солнечный путь. Днём солнце проплывает по небу с востока на запад, а ночью возвращается обратно по подземной реке — с запада на восток.
— Как Кинич Ахау у индейцев киче? — спросила Эмили. — Их солнце, опустившись под землю на западе, становится богом-ягуаром и в этом обличье проходит через всю Шибальбу.
— Примерно, — ответила чертовка, — но немного сложнее. Свой дневной путь по небу солнечный бог совершает в ладье Атет. Причём восхождение он начинает скарабеем Хепри, в полдень превращается в могучего Ра, а к вечеру становится усталым Атумом с головой овна. Завершив небесный путь, солнечный бог спускается в Дуат, чтобы в ладье Сектет доплыть по Ночной Реке до восточного края Земли и утром вновь взойти на небо юным скарабеем.
— Как я понимаю, ночной путь сложней и опасней дневного? — спросил Николай.
— Правильно понимаешь, — кивнула чертовка, — а когда было иначе?
Кузя с сомнением оглядела площадку, на которой они оказались.
— Что-то я не вижу здесь никакого пути
— Потому что мы ещё не в Дуате, — ответила чертовка, — это арерит, прихожая Преисподней. Нам надо спуститься вниз, к Реке Ночи.
Николай обвёл площадку лучом фонаря и заметил тропу, ведущую в глубину.
— Надо идти, — сказал он, — если вычислители Инферно не ошиблись в расчётах, у нас осталось чуть больше двенадцати часов.
Он шагнул на тропу, остальные последовали за ним. Постепенно спуск становился всё более пологим, и наконец привёл путников на каменистую равнину. Они прошли между двумя штандартами — с головой шакала и головой барана, и оказались на берегу тёмной реки.
— Это были Врата? — спросила Кузя. — Их же никто не охраняет?
— Не торопись, — ответила чертовка, — будут тебе и Врата, и Стражи. Считать устанешь. А сейчас нам надо найти ладью, чтобы плыть ночным солнечным путём.
Лодка нашлась в тростнике у самого берега. Шаман удивлённо посмотрел на чертовку.
— Она что, каменная?!
— Это камуфляж, — успокоила его чертовка, — она из кедра, просто снаружи её обмазали глиной.
— Но зачем?!
— Военная хитрость. Был такой эпизод в долгой истории борьбы Гора с Сетом за власть над миром. Сет вырубил ладью из горной вершины — и та ладья до сих пор лежит где-то на дне Нила. А Гор сделал эту — и в очередной раз победил.
