Зато этому кругу, составлявшему не только естественную, но единственную (не считая домашней) среду ее обитания, была страстно привержена его супруга мадам Аделина (она и называла эту среду не иначе как «наш круг» или «наше общество»), женщина, по мнению многих, чрезвычайно привлекательная – статная шатенка с орлиным носом и ленивыми движениями одалиски (последние, впрочем, не составляли неотъемлемой черты ее облика, а являлись и исчезали по мере надобности). Будучи избавлена от большей части домашних забот помощью приходящей бабы Феодоры, она посвящала едва не львиную долю времени «светской жизни», навещая знакомых или принимая их у себя, а также деятельно участвовала в различных друтовских предприятиях публичного характера, на которых зачастую подвизалась в качестве певицы, кокетливым голоском тринадцатилетней девочки исполняя чувствительные романсы, чтобы затем со рдеющими (от смущения) щеками собирать с поклонников обильную дань медоточивых комплиментов.
Что же до Иеронимуса, то он радовал родительские сердца благонравием и примерной учебой, но сверх того не обладал никакими особенными дарованиями, из-за чего мадам Аделина бывала не раз жестоко уязвлена, когда, выслушивая из уст приятельниц настоящие поэмы о необыкновенных музыкальных способностях, общепризнанной красоте либо из ряду вон выходящих находчивости и остроумии их отпрысков, не в состоянии была противопоставить этому брутальному натиску всяческой гениальности ничего достойного. Ведь не считать же за таковое непритязательную любовь Иеронимуса к чтению. Ибо даже в этой, вполне банальной области, гении имели решительный перевес по всем статьям: со сверхъестественной легкостью одолевали они произведения любых жанров, размеров и сложности, готовые по первой же просьбе изложить их едва не слово в слово, - тогда как Иеронимус, охотно обращавшийся ко «взрослым» книгам ( ими был полон стоявший в гостиной шкаф), больше всего любил перечитывать произведения сказочно-фантастического рода, предназначенные для детского
9
возраста, - для них в том же шкафу было отведено особое место; когда же его просили рассказать о прочитанном, делал это неохотно и лаконично, словно боялся увязнуть в подробностях и сбиться.
И вдруг этот скромный молодой человек приобрел сперва в «нашем кругу», а потом и за его пределами неожиданную и, по крайней мере, среди взрослой части населения лестную известность. Причиной ее послужили маленькие золотые рыбки, которых подарили ему родители в честь успешного перехода в следующий класс, и мальчик так увлекся ими, что подолгу просиживал возле аквариума, вникая в жизнь этих столь чуждых всему человеческому созданий, чем и привлек к себе (при содействии матери) всеобщее внимание.
Правда, сначала исходившее от супруга предложение подарить рыбок встретило в лице мадам Аделины решительного противника: как особа сверхтонкой нервной организации – никакими словами не выразить того, что испытывает она с наступлением сумерек, когда любой внезапный звук или движение могут довести ее до нервического припадка, - она не в состоянии была выносить ничего, что хотя бы в малой степени могло отягчить ее и без того страдальческое существование, - в том числе и рыбок. Состояние нервов супруги заместителя главноуправляющего вообще было предметом постоянной озабоченности «нашего общества», в особенности круга ближайших друзей дома, среди которых, к немалой гордости мадам, числился и наш знаменитый мыслитель Секунд-Майор, крупный краснолицый мужчина лет пятидесяти. Как бы в параллель двойной фамилии существование этого человека также делилось на две части: днем он «ради пропитания многочисленного семейства» (которого, однако, никто из членов «нашего общества» никогда не видел) тянул где-то лямку мелкого чиновника, ибо, не имея законченного образования, не мог претендовать на место более достойное, вечерами же с успехом витийствовал в знакомых домах и ДРУТе.
Не раз этот славный муж раскрывал перед мадам Аделиной причины ее недомоганий.
- Дорогая моя, - говорил он, поглаживая руку мадам и проникновенно глядя ей в глаза, - ваше состояние, ваши страхи вполне законны. Это страдает ваше бесценное
10
неповторимое «я», сталкиваясь с безликой всеобщностью косной материи, и когда же это столкновение наиболее мучительно, как не в сумерки. Ибо что такое темнота, все уничтожающая, все растворяющая в себе, словно какая-то сверхъедкая кислота, что она такое как не убедительнейшее выражение безликости?
Последний вопрос мыслитель адресовал не столько своей визави, сколько всем присутствующим, и при этом метал в их сторону угрожающие взгляды, готовый, казалось, в зародыше растоптать любую попытку возражения. Но никто и не думал возражать, все пребывали в благоговейном молчании, и он снова обращал взор и речь к прилежно внимавшей мадам Аделине.
- Ваши страдания – это то, что могли бы или, лучше сказать, должны были испытывать мы все, не будь мы, то есть достаточно многие из нас, такими толстокожими.
Вывод для мадам равно лестный и малоутешительный. Однако мыслитель заклинал ее не отчаиваться. Есть, есть способ облегчить страдания, и очень простой – завести собаку или кошку. Присутствие одного из этих существ, естественно пребывающих на грани двух миров – человеческого и того, другого, откуда исходит опасность, при несомненной преданности их миру человеческому, способно сыграть спасительную роль буфера меж тем и другим.
Подобные рекомендации всегда горячо поддерживались присутствующими, которые в собственном опыте находили немало примеров, подтверждавших правоту мыслителя. И хотя мадам по-видимости продолжала стоять на своем: «Ах, может, ваш совет и хорош для других, - говорила она в таких случаях, - но для меня, я чувствую, он будет губителен», можно предположить, что уговоры эти не прошли бесследно. Не под их ли воздействием (а также приняв во внимание пресловутую рыбью немоту) и согласилась она, в конце концов, с предложением мужа?
И вот однажды заговорив в присутствии гостей об интересе, проявленном Иеронимусом к обитательницам аквариума, мадам неожиданно для себя воодушевилась и представила этот интерес в виде необыкновенного увлечения, едва
11
ли не страсти. В этом увлечении ей вдруг открылась сладостная возможность торжества, реванше, мести всем этим спесивым производительницам гениев. С упоением повествовала она о многочасовых бдениях Иеронимуса над аквариумом, о том, как в немногие дни он изучил характер и повадки каждой из рыбок, что он просил достать ему специальную литературу и теперь изучает ее и даже… - - Я не знаю, - здесь мадам очаровательно смутилась и покраснела, - это только мои предположения, догадки, но, мне кажется…он собирается что-то писать – такой у него бывает порой задумчивый и отрешенный вид.
А на вопрос, какого же рода будет этот труд, отвечала: ей думается, поэтического.
Мадам могла быть довольна собой. Ее речи были приняты благосклонно, а находившийся тут же Секунд-Майор воскликнул:
- Великолепно! Бесподобно! Итак, аквариумные рыбки превращаются в сладкогласных сирен – правильнее было бы сказать в муз, но ведь музы чуждались водной стихии, вероятно, боясь заполучить насморк, - да, в сладкогласных сирен, пробуждающих скрытые таланты. Что ж, в таком случае мне – да и всем нам – и он широким жестом обвел присутствующих, - остается лишь торжествовать. Посредники, пусть и не те, которых мы вам так настойчиво рекомендовали, а вы так упорно отвергали, но, как видно, ничуть не худшие, волею счастливых обстоятельств внедрены к вам и уже приносят первые дары. Смею выразить надежду, что недалеко то время, когда вы и на себе ощутите благотворность их присутствия.
И вот уже из уст в уста полетела молва о достоинствах юного Иеронимуса, буйным играм и иным непотребствам неугомонного возраста предпочевшего путь уединения и любви к живому, - достоинствах тем более неоспоримых, что этот путь пролегал в безопасном далеке от гениев и их славы. При этом самые восторженные (из числа поклонников мадам) прозревают в отроке не только будущего поэта, но и светоч милосердия и гуманности; и даже скептики, всегда и все берущие под сомнение, на сей раз не находят никаких возражений, а солидно и одобрительно кивают головами: связь с миром живых существ несомненно
12
пойдет на пользу юной душе, приобщая ее к Великой матери-природе. А за пределами «нашего общества» дородные матери ставят Иеронимуса в пример и укор своим непослушным чадам, вызывая с их стороны безмолвное, но стойкое противодействие и накликая на голову отрока дружное презрение.
И хотя поэтические опыты так и остались эфемерным порождением пылкой фантазии мадам Аделины, а к изучению научных трудов Иеронимус даже не приступал, довольствуясь сведениями, полученными от родительницы, взявшей на себя труд полистать кое-что из популярной литературы, само влечение к рыбкам оставалось неизменным. В пестроте их нарядов и грации тел, в их непрестанном движении, в самой подводной сфере почудились ему, не без воздействия волшебных сказок, до которых он был большой охотник, какие-то потаенные глубины, нечто запредельное, куда проникни – и окажешься как бы по ту сторону всех вещей, - предприятие, сулившее невообразимые открытия и чудесные потрясения, подобные тому, какое довелось ему прошлым летом испытать у подножия семиэтажного гиганта, только что возведенного трудом множества строителей и уже заселенного. Будучи приведен сюда во время прогулки с родителями, он, пока родители с кем-то беседовали, прижался спиной к теплой стене, и, запрокинув голову, поразился необыкновенному ракурсу: дом словно откидывался назад, седьмой этаж уходил за шестой, тот - скрывался за пятым, казалось, еще мгновение, и тысячетонная громада поползет тебе на голову; но, глядя, как зачарованный, в эту высь, на эту томительно-сладкую угрозу, Иеронимус знал, что все это просто фокус, оптический обман – но одновременно и некое откровение, и редкостная удача: не займи он этой позиции – и все осталось бы в прежнем скучном порядке.
Но не одни рыбки вызывали у мальчика пристальный интерес. В веренице знакомых, с кем родители его поддерживали дружеские отношения, он с некоторых пор стал отличать молодую особу по имени Розалинда, дочь старинных друзей семейства М., – и как же упоительно ново было ощущение границы, незаметно переступив которую, он очутился в мире неведомой дотоле гармонии. На фоне остальных – людей прозаически взрослых либо детей она сияла каким-то двойственным юно-зрелым очарованием: с одной стороны цветение самой ранней -
13
восемнадцатилетней молодости, с другой – положение женщины, побывавшей замужем и теперь разведенной, положение, придающее ей в глазах почитателя особый блеск причастности тайне. Ее кудрявая головка, синие глаза, светившие так невинно, и розовые щеки – а какой дивный румянец заливал их порой, когда родители Иеронимуса заводили шутливый разговор о ее воздыхателях, - казались отроку прекраснейшими в мире; что же до разницы в возрасте, то Иеронимус полагал ее куда меньшей, чем представлялось на поверхностный взгляд: ведь восемнадцать Розалинде исполнилось совсем недавно, то есть как бы и вовсе не исполнялось, тогда как ему вот-вот будет одиннадцать, - чтобы посредством этого маленького плутовства уменьшить разделявшее их расстояние, приблизиться к юной даме, а заодно ко всему волшебному кругу взрослой жизни, где такие непостижимые вещи как любовь, женитьба, брак становятся делом осуществимым и даже заурядным - но при этом не утрачивают своей прельстительной загадочности.
И любимейшими бывали часы ее посещений, когда ,пристроившись в уголке гостиной возле аквариума, Иеронимус мог невозбранно наслаждаться близостью прекрасной. Он рассматривал рыбок, неустанно скользивших в прозрачной влаге и время от времени бросал на гостью полные обожания взгляды, та же, сидя на диване, оживленно беседовала с мадам Аделиной, и вскоре звук ее голоса, удивительным образом сочетаясь с этим скольжением, погружал его в состояние неописуемо сладостного томления, в котором он увязал словно муха в сиропе, не делая, в отличие от насекомого, и попытки высвободиться, а отдаваясь ему с радостной готовностью.
В честь своей избранницы он даже назвал одну из рыбок, самую грациозную и красивую, ее именем и в разговорах с родителями старался как можно чаще кстати и некстати, упоминать о ней в чаянии через их посредство довести этот факт до сведения дамы сердца.
Так и случилось. Но когда у Иеронимуса спросили, «не в честь ли нашей дорогой Розалинды это сделано», а та смотрела на него с улыбкой, он, смутившись, не решился отвечать утвердительно, а уклончиво сказал, что ему «просто нравится
14
это имя». На том дело и кончилось; однако последствия этого, казалось бы, малозначительного эпизода оказались поистину роковыми.
Испытующе наблюдая за Розалиндой во время последующих встреч, Иеронимус не мог уловить в ней никакой перемены: ни единым словом или взглядом не давала она повода думать, будто испытывает к нему чуть больший, чем прежде, интерес. Но, быть может, виной этому его нерешительность? Иеронимус думал и все не мог решить, правильно ли он поступил. Мысль, что своей трусостью он погубил великолепный замысел, столь искусно и неощутимо для других подготовленный, не давала ему покоя. Но что изменилось бы, дай он другой ответ? Разве взглянули б на него с нежностью эти божественные глаза? Разве удалось бы ему пробудить в сердце Розалинды ответное чувство? Во всем этом он сильно сомневался, резонно полагая, что ответом ему скорее всего был бы недоуменно- обидный смех. И ничего более. Слишком робкий, чтобы вступить с Розалиндой в непосредственное общение, - каковое, вообще говоря, не поощрялось родителями: не вмешиваться или заводить разговоры полагалось Иеронимусу, если он находился в гостиной во время визитов гостей или при посещении вместе с родителями знакомых домов, а заниматься своими сугубо детскими делами: рисовать, рассматривать картинки в книжках, иллюстрированные журналы или – что было особенно им любимо - художественные альбомы с репродукциями произведений искусства: картин, статуй, памятников архитектуры, со взрослыми же общаться не иначе как отвечая на их вопросы; но как раз у Розалинды, в отличие от людей более зрелого возраста, таких вопросов почему-то никогда не возникало, - он не знал, как поправить дело и мучительно ощущал разделявшую их пропасть.
В самом облике его возлюбленной, прежде нераздельно-притягательном, стало проступать нечто новое. Не то чтоб она переменилась или Иеронимусу открылись какие-то свойства, прежде им не замеченные, - нет, все оставалось неизменным, но обретало черты удручающей немоты. Так обратилось в ребус и настойчиво лезло в глаза тело Розалинды, несомненно, весьма красивое, нежное и гибкое, но, как бы пристально Иеронимус его не разглядывал, подобные определения не приходили ему в голову или, приходя, ни о чем не говорили, по
Что же до Иеронимуса, то он радовал родительские сердца благонравием и примерной учебой, но сверх того не обладал никакими особенными дарованиями, из-за чего мадам Аделина бывала не раз жестоко уязвлена, когда, выслушивая из уст приятельниц настоящие поэмы о необыкновенных музыкальных способностях, общепризнанной красоте либо из ряду вон выходящих находчивости и остроумии их отпрысков, не в состоянии была противопоставить этому брутальному натиску всяческой гениальности ничего достойного. Ведь не считать же за таковое непритязательную любовь Иеронимуса к чтению. Ибо даже в этой, вполне банальной области, гении имели решительный перевес по всем статьям: со сверхъестественной легкостью одолевали они произведения любых жанров, размеров и сложности, готовые по первой же просьбе изложить их едва не слово в слово, - тогда как Иеронимус, охотно обращавшийся ко «взрослым» книгам ( ими был полон стоявший в гостиной шкаф), больше всего любил перечитывать произведения сказочно-фантастического рода, предназначенные для детского
9
возраста, - для них в том же шкафу было отведено особое место; когда же его просили рассказать о прочитанном, делал это неохотно и лаконично, словно боялся увязнуть в подробностях и сбиться.
И вдруг этот скромный молодой человек приобрел сперва в «нашем кругу», а потом и за его пределами неожиданную и, по крайней мере, среди взрослой части населения лестную известность. Причиной ее послужили маленькие золотые рыбки, которых подарили ему родители в честь успешного перехода в следующий класс, и мальчик так увлекся ими, что подолгу просиживал возле аквариума, вникая в жизнь этих столь чуждых всему человеческому созданий, чем и привлек к себе (при содействии матери) всеобщее внимание.
Правда, сначала исходившее от супруга предложение подарить рыбок встретило в лице мадам Аделины решительного противника: как особа сверхтонкой нервной организации – никакими словами не выразить того, что испытывает она с наступлением сумерек, когда любой внезапный звук или движение могут довести ее до нервического припадка, - она не в состоянии была выносить ничего, что хотя бы в малой степени могло отягчить ее и без того страдальческое существование, - в том числе и рыбок. Состояние нервов супруги заместителя главноуправляющего вообще было предметом постоянной озабоченности «нашего общества», в особенности круга ближайших друзей дома, среди которых, к немалой гордости мадам, числился и наш знаменитый мыслитель Секунд-Майор, крупный краснолицый мужчина лет пятидесяти. Как бы в параллель двойной фамилии существование этого человека также делилось на две части: днем он «ради пропитания многочисленного семейства» (которого, однако, никто из членов «нашего общества» никогда не видел) тянул где-то лямку мелкого чиновника, ибо, не имея законченного образования, не мог претендовать на место более достойное, вечерами же с успехом витийствовал в знакомых домах и ДРУТе.
Не раз этот славный муж раскрывал перед мадам Аделиной причины ее недомоганий.
- Дорогая моя, - говорил он, поглаживая руку мадам и проникновенно глядя ей в глаза, - ваше состояние, ваши страхи вполне законны. Это страдает ваше бесценное
10
неповторимое «я», сталкиваясь с безликой всеобщностью косной материи, и когда же это столкновение наиболее мучительно, как не в сумерки. Ибо что такое темнота, все уничтожающая, все растворяющая в себе, словно какая-то сверхъедкая кислота, что она такое как не убедительнейшее выражение безликости?
Последний вопрос мыслитель адресовал не столько своей визави, сколько всем присутствующим, и при этом метал в их сторону угрожающие взгляды, готовый, казалось, в зародыше растоптать любую попытку возражения. Но никто и не думал возражать, все пребывали в благоговейном молчании, и он снова обращал взор и речь к прилежно внимавшей мадам Аделине.
- Ваши страдания – это то, что могли бы или, лучше сказать, должны были испытывать мы все, не будь мы, то есть достаточно многие из нас, такими толстокожими.
Вывод для мадам равно лестный и малоутешительный. Однако мыслитель заклинал ее не отчаиваться. Есть, есть способ облегчить страдания, и очень простой – завести собаку или кошку. Присутствие одного из этих существ, естественно пребывающих на грани двух миров – человеческого и того, другого, откуда исходит опасность, при несомненной преданности их миру человеческому, способно сыграть спасительную роль буфера меж тем и другим.
Подобные рекомендации всегда горячо поддерживались присутствующими, которые в собственном опыте находили немало примеров, подтверждавших правоту мыслителя. И хотя мадам по-видимости продолжала стоять на своем: «Ах, может, ваш совет и хорош для других, - говорила она в таких случаях, - но для меня, я чувствую, он будет губителен», можно предположить, что уговоры эти не прошли бесследно. Не под их ли воздействием (а также приняв во внимание пресловутую рыбью немоту) и согласилась она, в конце концов, с предложением мужа?
И вот однажды заговорив в присутствии гостей об интересе, проявленном Иеронимусом к обитательницам аквариума, мадам неожиданно для себя воодушевилась и представила этот интерес в виде необыкновенного увлечения, едва
11
ли не страсти. В этом увлечении ей вдруг открылась сладостная возможность торжества, реванше, мести всем этим спесивым производительницам гениев. С упоением повествовала она о многочасовых бдениях Иеронимуса над аквариумом, о том, как в немногие дни он изучил характер и повадки каждой из рыбок, что он просил достать ему специальную литературу и теперь изучает ее и даже… - - Я не знаю, - здесь мадам очаровательно смутилась и покраснела, - это только мои предположения, догадки, но, мне кажется…он собирается что-то писать – такой у него бывает порой задумчивый и отрешенный вид.
А на вопрос, какого же рода будет этот труд, отвечала: ей думается, поэтического.
Мадам могла быть довольна собой. Ее речи были приняты благосклонно, а находившийся тут же Секунд-Майор воскликнул:
- Великолепно! Бесподобно! Итак, аквариумные рыбки превращаются в сладкогласных сирен – правильнее было бы сказать в муз, но ведь музы чуждались водной стихии, вероятно, боясь заполучить насморк, - да, в сладкогласных сирен, пробуждающих скрытые таланты. Что ж, в таком случае мне – да и всем нам – и он широким жестом обвел присутствующих, - остается лишь торжествовать. Посредники, пусть и не те, которых мы вам так настойчиво рекомендовали, а вы так упорно отвергали, но, как видно, ничуть не худшие, волею счастливых обстоятельств внедрены к вам и уже приносят первые дары. Смею выразить надежду, что недалеко то время, когда вы и на себе ощутите благотворность их присутствия.
И вот уже из уст в уста полетела молва о достоинствах юного Иеронимуса, буйным играм и иным непотребствам неугомонного возраста предпочевшего путь уединения и любви к живому, - достоинствах тем более неоспоримых, что этот путь пролегал в безопасном далеке от гениев и их славы. При этом самые восторженные (из числа поклонников мадам) прозревают в отроке не только будущего поэта, но и светоч милосердия и гуманности; и даже скептики, всегда и все берущие под сомнение, на сей раз не находят никаких возражений, а солидно и одобрительно кивают головами: связь с миром живых существ несомненно
12
пойдет на пользу юной душе, приобщая ее к Великой матери-природе. А за пределами «нашего общества» дородные матери ставят Иеронимуса в пример и укор своим непослушным чадам, вызывая с их стороны безмолвное, но стойкое противодействие и накликая на голову отрока дружное презрение.
И хотя поэтические опыты так и остались эфемерным порождением пылкой фантазии мадам Аделины, а к изучению научных трудов Иеронимус даже не приступал, довольствуясь сведениями, полученными от родительницы, взявшей на себя труд полистать кое-что из популярной литературы, само влечение к рыбкам оставалось неизменным. В пестроте их нарядов и грации тел, в их непрестанном движении, в самой подводной сфере почудились ему, не без воздействия волшебных сказок, до которых он был большой охотник, какие-то потаенные глубины, нечто запредельное, куда проникни – и окажешься как бы по ту сторону всех вещей, - предприятие, сулившее невообразимые открытия и чудесные потрясения, подобные тому, какое довелось ему прошлым летом испытать у подножия семиэтажного гиганта, только что возведенного трудом множества строителей и уже заселенного. Будучи приведен сюда во время прогулки с родителями, он, пока родители с кем-то беседовали, прижался спиной к теплой стене, и, запрокинув голову, поразился необыкновенному ракурсу: дом словно откидывался назад, седьмой этаж уходил за шестой, тот - скрывался за пятым, казалось, еще мгновение, и тысячетонная громада поползет тебе на голову; но, глядя, как зачарованный, в эту высь, на эту томительно-сладкую угрозу, Иеронимус знал, что все это просто фокус, оптический обман – но одновременно и некое откровение, и редкостная удача: не займи он этой позиции – и все осталось бы в прежнем скучном порядке.
Но не одни рыбки вызывали у мальчика пристальный интерес. В веренице знакомых, с кем родители его поддерживали дружеские отношения, он с некоторых пор стал отличать молодую особу по имени Розалинда, дочь старинных друзей семейства М., – и как же упоительно ново было ощущение границы, незаметно переступив которую, он очутился в мире неведомой дотоле гармонии. На фоне остальных – людей прозаически взрослых либо детей она сияла каким-то двойственным юно-зрелым очарованием: с одной стороны цветение самой ранней -
13
восемнадцатилетней молодости, с другой – положение женщины, побывавшей замужем и теперь разведенной, положение, придающее ей в глазах почитателя особый блеск причастности тайне. Ее кудрявая головка, синие глаза, светившие так невинно, и розовые щеки – а какой дивный румянец заливал их порой, когда родители Иеронимуса заводили шутливый разговор о ее воздыхателях, - казались отроку прекраснейшими в мире; что же до разницы в возрасте, то Иеронимус полагал ее куда меньшей, чем представлялось на поверхностный взгляд: ведь восемнадцать Розалинде исполнилось совсем недавно, то есть как бы и вовсе не исполнялось, тогда как ему вот-вот будет одиннадцать, - чтобы посредством этого маленького плутовства уменьшить разделявшее их расстояние, приблизиться к юной даме, а заодно ко всему волшебному кругу взрослой жизни, где такие непостижимые вещи как любовь, женитьба, брак становятся делом осуществимым и даже заурядным - но при этом не утрачивают своей прельстительной загадочности.
И любимейшими бывали часы ее посещений, когда ,пристроившись в уголке гостиной возле аквариума, Иеронимус мог невозбранно наслаждаться близостью прекрасной. Он рассматривал рыбок, неустанно скользивших в прозрачной влаге и время от времени бросал на гостью полные обожания взгляды, та же, сидя на диване, оживленно беседовала с мадам Аделиной, и вскоре звук ее голоса, удивительным образом сочетаясь с этим скольжением, погружал его в состояние неописуемо сладостного томления, в котором он увязал словно муха в сиропе, не делая, в отличие от насекомого, и попытки высвободиться, а отдаваясь ему с радостной готовностью.
В честь своей избранницы он даже назвал одну из рыбок, самую грациозную и красивую, ее именем и в разговорах с родителями старался как можно чаще кстати и некстати, упоминать о ней в чаянии через их посредство довести этот факт до сведения дамы сердца.
Так и случилось. Но когда у Иеронимуса спросили, «не в честь ли нашей дорогой Розалинды это сделано», а та смотрела на него с улыбкой, он, смутившись, не решился отвечать утвердительно, а уклончиво сказал, что ему «просто нравится
14
это имя». На том дело и кончилось; однако последствия этого, казалось бы, малозначительного эпизода оказались поистину роковыми.
Испытующе наблюдая за Розалиндой во время последующих встреч, Иеронимус не мог уловить в ней никакой перемены: ни единым словом или взглядом не давала она повода думать, будто испытывает к нему чуть больший, чем прежде, интерес. Но, быть может, виной этому его нерешительность? Иеронимус думал и все не мог решить, правильно ли он поступил. Мысль, что своей трусостью он погубил великолепный замысел, столь искусно и неощутимо для других подготовленный, не давала ему покоя. Но что изменилось бы, дай он другой ответ? Разве взглянули б на него с нежностью эти божественные глаза? Разве удалось бы ему пробудить в сердце Розалинды ответное чувство? Во всем этом он сильно сомневался, резонно полагая, что ответом ему скорее всего был бы недоуменно- обидный смех. И ничего более. Слишком робкий, чтобы вступить с Розалиндой в непосредственное общение, - каковое, вообще говоря, не поощрялось родителями: не вмешиваться или заводить разговоры полагалось Иеронимусу, если он находился в гостиной во время визитов гостей или при посещении вместе с родителями знакомых домов, а заниматься своими сугубо детскими делами: рисовать, рассматривать картинки в книжках, иллюстрированные журналы или – что было особенно им любимо - художественные альбомы с репродукциями произведений искусства: картин, статуй, памятников архитектуры, со взрослыми же общаться не иначе как отвечая на их вопросы; но как раз у Розалинды, в отличие от людей более зрелого возраста, таких вопросов почему-то никогда не возникало, - он не знал, как поправить дело и мучительно ощущал разделявшую их пропасть.
В самом облике его возлюбленной, прежде нераздельно-притягательном, стало проступать нечто новое. Не то чтоб она переменилась или Иеронимусу открылись какие-то свойства, прежде им не замеченные, - нет, все оставалось неизменным, но обретало черты удручающей немоты. Так обратилось в ребус и настойчиво лезло в глаза тело Розалинды, несомненно, весьма красивое, нежное и гибкое, но, как бы пристально Иеронимус его не разглядывал, подобные определения не приходили ему в голову или, приходя, ни о чем не говорили, по
