— Потому что ты мой единственный друг, овца ты тупая!!!
Я поперхнулась воздухом, Ник в этот момент наступил на осколок вазы и в бешенстве выдал:
— Да сраные цветы!!!
Пока я откашливалась, меня пробрало на смех, вместо кряхтения из горла вырывалось какое-то дикое кряканье — вроде и ржу, а вроде и пытаюсь отдышаться, — за этим действом последовали и слёзы.
— Ты плачешь, смеёшься или задыхаешься?! — Ник на секунду замер в растерянности.
— Я не зна-а-аю-у-у, — с трудом провыла в ответ. — Воды-ы-ы…
— Да ну тебя нахер, Берлингер, воды ей! С пола попей!
Тем не менее, он сунул стаканчик в кулер, встроенный в стену, и, аккуратно обходя осколки, подобрался ко мне.
— На! — недружелюбно сунул под нос.
Я попила.
Стало легче.
— Ну? — уточнила, когда приступ «плачу-смеюсь-задыхаюсь» кончился.
— Чего ну? — огрызнулся Юргес.
— Ты извиняться пришёл?
— Воды занёс! Что я тебе сделал, что ты со мной ведёшь себя, как последняя сука?
— Я себя с тобой так веду?!
— А кто? Я, что ли?!
— А то что ты меня каждый раз оскорбляешь — это ничего? — возмущённо выдохнула. — То есть тебе можно называть меня «тупой овцой», «дурой», «идиоткой», намекать, что я сплю с руководителем, что в фирму попала благодаря «папашке», что я никчёмный артефак, а мне нельзя считать тебя бесчувственной скотиной?
— Я рядом с тобой никогда себя бесчувственно не вёл! — прошипел Юргес сквозь стиснутые зубы.
— Не ко мне, а к окружающим! Ник, мальчик умирал, а ты даже жилет на него не накинул!
— Пиджак!
— Неважно!
— Я был рядом с тобой, Берлингер!
— О, спасибо, только помочь другому человеку — это дело одной минуты. Но ты даже этого не сделал, даже своей минутой не смог пожертвовать. И пиджаком! Жалко стало? Трудно было?
— Но я был рядом с тобой!
— Этого не достаточно, чтобы я перестала считать тебя бесчувственной скотиной!
Ник внезапно заткнулся, удивлённо взглянул на меня, растерянно моргнул, затем злобно кинул пакет с эмблемой бургерной на койку, взмахнул руками и выдавил:
— Окей, я был неправ! Довольна? Я поступил, как последняя тварь, мне не стыдно, но я не должен был так делать! Ясно? Я был неправ. Всё. Ты победила.
— Это не соревнование. — Я сморщилась от обиды. — Тут нет победителей, есть только мальчик, который навсегда остался с ожогами, потому что тебе было лень накинуть на него пиджак.
Юргес раздражённо закатил глаза.
— Что за морализаторство?
Я поражённо хмыкнула.
— О да, морализаторство. Сотни людей вышли на улицу, помогали перевозить раненых, несли воду, бинты, укрывали лежачих защитными плёнками. А ты даже одному человеку не смог помочь.
— Я помог тебе!
— Мне в тот момент твоя помощь не требовалась.
— Ну и что теперь?
— Да ничего, — я безразлично пожала плечами, — живи, как хочешь, я тебе не индикатор добра и зла. Только мне не нужны рядом такие люди, как ты. Уверена, у тебя появится ещё миллион друзей, просто меня среди них не будет. Зная тебя, ты даже и не заметишь.
— Супер. — Ник поджал губы. — Всё сказала?
— Более чем.
— Я понял. Отлично. Ну и ладно.
Ник развернулся, резкими шагами направился к двери, так яростно вдыхая воздух, будто готовился испустить пламя. На пути он с ненавистью пнул один из осколков, проорав:
— Могла бы и убраться тут!
Дверь отъехала, выпустила парня, закрылась с лёгким писком. Индикатор загорелся красным.
Стало аномально тихо.
Я рассеяно посмотрела на разбросанные осколки, на разбегающуюся в разные стороны лужицу, и поняла, что никак не могу даже сосредоточиться на скандале с Юргесом, все мои мысли уносились в реанимацию. Душа разрывалась от неизвестности, он выжил? Выживет? Что с ним? Как он вообще оказался под обломками?
Дверь пискнула, красный индикатор сменился зелёным, автоматика отъехала в сторону, впустила… сквозь пелену и всхлипы я с трудом различила Ника.
— ***, ты плачешь! — ошарашено воскликнул он, подавившись всей бранной речью, которую наверняка не только заготовил, но и отрепетировал на ком-то из персонала.
Стало стыдно, уж кому-кому, а ему моих слёз точно не стоило видеть, но я ничего не могла с собой поделать. Даже падающий самолёт не смог испугать настолько, как вероятность потерять Эвана навсегда.
— Издеваешься? — ругнулся Юргес, глупо постоял у закрывшейся двери, подумал, и всё же решился пробраться ко мне под барабанный ритм моих неконтролируемых всхлипов.
Подошёл.
— Ну хватит, — попросил он и постучал меня по плечу.
Могла бы — посмеялась, но сейчас парень добился обратного эффекта — от такого «утешения» заревела ещё дурней.
— Только не говори, что придётся тебя обнимать.
Я замотала головой, а слёзы всё не прекращались. Ник принял отчаянное решение. С лицом, будто его заставили поедать живых насекомых, он наклонился и вроде как обнял, но со стороны, наверное, казалось, что рак клешнями попытался обхватить дерево.
— Ну что ты расстроилась, я же не всерьёз ушёл, — сказал Ник.
Я с размаху врезала ему по плечу.
— Я не из-за тебя, идиот! — провыла туда же.
— Ну фу, хватит, как в тебе поместилось столько слёз, — с отвращением выдавил парень. — Вот что ты ревёшь, он же жив.
Я врезала ему по плечу ещё сильнее.
— Вместо того, чтобы отдыхать, я тут тебя обнимаю, хорош меня колотить! — разозлился Юргес. — Он жив! Когда купол откроют, к нему приедет отец, лучший хирург Акамара, и сейчас врачи говорят, что всё с ним нормально. Да ало! У тебя нет ни одной логичной причины, чтобы так реветь!
Я отстранилась, благо с этим проблем не возникло — Юргес только обрадовался, что больше не нужно сжимать руки вокруг всхлипывающего тела, — вытерла слёзы. Это не помогло, на их место выступили новые, но в меньшем количестве. Я делала глубокие вздохи и постепенно успокаивалась. В это время Ник забрался на койку рядом со мной.
— Ты меня простила? — спросил агрессивно.
— Нет.
— Я тебя тоже не простил.
Ему достался мой поражённый подобной наглостью взгляд.
— Всё мокрое теперь из-за тебя! — пояснил он, брезгливо обтирая рубашку.
Я фыркнула, всхлипнула, взяла какую-то салфетку с тумбочки, высморкалась.
— Что мне сделать, чтобы ты меня простила? — уточнил Ник уже спокойным голосом, а человеку с богатой фантазией могло даже почудиться раскаяние.
— Не говори никому, — прогнусавила.
— Да все и так знают.
— Нет, никто не знает. Это только ты такой умный и внимательный.
— Пф, комплимент, что ли? — хмыкнул он.
Повернула голову, взглянула на него красными зарёванными глазами.
— Я никогда не скрывала, что считаю тебя умным.
— И бесчувственным.
— А что, я не права?
— Права, — пожал плечами парень. — Извини, но моя семья не образец для подражания. Отцу нужен инкубатор рекордов, мать вообще где-то в другой стране, а раз в полгода у меня появляется новая мачеха, с каждым разом всё младше меня. И знаешь, сложно хорошо относиться к людям, когда отец даже в больницу ко мне не приехал, хотя он в столице сейчас. Ещё и ты маячишь всё время со своими идеальными отношениями.
— Идеальными? — Я аж поперхнулась.
— А что, нет? Твой-то отец примчался к тебе по первому свистку.
— Ник, нашим родителям одинаково плевать на нас с тобой. Разница только в том, что я смогла это изменить, а ты нет.
— Я не собираюсь что-то менять, это его проблемы.
— Ну вот и ответ.
Юргес хмуро посмотрел на моё опухшее лицо.
— Знаешь, не тебе меня судить.
— Тоже верно…
— Ну и вляпалась же ты, Берлингер, — вздохнул он.
Помолчал немного и уточнил:
— Ты уже простила?
— Нет!
— Ладно. Как будто у меня других дел нет, чем тут с тобой в твоих проблемах разбираться. Давай хоть пожрём, я бургеры ведь купил.
Ник снова зашуршал пакетом, на этот раз до боли соблазнительно. И я поняла, что в следующий раз перед ссорой заранее поем, а то так проголодаешься, тебе сунут под нос аппетитные бургеры, и организму станет так приятно и хорошо, что сама не заметишь, как простишь.
Это был один из тех плохих дней, когда у обычного служащего всё валится из рук — то споткнётся на пороге, то носом влетит в прозрачную стену офиса, то кофе на себя прольёт. Один из тех ужасных дней у экстренных служб, когда пожарные садятся за стол, чтобы перекусить впервые за день, открывают рот, собираясь сунуть в него аппетитный бутерброд, и в последнюю секунду по всему помещению звучит тревога. Один из тех отвратительных дней, когда врачей, только-только закончивших двадцати четырёх часовую смену, выдёргивают из уютных кроватей и заставляют снова выйти на работу, потому что не хватает рук.
Более трёхсот раненых, сто шесть погибших.
Лайнер рухнул в 17:42 по эмирскому времени, на дорогах и в метро как раз собирался час-пик, город забивался людьми. Время с одной стороны сыграло на руку террористу, но с другой — пострадавшим. Если быть совсем уж чёрствым, можно сказать, что им даже повезло. Солнце ушло с зенита, лучи, готовые испепелить всё вокруг, а особенно — незащищённую кожу, были уже не так опасны.
Эван убедился в этом, когда осматривал двенадцатилетнего пацана, лежащего недалеко от Эрин. Пройди мальчишка ещё немного, и упал бы в тень, но ему не повезло — лежал прямо под солнечными лучами. Эван сразу укрыл его пиджаком, злобно стиснув челюсть — камнями придавило не всех, многих лишь задело, то и дело мимо сновали перепуганные люди, и хоть бы кто остановился и просто накинул какую-нибудь тряпку! Не так уж и сложно ведь!
Теперь у парня останутся рубцы от ожогов на правой стороне лица — именно её он подставил небу. Шрамы, конечно, можно свести, но это стоит немалых денег, кто знает, есть ли они у него вообще? Хотя район элитный. Интересно, это было спланировано?
Эван проследил, чтобы Эрин уложили на носилки и отнесли в машину скорой помощи, в которой уже собралось несколько раненых, включая Ника Юргеса.
Сам Эван продолжал стоять среди обломков многоэтажки, морщась каждый раз, когда кому-нибудь нужно было пройти и ну обязательно по плечу пихнуть!
— Да что ж там такое?! — взвыл один из спасателей, как раз установивший гравимодули под особо сочную бетонную плиту. — ***, может кто-нибудь её проверить, а?! Голосит так, будто ей ноги с руками оторвало!!!
Он говорил о женщине, уже минут двадцать не затыкавшейся ни на мгновение.
Лайнер разнёс пять кварталов, два — пока летел, ещё два — по приземлении, один задело остаточной волной и обломками. Эван находился в первом, пострадавшем меньше всего. Воздушное судно задело корпусом верхушку многоэтажки, обломки посыпались вниз, придавило несколько десятков людей, но пока — без летального исхода. Другие кварталы наверняка к приезду спасателей уже были усеяны трупами.
Экстренные службы работали на пределе сил и возможностей, коих для такой массовой катастрофы было недостаточно. Врачи и спасатели разделились на группы, фельдшеры первыми прочесали выделенные им кварталы и проверили каждого пострадавшего, определив степень повреждений. По их отчётам работали спасатели, людей в критическом состоянии вытаскивали в первую очередь.
Тётка голосила с конца квартала, удивительно, насколько сильные у неё связки — уже двадцать минут спасатели выслушивали этот ультразвук. До неё ещё пока не дошли, да и особо не спешили — она в списках критических пациентов не значилась, конец квартала вообще, можно сказать, пронесло. При падении лайнер ударился о верхушку многоэтажки, перевернулся боком и вписался между двумя домами — как раз в конце квартала. Так что там разрушений вообще почти не было. И чего она тогда так орёт?! Там же фельдшеры уже прошли, нужна бы была срочная помощь — давно бы уже вокруг неё бегали!
— Я проверю, — решил Эван.
Капитан спасательной группы только вяло махнул рукой, мол, делай, что хочешь. Они с помощником как раз закрепили четыре гравимодуля — очень похожих на обычную тарелку, что стоит у каждого на кухне, — по периметру крупного обломка, так, чтобы при подъёме вес оставался сбалансированным, и плита не развалилась на два куска. Капитан нажал кнопку, и гравимодули с шипением увеличили тягу, начиная приподнимать бетонную стенку. Под ней лежал тяжело дышащий чумазый мужчина. Плита стала подниматься и потянула за собой железный прут, застрявший в человеческой ноге. Спасателей, Эвана и случайных зрителей оглушил истошный вопль.
— Вашу мать, где врач-то?! — заорал капитан, оглядываясь. — У нас тут «мясо»!
— Не кричите, у меня всего две ноги и две руки! — Врач нашёлся очень быстро.
— Может мне самому его и оперировать тогда?!
Эван отвернулся.
Он был вроде не из впечатлительных, но в этот момент представил, что на месте этого мужчины могла быть Эрин, и в её ноге также могла застрять железяка. Просто чудо, что девушка отделалась минимальными повреждениями. Эван даже боялся представить, что могло бы быть, обнаружь он её окровавленную, зажатую между плитами, проткнутую со всех сторон торчащими балками.
Мужчина взмахнул головой, отгоняя ужасающую картинку.
Проходя, а иногда перебираясь через рассыпанные по земле обломки, он добрался до конца квартала. Искать орущую женщину долго не пришлось, звук был прекрасным ориентиром.
Эван удивлённо посмотрел на представшую картину: крупная женщина, даже скорее — ОЧЕНЬ крупная, с вздутыми маленькими ногами, округлым животом (вряд ли ребёнок, скорее, жир), двумя, а то и тремя подбородками, и огромной чёрной косой лежала на каменной крошке и голосила что есть мочи. Рядом с ней сидела фельдшер — хорошенькая блондинка в медицинских очках с вычурной оправой и в жилете специальной расцветки, — с тазиком воды и тряпкой, которую периодически прикладывала к голове больной.
— Что тут такое? — строго спросил Эван, подходя ближе и непонимающе глядя на «пациентку».
Фельдшер недоумённо посмотрела на мужчину (не спасатель, не врач, ещё и в деловом костюме, правда, без пиджака, но кто он вообще такой?!), и решила всё же пояснить:
— У женщины шок. Дёргается, орёт.
— Что-нибудь кололи? — Эван присел рядом на колени и засучил рукава белой рубашки.
— Все успокоительные, что нашла. Её не берёт, — буркнула блондинка, недовольно глядя, как «гость» проверяет пульс (она уже всё проверила, мог бы просто спросить!). — Вкололи уже больше нормы.
Эван с намёком посмотрел на девушку, та ответила ему злобным взглядом — мол, да, я колола с учётом именно такого большого веса, не надо вот этого выражения лица! Эван молча переключился на пациентку.
— Она почти в отключке, — внезапно заметил он, вытащив под сопящее дыхание коллеги фонарик из стоящей неподалёку переносной аптечки и посветив им в глаза женщины. — И всё равно орёт.
— Шок, — пожала плечами фельдшер.
— Нет, — отрезал Эван и заметил, как девушка возмущённо открыла рот, собираясь разразиться «доказательствами шока пациента». О! Как ему было это знакомо! Он столько раз проходил через эти возмущённые взбрыки от одной невезучей стажёрки, что моментально перекрыл любые споры грубым: — Где портативный рентген?!
— Я уже её обследовала! Повреждений нет!
— Несите рентген. Быстро.
Блондинка по-детски нахохлилась, но спорить не стала — как знать, может, это кто-то со станции скорой помощи, возвращался домой, а тут взрыв, поэтому и прибежал в чём был. Хуже открытого спора с начальством может быть только спор с человеком, про которого ты даже не знаешь, что он начальство — в этом случае эпитеты красочнее, а последствия жёстче. В лоб спросить девушка постеснялась. Это был её первый вызов, говоря честно, за орущей женщиной её оставили приглядывать, чтобы под ногами не путалась.
Я поперхнулась воздухом, Ник в этот момент наступил на осколок вазы и в бешенстве выдал:
— Да сраные цветы!!!
Пока я откашливалась, меня пробрало на смех, вместо кряхтения из горла вырывалось какое-то дикое кряканье — вроде и ржу, а вроде и пытаюсь отдышаться, — за этим действом последовали и слёзы.
— Ты плачешь, смеёшься или задыхаешься?! — Ник на секунду замер в растерянности.
— Я не зна-а-аю-у-у, — с трудом провыла в ответ. — Воды-ы-ы…
— Да ну тебя нахер, Берлингер, воды ей! С пола попей!
Тем не менее, он сунул стаканчик в кулер, встроенный в стену, и, аккуратно обходя осколки, подобрался ко мне.
— На! — недружелюбно сунул под нос.
Я попила.
Стало легче.
— Ну? — уточнила, когда приступ «плачу-смеюсь-задыхаюсь» кончился.
— Чего ну? — огрызнулся Юргес.
— Ты извиняться пришёл?
— Воды занёс! Что я тебе сделал, что ты со мной ведёшь себя, как последняя сука?
— Я себя с тобой так веду?!
— А кто? Я, что ли?!
— А то что ты меня каждый раз оскорбляешь — это ничего? — возмущённо выдохнула. — То есть тебе можно называть меня «тупой овцой», «дурой», «идиоткой», намекать, что я сплю с руководителем, что в фирму попала благодаря «папашке», что я никчёмный артефак, а мне нельзя считать тебя бесчувственной скотиной?
— Я рядом с тобой никогда себя бесчувственно не вёл! — прошипел Юргес сквозь стиснутые зубы.
— Не ко мне, а к окружающим! Ник, мальчик умирал, а ты даже жилет на него не накинул!
— Пиджак!
— Неважно!
— Я был рядом с тобой, Берлингер!
— О, спасибо, только помочь другому человеку — это дело одной минуты. Но ты даже этого не сделал, даже своей минутой не смог пожертвовать. И пиджаком! Жалко стало? Трудно было?
— Но я был рядом с тобой!
— Этого не достаточно, чтобы я перестала считать тебя бесчувственной скотиной!
Ник внезапно заткнулся, удивлённо взглянул на меня, растерянно моргнул, затем злобно кинул пакет с эмблемой бургерной на койку, взмахнул руками и выдавил:
— Окей, я был неправ! Довольна? Я поступил, как последняя тварь, мне не стыдно, но я не должен был так делать! Ясно? Я был неправ. Всё. Ты победила.
— Это не соревнование. — Я сморщилась от обиды. — Тут нет победителей, есть только мальчик, который навсегда остался с ожогами, потому что тебе было лень накинуть на него пиджак.
Юргес раздражённо закатил глаза.
— Что за морализаторство?
Я поражённо хмыкнула.
— О да, морализаторство. Сотни людей вышли на улицу, помогали перевозить раненых, несли воду, бинты, укрывали лежачих защитными плёнками. А ты даже одному человеку не смог помочь.
— Я помог тебе!
— Мне в тот момент твоя помощь не требовалась.
— Ну и что теперь?
— Да ничего, — я безразлично пожала плечами, — живи, как хочешь, я тебе не индикатор добра и зла. Только мне не нужны рядом такие люди, как ты. Уверена, у тебя появится ещё миллион друзей, просто меня среди них не будет. Зная тебя, ты даже и не заметишь.
— Супер. — Ник поджал губы. — Всё сказала?
— Более чем.
— Я понял. Отлично. Ну и ладно.
Ник развернулся, резкими шагами направился к двери, так яростно вдыхая воздух, будто готовился испустить пламя. На пути он с ненавистью пнул один из осколков, проорав:
— Могла бы и убраться тут!
Дверь отъехала, выпустила парня, закрылась с лёгким писком. Индикатор загорелся красным.
Стало аномально тихо.
Я рассеяно посмотрела на разбросанные осколки, на разбегающуюся в разные стороны лужицу, и поняла, что никак не могу даже сосредоточиться на скандале с Юргесом, все мои мысли уносились в реанимацию. Душа разрывалась от неизвестности, он выжил? Выживет? Что с ним? Как он вообще оказался под обломками?
Дверь пискнула, красный индикатор сменился зелёным, автоматика отъехала в сторону, впустила… сквозь пелену и всхлипы я с трудом различила Ника.
— ***, ты плачешь! — ошарашено воскликнул он, подавившись всей бранной речью, которую наверняка не только заготовил, но и отрепетировал на ком-то из персонала.
Стало стыдно, уж кому-кому, а ему моих слёз точно не стоило видеть, но я ничего не могла с собой поделать. Даже падающий самолёт не смог испугать настолько, как вероятность потерять Эвана навсегда.
— Издеваешься? — ругнулся Юргес, глупо постоял у закрывшейся двери, подумал, и всё же решился пробраться ко мне под барабанный ритм моих неконтролируемых всхлипов.
Подошёл.
— Ну хватит, — попросил он и постучал меня по плечу.
Могла бы — посмеялась, но сейчас парень добился обратного эффекта — от такого «утешения» заревела ещё дурней.
— Только не говори, что придётся тебя обнимать.
Я замотала головой, а слёзы всё не прекращались. Ник принял отчаянное решение. С лицом, будто его заставили поедать живых насекомых, он наклонился и вроде как обнял, но со стороны, наверное, казалось, что рак клешнями попытался обхватить дерево.
— Ну что ты расстроилась, я же не всерьёз ушёл, — сказал Ник.
Я с размаху врезала ему по плечу.
— Я не из-за тебя, идиот! — провыла туда же.
— Ну фу, хватит, как в тебе поместилось столько слёз, — с отвращением выдавил парень. — Вот что ты ревёшь, он же жив.
Я врезала ему по плечу ещё сильнее.
— Вместо того, чтобы отдыхать, я тут тебя обнимаю, хорош меня колотить! — разозлился Юргес. — Он жив! Когда купол откроют, к нему приедет отец, лучший хирург Акамара, и сейчас врачи говорят, что всё с ним нормально. Да ало! У тебя нет ни одной логичной причины, чтобы так реветь!
Я отстранилась, благо с этим проблем не возникло — Юргес только обрадовался, что больше не нужно сжимать руки вокруг всхлипывающего тела, — вытерла слёзы. Это не помогло, на их место выступили новые, но в меньшем количестве. Я делала глубокие вздохи и постепенно успокаивалась. В это время Ник забрался на койку рядом со мной.
— Ты меня простила? — спросил агрессивно.
— Нет.
— Я тебя тоже не простил.
Ему достался мой поражённый подобной наглостью взгляд.
— Всё мокрое теперь из-за тебя! — пояснил он, брезгливо обтирая рубашку.
Я фыркнула, всхлипнула, взяла какую-то салфетку с тумбочки, высморкалась.
— Что мне сделать, чтобы ты меня простила? — уточнил Ник уже спокойным голосом, а человеку с богатой фантазией могло даже почудиться раскаяние.
— Не говори никому, — прогнусавила.
— Да все и так знают.
— Нет, никто не знает. Это только ты такой умный и внимательный.
— Пф, комплимент, что ли? — хмыкнул он.
Повернула голову, взглянула на него красными зарёванными глазами.
— Я никогда не скрывала, что считаю тебя умным.
— И бесчувственным.
— А что, я не права?
— Права, — пожал плечами парень. — Извини, но моя семья не образец для подражания. Отцу нужен инкубатор рекордов, мать вообще где-то в другой стране, а раз в полгода у меня появляется новая мачеха, с каждым разом всё младше меня. И знаешь, сложно хорошо относиться к людям, когда отец даже в больницу ко мне не приехал, хотя он в столице сейчас. Ещё и ты маячишь всё время со своими идеальными отношениями.
— Идеальными? — Я аж поперхнулась.
— А что, нет? Твой-то отец примчался к тебе по первому свистку.
— Ник, нашим родителям одинаково плевать на нас с тобой. Разница только в том, что я смогла это изменить, а ты нет.
— Я не собираюсь что-то менять, это его проблемы.
— Ну вот и ответ.
Юргес хмуро посмотрел на моё опухшее лицо.
— Знаешь, не тебе меня судить.
— Тоже верно…
— Ну и вляпалась же ты, Берлингер, — вздохнул он.
Помолчал немного и уточнил:
— Ты уже простила?
— Нет!
— Ладно. Как будто у меня других дел нет, чем тут с тобой в твоих проблемах разбираться. Давай хоть пожрём, я бургеры ведь купил.
Ник снова зашуршал пакетом, на этот раз до боли соблазнительно. И я поняла, что в следующий раз перед ссорой заранее поем, а то так проголодаешься, тебе сунут под нос аппетитные бургеры, и организму станет так приятно и хорошо, что сама не заметишь, как простишь.
Глава 7
Это был один из тех плохих дней, когда у обычного служащего всё валится из рук — то споткнётся на пороге, то носом влетит в прозрачную стену офиса, то кофе на себя прольёт. Один из тех ужасных дней у экстренных служб, когда пожарные садятся за стол, чтобы перекусить впервые за день, открывают рот, собираясь сунуть в него аппетитный бутерброд, и в последнюю секунду по всему помещению звучит тревога. Один из тех отвратительных дней, когда врачей, только-только закончивших двадцати четырёх часовую смену, выдёргивают из уютных кроватей и заставляют снова выйти на работу, потому что не хватает рук.
Более трёхсот раненых, сто шесть погибших.
Лайнер рухнул в 17:42 по эмирскому времени, на дорогах и в метро как раз собирался час-пик, город забивался людьми. Время с одной стороны сыграло на руку террористу, но с другой — пострадавшим. Если быть совсем уж чёрствым, можно сказать, что им даже повезло. Солнце ушло с зенита, лучи, готовые испепелить всё вокруг, а особенно — незащищённую кожу, были уже не так опасны.
Эван убедился в этом, когда осматривал двенадцатилетнего пацана, лежащего недалеко от Эрин. Пройди мальчишка ещё немного, и упал бы в тень, но ему не повезло — лежал прямо под солнечными лучами. Эван сразу укрыл его пиджаком, злобно стиснув челюсть — камнями придавило не всех, многих лишь задело, то и дело мимо сновали перепуганные люди, и хоть бы кто остановился и просто накинул какую-нибудь тряпку! Не так уж и сложно ведь!
Теперь у парня останутся рубцы от ожогов на правой стороне лица — именно её он подставил небу. Шрамы, конечно, можно свести, но это стоит немалых денег, кто знает, есть ли они у него вообще? Хотя район элитный. Интересно, это было спланировано?
Эван проследил, чтобы Эрин уложили на носилки и отнесли в машину скорой помощи, в которой уже собралось несколько раненых, включая Ника Юргеса.
Сам Эван продолжал стоять среди обломков многоэтажки, морщась каждый раз, когда кому-нибудь нужно было пройти и ну обязательно по плечу пихнуть!
— Да что ж там такое?! — взвыл один из спасателей, как раз установивший гравимодули под особо сочную бетонную плиту. — ***, может кто-нибудь её проверить, а?! Голосит так, будто ей ноги с руками оторвало!!!
Он говорил о женщине, уже минут двадцать не затыкавшейся ни на мгновение.
Лайнер разнёс пять кварталов, два — пока летел, ещё два — по приземлении, один задело остаточной волной и обломками. Эван находился в первом, пострадавшем меньше всего. Воздушное судно задело корпусом верхушку многоэтажки, обломки посыпались вниз, придавило несколько десятков людей, но пока — без летального исхода. Другие кварталы наверняка к приезду спасателей уже были усеяны трупами.
Экстренные службы работали на пределе сил и возможностей, коих для такой массовой катастрофы было недостаточно. Врачи и спасатели разделились на группы, фельдшеры первыми прочесали выделенные им кварталы и проверили каждого пострадавшего, определив степень повреждений. По их отчётам работали спасатели, людей в критическом состоянии вытаскивали в первую очередь.
Тётка голосила с конца квартала, удивительно, насколько сильные у неё связки — уже двадцать минут спасатели выслушивали этот ультразвук. До неё ещё пока не дошли, да и особо не спешили — она в списках критических пациентов не значилась, конец квартала вообще, можно сказать, пронесло. При падении лайнер ударился о верхушку многоэтажки, перевернулся боком и вписался между двумя домами — как раз в конце квартала. Так что там разрушений вообще почти не было. И чего она тогда так орёт?! Там же фельдшеры уже прошли, нужна бы была срочная помощь — давно бы уже вокруг неё бегали!
— Я проверю, — решил Эван.
Капитан спасательной группы только вяло махнул рукой, мол, делай, что хочешь. Они с помощником как раз закрепили четыре гравимодуля — очень похожих на обычную тарелку, что стоит у каждого на кухне, — по периметру крупного обломка, так, чтобы при подъёме вес оставался сбалансированным, и плита не развалилась на два куска. Капитан нажал кнопку, и гравимодули с шипением увеличили тягу, начиная приподнимать бетонную стенку. Под ней лежал тяжело дышащий чумазый мужчина. Плита стала подниматься и потянула за собой железный прут, застрявший в человеческой ноге. Спасателей, Эвана и случайных зрителей оглушил истошный вопль.
— Вашу мать, где врач-то?! — заорал капитан, оглядываясь. — У нас тут «мясо»!
— Не кричите, у меня всего две ноги и две руки! — Врач нашёлся очень быстро.
— Может мне самому его и оперировать тогда?!
Эван отвернулся.
Он был вроде не из впечатлительных, но в этот момент представил, что на месте этого мужчины могла быть Эрин, и в её ноге также могла застрять железяка. Просто чудо, что девушка отделалась минимальными повреждениями. Эван даже боялся представить, что могло бы быть, обнаружь он её окровавленную, зажатую между плитами, проткнутую со всех сторон торчащими балками.
Мужчина взмахнул головой, отгоняя ужасающую картинку.
Проходя, а иногда перебираясь через рассыпанные по земле обломки, он добрался до конца квартала. Искать орущую женщину долго не пришлось, звук был прекрасным ориентиром.
Эван удивлённо посмотрел на представшую картину: крупная женщина, даже скорее — ОЧЕНЬ крупная, с вздутыми маленькими ногами, округлым животом (вряд ли ребёнок, скорее, жир), двумя, а то и тремя подбородками, и огромной чёрной косой лежала на каменной крошке и голосила что есть мочи. Рядом с ней сидела фельдшер — хорошенькая блондинка в медицинских очках с вычурной оправой и в жилете специальной расцветки, — с тазиком воды и тряпкой, которую периодически прикладывала к голове больной.
— Что тут такое? — строго спросил Эван, подходя ближе и непонимающе глядя на «пациентку».
Фельдшер недоумённо посмотрела на мужчину (не спасатель, не врач, ещё и в деловом костюме, правда, без пиджака, но кто он вообще такой?!), и решила всё же пояснить:
— У женщины шок. Дёргается, орёт.
— Что-нибудь кололи? — Эван присел рядом на колени и засучил рукава белой рубашки.
— Все успокоительные, что нашла. Её не берёт, — буркнула блондинка, недовольно глядя, как «гость» проверяет пульс (она уже всё проверила, мог бы просто спросить!). — Вкололи уже больше нормы.
Эван с намёком посмотрел на девушку, та ответила ему злобным взглядом — мол, да, я колола с учётом именно такого большого веса, не надо вот этого выражения лица! Эван молча переключился на пациентку.
— Она почти в отключке, — внезапно заметил он, вытащив под сопящее дыхание коллеги фонарик из стоящей неподалёку переносной аптечки и посветив им в глаза женщины. — И всё равно орёт.
— Шок, — пожала плечами фельдшер.
— Нет, — отрезал Эван и заметил, как девушка возмущённо открыла рот, собираясь разразиться «доказательствами шока пациента». О! Как ему было это знакомо! Он столько раз проходил через эти возмущённые взбрыки от одной невезучей стажёрки, что моментально перекрыл любые споры грубым: — Где портативный рентген?!
— Я уже её обследовала! Повреждений нет!
— Несите рентген. Быстро.
Блондинка по-детски нахохлилась, но спорить не стала — как знать, может, это кто-то со станции скорой помощи, возвращался домой, а тут взрыв, поэтому и прибежал в чём был. Хуже открытого спора с начальством может быть только спор с человеком, про которого ты даже не знаешь, что он начальство — в этом случае эпитеты красочнее, а последствия жёстче. В лоб спросить девушка постеснялась. Это был её первый вызов, говоря честно, за орущей женщиной её оставили приглядывать, чтобы под ногами не путалась.
