Пройдя несколько кварталов, инспектор оказался на проспекте и, взглянув на яркие неоновые вывески, поднял воротник и направился к станции метро — теперь ему было всё равно, встретит ли он там этого странного двойника мистера Йонса или нет. Собственно говоря, поездка в метро прошла без каких-либо происшествий — может быть, тот случай был всего-лишь совпадением. Выйдя на нужной станции, Гэлбрайт заметил, что у него кончились сигареты. Не откладывая это дело в долгий ящик, он купил их в киоске, который находился тут же на платформе. Он закурил сигарету и, затягиваясь на ходу, направился в сторону Эббаутс-стрит.
На душе у него было легко и спокойно, как никогда раньше. Гэлбрайт даже почувствовал себя мессией или спасителем, отправленным на заслуженный отдых. Всё, что происходило весь день, по его мнению, было отличным поводом для того, чтобы отправиться в бар — не потому, что там было что-то достойное особого внимания, просто инспектору в данный момент хотелось погрузиться в атмосферу всеобщего веселья. Именно с этой мыслью он спустился вниз по ступенькам.
В этот вечер в подвале, где располагалось заведение, было очень многолюдно — несмотря на то, что к этому времени людей на улицах почти не было, внутри яблоку негде было упасть. Гэлбрайт, который до сих пор отчетливо помнил тот случай с подогретым пивом, решил не экспериментировать с заказом и на автоматический вопрос бармена «Браун Хорс?» утвердительно кивнул головой. Вливая янтарную и отдающую сивухой жидкость в горло, он без особого интереса наблюдал за тем, как тощие парни дрыгаются всеми конечностями под аккомпанемент синтезаторной музыки, доносящуюся из динамика, подвешенного к потолку...
Через некоторое время, которое Гэлбрайт потратил, наполняя себя дешевой выпивкой, он почувствовал себя полностью расслабленным и, уже начав клевать носом, двинулся к выходу из бара. На улице он на пару мгновений вспомнил о Делии и о своих собственных словах, которые он произнёс ей тогда на прощание — «Они позаботятся о тебе». По хорошему, ему следовало бы сейчас позвонить в полицейское управление и спросить о судьбе ребёнка, но, во-первых, было уже слишком поздно, а во-вторых, больше всего на свете инспектору хотелось сейчас лечь спать. Когда Гэлбрайт почти добрался до подъезда своего дома, вдруг начался сильный ливень, и он, щурясь от света фар изредка проезжавших по улице машин, невольно замер на месте, подставляя лицо струям холодной воды.
«На самом деле, было бы очень даже неплохо умереть прямо здесь и сейчас», — подумал Гэлбрайт, отрешённо глядя на тяжелые капли дождя, падающие с неба. «Для меня это намного лучше, чем дожить до старости, ничего не поняв в этой жизни...» Но здравый смысл, смешанный с трусостью, настойчиво подсказывал ему, что нет, умирать стоит только в крайнем случае, он не может сдаться на пустом месте, даже если его душа действительно этого хочет, потому что жизнь — это подарок судьбы, которым нужно пользоваться как можно бережнее...
Когда Гэлбрайт наконец вошёл в свою квартиру, вся его одежда была насквозь пропитана водой. Стянув с ног тесные лакированные туфли, он встал в одних носках перед зеркалом и пристально вгляделся в свое отражение. Ему было трудно узнать себя в этом промокшем до нитки существе, лицо которого под воздействием алкоголя выражало лишь тупое, почти животное безразличие.
— Неужели это я? — сорвалось с губ Гэлбрайта. — Как я дошёл до такого?
Продолжая смотреть в зеркало, инспектор думал о том, как ему, если что-нибудь случится, объясниться о своём состоянии. Не считать же за объяснение тот факт, что накануне целого дня отпуска он решил — вероятно, впервые в своей жизни — напиться до потери человеческого облика? Мало кто воспримет подобную отговорку всерьёз. Хотя, подумал инспектор, это не так уж и страшно — главное не забывать о том, что послезавтра ему нужно будет вернуться к рабочему процессу. В глубине его души вдруг шевельнулось и заныло предчувствие чего-то плохого...
Он ожидал встретить следующее утро с горячей головой, заложенным носом и упадком сил, но каково же было удивление инспектора, когда он проснулся в своей постели совершенно здоровым. Определенно ничто не указывало на то, что вчера он провел вечер под проливным дождем. Гэлбрайт даже специально измерил свою температуру — тридцать шесть и шесть по Цельсию — термометр, в отличие от самосознания, обмануть было невозможно. «Что ж», — подумал он, — «это значит, что один день своего отпуска я проведу в отличной форме».
Садясь завтракать, он подумал, что причина, по которой он не подхватил простуду, заключалась в том, что до этого он выпил в баре по меньшей мере десять стаканов «Браун Хорс» — неудивительно, что при таком количестве алкоголя в его организме простуда просто не могла взять вверх. Гэлбрайт вспомнил, что вчерашним вечером он просто сбросил свою мокрую одежду в ванной, даже не потрудившись отжать её. Слава богу, в его гардеробе висел точно такой же строгий костюм — в свое время инспектор специально купил два одинаковых комплекта, понимая, что ему, будучи полицейским инспектором, всегда нужно появляться на публике в манере, внушающей уважение.
Надев новый костюм, от которого исходил лёгкий аромат одеколона, Гэлбрайт посмотрел в зеркало в прихожей — да, теперь никому точно не придет в голову мысль о том, что прошлой ночью этому суровому усатому мужчине довелось опуститься до уровня самых отвратительных отбросов общества. Он вышел из дома, не имея никакого плана дальнейших действий. Вчерашняя попойка была настоящим «расслаблением» — если это можно было так описать. Гэлбрайт всегда питал отвращение к азартным играм или поиску девочек лёгкого поведения — можно даже сказать, что он приходил в ужас от одной мысли о том, что такое вообще возможно. Поэтому он решил просто прогуляться по городу. Отряхивая пыль с рукавов, инспектор шёл вверх по улице, бесцельно оглядываясь по сторонам и слегка покачиваясь в такт звучащей в его голове песне, которую он слышал ещё в бытность свою студентом Полицейской академии Портленда.
Погода стояла прекрасная — как будто прошлой ночью и не было никакого дождя. Только почти высохшие лужи служили напоминанием об этом природном явлении. Миролюбивый вид улицы дополняли бегущие по тротуарам дети, прогуливающиеся дамы и важно вышагивающие мужчины... Гэлбрайт решил, как всегда, занять себя разглядыванием вывесок — по какой-то причине это доставляло ему особое удовольствие. Возможно, это было связано с тем, что в местечке близ Глостера, где он провел своё детство, ему никогда не доводилось видеть ярких витрин или реклам — ибо магазины, которые он там посещал вместе со своими родителями, по большому счёту были скромными палатками, стоявшими под открытым небом. По крайней мере, так было в шестидесятые годы двадцатого века — о том, что происходило на его родине сейчас, инспектор не мог знать ввиду многих факторов.
Внимание Гэлбрайта привлекла вывеска небольшой кондитерской, приютившейся рядом со зданием «The Faux Museum». На стекле висела маленькая табличка с надписью «Закрыто» и с каким-то телефонным номером под ней, обведенным красным карандашом. Но внимание полицейского инспектора привлекло не это, а нечто совершенно другое. Над самой дверью висела розовая вывеска, на которой справа от красиво изображенного кекса и высокого стакана большими печатными буквами было написано «Beverages & Deserts». Гэлбрайт протер глаза — но нет, он не ошибся — в слове «Desserts» третья буква почему-то ушла в самый конец.
Судя по всему, владелец этой кондитерской был иммигрантом из-за Железного занавеса, где это слово и в самом деле пишется с одной «эс», но Гэлбрайт не успел закончить свою мысль, потому что он, не заметив бордюра, споткнулся об него. Ещё секунда, и он, потеряв равновесие, неминуемо полетел бы вниз на мокрый от вчерашнего дождя тротуар, но ему повезло — чьи-то сильные руки успели подхватить его тело. Гэлбрайт увидел над собой зрелое и загорелое лицо с чёрными усами.
— Что, набрались в столь ранний час? — спросил его мужчина со странным акцентом.
Усатый спаситель поставил инспектора на ноги и деловито посмотрел на него.
— Нет-нет, я просто засмотрелся на эту вывеску, — смущенно сказал Гэлбрайт.
— Знаю я вас, американцев, что ни утро, то сразу пьянка, — спокойно ответил мужчина, потягиваясь.
Инспектор хотел ответить незнакомцу, что он вообще-то из Англии, но решил не обижаться по пустякам.
— Хм, а вы тогда какой национальности будете? — задал он вопрос.
Гэлбрайт не был уверен, что действительно хочет знать это, но не убегать же отсюда на самом деле...
— Я? Я немец! — гордо выпалил мужчина ему в ответ.
Так вот что за акцент у него был, понял Гэлбрайт. Инспектор поднял голову — оказалось, что его спаситель стоял у толстой деревянной двери, над которой висела вывеска «Onkel Korble Lichtspielsalon». Последнее слово смутно напомнило Гэлбрайту его родное английское «кинотеатр».
— Тут что, кино показывают? — Гэлбрайт кивнул на надпись.
Его собеседник, казалось, только и ждал, когда этот прохожий спросит его об этом. Толстые губы немца растянулись в улыбке.
— А как же иначе? Два года назад дядюшка Корбл открыл здесь небольшой кинотеатр для немецких иммигрантов.
Инспектор с сомнением подумал о том, какой такой кинотеатр может располагаться в помещении, в котором до этого явно располагался небольшой магазинчик, но решил не подавать виду.
— А какие именно фильмы у вас можно посмотреть? — спросил он.
— Только те, что на немецком языке, разумеется, — уклончиво ответил немец, — однако если вы совсем не знаете нашего языка, то это вовсе не проблема.
— Могу ли я зайти на сеанс? — Гэлбрайта начало одолевать любопытство.
— Вы как раз вовремя, осталось последнее место.
— Хорошо, тогда я согласен.
Гэлбрайт дал этому немцу немного денег — ровно столько, сколько стоил билет, — и, открыв тяжелую дверь, вошёл в небольшой, но вполне себе просторный зал. В отделке этой комнаты чередовались дерево и кирпич, и вошедшему сюда инспектору показалось, что для полноты обстановки не хватает разве что только растянутых шкур и иных охотничьих трофеев, которые можно было бы развесить по всем стенам. Однако признаки современной американской жизни присутствовали и в этом тускло освещенном заведении — в самом дальнем углу на толстой железной треноге висел белый холст, очевидно, служивший экраном. Перед ним стояли четыре ряда стульев. Всего было двадцать мест, из которых только одно было свободным — по иронии судьбы, оно располагалось ближе всего к выходу.
Контингент, собравшийся в этой комнате с низким потолком, казалось, состоял исключительно из худощавых мужчин средних лет с короткими черными волосами. У более чем половины из них были тонкие чёрные усики, как у билетера, стоявшего у выхода. Гэлбрайт невольно поймал себя на мысли, что его пригласили в это заведение не в последнюю очередь потому, что у него самого была короткая стрижка и усы. Вполне возможно, что билетеру нравились люди других наций, которые в чем-то были похожи на его соотечественников. В ожидании показа фильма зрители тихо переговаривались друг с другом. Инспектор, усевшись на стул с высокой резной спинкой и мягким сиденьем, прислушался к их разговору. Как он и ожидал, он не услышал ни единого слова по-английски — все собравшиеся, как предупредил его билетер, были немцами, которые с какой-то целью иммигрировали со своей исторической родины в Америку, на землю обетованную.
Вскоре над головами зрителей раздался щелчок — видимо, это начал свою работу спрятанный где-то под потолком проектор. Гэлбрайт, устроившись поудобнее на этом не самом подходящем для просмотра фильма стуле, устремил взгляд на экран и с первого же кадра оказался пленён завораживающим зрелищем. Можно было с уверенностью сказать, что дядюшка Корбл, который, по словам билетера, был основателем этого небольшого кинотеатра, не поскупился на такие фильмы, чтобы по окончанию сеанса зрители, как бы сильно им не хотелось, не смогли забыть этот поход в кинотеатр.
С самых первых кадров фильм обещал нечто очень загадочное и необычное — посреди красной пустынной местности, которая сильно напомнила Гэлбрайту виды Глен-Каньона, ехал всадник. В его внешности была одна деталь, которая сразу же привлекла внимание инспектора — дело в том, что у этого молодого человека были совершенно седые волосы, доходившие ему до плеч. Камера оператора неторопливо меняла ракурсы, пока мужчина продолжал пробираться через красные пески.
Изображение было не особенно насыщенным, плюс ко всему экран часто мерцал, из-за чего Гэлбрайт сразу понял, что дядюшка Корбл, открывший это заведение, попросту проигрывал здесь контрабандные немецкие кассеты, предназначенные для домашней видеосистемы, но уж точно не для кинотеатра. Будучи полицейским, Гэлбрайт легко мог предъявить владельцу заведения обвинение в незаконном показе фильмов, но, во-первых, сегодня у него был выходной, а во-вторых, он был настолько увлечён происходящим на экране, что и думать забыл о своих обязанностях.
Тем временем фильм продолжался. Некий невысокий мужчина, одетый в рваные лохмотья, присоединился к седовласому всаднику. Гэлбрайт не мог понять ни единого слова из диалога, который персонажи вели между собой, но особой необходимости в этом не было. Вскоре эти двое вошли в какую-то деревню, и в кадре появились охранники, одетые в какие-то нелепые доспехи, словно сделанные из картона. Длинноволосый мужчина дал им отпор, и тут вдруг произошла такая резкая смена кадра (сопровождаемая громким стуком по клавишам синтезатора), что инспектор невольно вздрогнул на своём стуле. Виды красных пустынь сменились панорамой чёрного космоса, в котором медленно вращался железный восьмигранник с четкими рядами точек на всех поверхностях, символизирующих иллюминаторы. Любопытный плагиат у господина Лукаса, мелькнуло в голове Гэлбрайта. Затем виды пустыни вернулись снова — в сопровождении женского голоса за кадром всё тот же длинноволосый мужчина проезжал по невероятно убогим улицам, где стояли уродливые глиняные статуи.
После этого действие переместилось в закрытое помещение, и теперь оператор щедро снимал интерьеры, которые, по задумке режиссера, видимо, должны были символизировать средневековый замок, но куда больше походили на какую-то мусорную свалку... Уродливые, отвратительные люди обоих полов двигались среди желтоватых камней, деревянных столбов и рваных тряпок. Почти у всех мужчин были длинные седые волосы, несмотря на то, что среди актёров практически не было стариков — видимо, сообразил Гэлбрайт, они просто носили парики. Пожалуй, единственными персонажами среди этого сброда, которые были более или менее похожи на нормальных людей, были монахи — все они были совершенно лысыми, в черных рясах, которые в одной короткой сцене бегали по каменному залу. Судя по сюжету, они, вероятнее всего, искали какие-то рукописи.
Гэлбрайт на самом деле совершенно не понимал того, что происходит на экране. Дело было не только в том, что он не знал немецкого — было просто трудно просто понять, что происходило в этом киновоплощении Содома и Гоморры.
