15
скольку оно, это тело, демонстрировало и даже утверждало свое существование единственно как физическое, сокровенный же смысл его ускользал от наблюдателя, так что разглядывание ни на шаг не приближало его к отгадке, но превращало эту плоть в какой-то сфинкс, о каменную непроницаемость которого хотелось размозжить голову.
Подобную тревожаще-многозначительную немоту обнаружила и ее жизнь, ибо как прикажете понимать столь раннее замужество и не менее скоропалительный развод? И в чем же заключается ее теперешнее состояние (они живут вдвоем с матерью) – в ожидании и радостном предчувствии другого брака или же в каком-то другом, более темном и таинственном образе жизни, намеки на который, казалось Иеронимусу, он улавливал в разговорах взрослых? И на эти вопросы он не мог найти ответов, как не мог, хотя и пытался, получить их у родителей.
Все эти загадки, подобно назойливым осам, кружили над ним, принося неведомое прежде ощущение чуждости, даже враждебности его избранницы, и чем больше их налетало, тем более недоступной она казалась, тем нелепее и постыднее представлялись Иеронимусу его попытки приблизиться к ней. Словно он в каком-то спектакле вознамерился разыграть роль прекрасного принца, но в первом же выходе потерпел позорное фиаско, и ему безжалостно указали на его истинную роль карлика-шута, существа, обреченного на смех и презрение. И как бы в подтверждение этого приговора сладостные ощущения, даруемые присутствием Розалинды, ее голосом, покинули отвергнутого, и напрасны были теперь его бдения в уголке гостиной. Но именно на них, этих утраченных ощущениях сосредоточились его надежды. Возвратись они, был он уверен, и прежнее состояние гармонии, так неосторожно им разрушенное, будет восстановлено.
Увы, оно не возвращалось.
«И прекрасно, - думал Иеронимус в ожесточении,- нас не желают принимать всерьез, нами пренебрегают – что ж, не будем навязываться, удалимся к нашим рыбкам, под сень аквариума, ведь для будущего светоча милосердия место именно здесь. А эти милые создания, уж конечно, не станут считать шутом своего друга и хозяина».
16
Так он и поступил. Но, странное дело, ему никак не удавалось отдаться этому занятию с прежней беззаботностью, а сами обитательницы водной стихии больше не казались объектом, достойным внимания. Словно связанные с Розалиндой некими таинственными узами, они сияли заимствованным от нее очарованием и вне ее обращались в ничто, хуже того – в самих себя. Долгие часы, которые влекомый воображением отрок проводил у аквариума в чаяние под забавной жизнью маленьких созданий открыть какую-то тайну, смутно им ощущаемую, представляются ему глупейшей тратою времени. Какая там тайна! Не то что в тайне – в простой занимательности отказано теперь рыбкам. Ибо что занимательного может быть в жизни, сведенной к пространственным перемещениям, когда одни рыбки премещаются вкось и как бы парят в воде, существование же других проходит в маниакальных гонках по прямой: достигнув одной из стенок, они тотчас разворачиваютя и устремляются к противной – и так без конца, - зрелище, подавляющее юного наблюдателя вопиющим отсутствием всякого смысла. Потому что чувства, внушаемые ему обитательницами аквариума, которых теперь он видит в истинном свете, далеки от дружески -любопытствующих и заботливо - благожелательных, он взирает на них с мрачной подозрительностью человека, обманутого в лучших надеждах и не останавливается перед самыми тяжкими обвинениями. Мало того, что они безнадежно глупы и, со своими выпученными гляделками и зверскими пастями, донельзя уродливы, они еще и отвратительные эгоистки, что совсем уж невыносимо, каждая из них – это какая-то «вещь в себе», как выражается господин Секунд-Майор, ей дела нет ни до себе подобных, ни – это главная их вина – до него, их хозяина и кормильца, чьими заботами поддерживается их жалкое мельтешение. Хозяина и кормильца? Нет – господина и повелителя, от чьей воли зависит каждый миг их существования. Он же, вместо того, чтобы внушать, подобно фараону, любовь, замешанную на страхе, и трепет благогоговения, низведен этим наглым равнодушием до степени прислужника, раба, все его попытки хоть как-то обратить на себя внимание – ласковой ли улыбкой, приветным словом или жестом – остаются постыдно безответными, и только твердый стук в стекло заставляет гордячек испуганно отпрянуть – единственный отклик, какого он может от них добиться.
17
- Что ж, не хотите любить и почитать, - решает будущий светоч милосердия, - тогда уж не обессудьте: вашим уделом станет страх.
И, запустив руку в аквариум, делает вид, будто гоняется за его обитательницами, чем приводит их в смятение, и с этого времени веселое мучительство становится излюбленным развлечением юного Иеронимуса. Только так, считает он, и можно внушить этим милым созданиям, что порядок их жизни, по видимости установленный раз навсегда им в угоду, отнюдь не так непоколебим, как кажется; только эти минуты и восстанавливают надлежащую иерархию, с вершины которой тем унизительнее представляется прежняя роль кормильца и благоговейного наблюдателя, именно они дарят его ощущением собственного могущества - пусть даже в крошечных пределах рыбьего царства. И он с особенной настойчивостью преследует красавицу Розалинду.
Вместе с тем в этой забаве Иеронимус начинает улавливать какую-то опасность. Некий голос нашептывает ему о греховности его игры, зовет отказаться от нее, вернуться к прежнему состоянию простоты и невинности. Иеронимус внимает ему с неприязнью и все же вынужден подчиниться. И даже дает себе в том зарок.
Но как же трудно его выполнить, особенно если стоит удушливая летняя жара, обессиливающая и лишающая воли! Друзья разъехались кто куда, и обезлюдевший город представляется Иеронимусу подобием египетской пустыни – ее изображение он видел в книге, – где на левом берегу Нила лишь пирамиды да захоронения, именуемые «скамьями» - город мертвых; раскаленная пустота царит на улицах, в разговорах взрослых, в чувствах и мыслях Инронимуса, и он ждет не дождется, когда каникулы подойдут к концу.
И вот лето миновало. С радостным облегчением погружается он в привычную жизнь родной школы для мальчиков с ее надежной мужской атмосферой, особенно лихо резвится с товарищами, а возвращаясь домой, принимается за уроки, предвкушая минуты, когда усядется в кресло с книгой в руках. Так ли? Не обманывает ли он себя и не ждет ли совсем иных мгновений – когда останется дома один и, хотя бы на время, будет избавлен от пристального материнского надзора? Он поджидает эти мгновения с бьющимся – от нетерпения или страха? - сердцем,
18
твердя себе, что «ничего не сделает», но едва лишь они наступают, как злое дремотное оцепенение охватывает его – неразлучный и коварный спутник стойкости, учебники, словно кривое зеркало, являют ему картину его тупости, любимая книга становится докучной, как зубрежка правил грамматики, и напрасны любые усилия сосретоточиться или отвлечься: примется ли он раздумывать о чем-нибудь зпнимательном, например, воображать содержание нового фильма по выставленным в витринах кинотеатров и показавшимся ему захватывающе интересными кадрам, отправится ли на кухню разжиться чем-нибудь вкусным, выбежит ли во двор – все кажется ему, словно молью, изъеденным скукою, все поворачивается к нему спиной. Пойти к кому-нибудь из товарищей – вот что, пожалуй, могло б его выручить, однако этого-то он и старается избежать, всякий раз находя убедительную причину – позднее время или невыученные уроки, словно не желает покидать опасно-влекущий круг, но не для того, чтобы «выстоять и победить», как он сам себя убеждает, а чтобы оказаться побежденным. Потому что стоит ему только сдаться – и будто сладкий дурман растекается по жилам, дурман сродный - пусть отдаленно и извращенно – магии Розалиндиного голоса.
Вот юный герой, властелин рыбьего гарема, в очередной раз не выдержав соблазна, приблизился к заветному месту, погружает руку в воду и приводит разноцветный мирок в тревожное движение, сперва едва заметное, а затем все более и более убыстряющееся, пока не доводит его до крайней – панической - точки, и тут останавливается. Однако это еще не конец игры, а только недолгая пауза: пусть длиннохвостые придут в себя, успокоятся – и вся процедура повторится сначала. Как вдруг некая мысль пронизывает его дрожью желания, и он спешит осуществить ее.
Выловив сачком одну из красоток, и не какую-нибудь, а ту самую, названную в честь Прекрасной Дамы, он помещает ее у себя на ладони и внимательно наблюдает за агонией, каковое зрелище рождает в нем неведомой дотоле силы чувство злобного опьянения. Недовольный долгим умиранием и своей ролью только зрителя, он ускоряет дело, сильно сдавив ее пальцами, а затем с размаху
19
швыряет в аквариум, к подругам: вот полюбуйтесь, то же самое и с вами станется. Он взбешен и жаждет все новых и новых смертей. Но рыбки после недолгого замешательства, вызванного падением в воду тела, обретают привычное самодовольство. Не обращая на труп никакого внимания, они предаются обычным телодвижениям, и этим усугубляют свою вину. Впрочем, что бы они ни сделали, все обернется против них, только выражение дикого ужаса и мольбы о пощаде могли бы смягчить разгневанного властелина. Но на физиономиях прелестниц царят безмятежность и умышленное, как представляется Иеронимусу, нежелание что-либо видеть и понимать. «Что бы ни случилось,- словно щебечет каждая из них,- я остаюсь сама собой, я остаюсь сама собой».
- Ах вот вы как, - бормочет он, скрипя зубами, - хорошо же, будет вам праздник!
И, достав плавающий кверху брюхом трупик, отправляется на кухню, где острым кухонным ножом не без труда кромсает его на мелкие и мельчайшие кусочки, пока от Розалинды не остается почти ничего, а потом, жутко гримасничая и шутовски приседая при каждом шаге чуть не до полу, крадется назад, к месту преступления – или алтарю, где приносится кровавая жертва неведомым богам, - и при этом, точно канатоходец, балансирует измазанными в слизи руками, в одной из которых зажаты останки несчастной, - и, как оперный Демон, застыл над аквариумом, подхваченный жаркой каруселью необычайных ощущений. Он в исступлении и чувствует одновременно и небывалый подъем, и какое-то расслабляющее томление. Где-то в таинственной и в то же время как будто знакомой глубине его существа пульсирует и временами приливает нечто невыразимое, грозящее в любое мгновение разрешиться взрывом блаженного безумия. Но ведь то, что он творит, уже безумие, и он лишь покорно, словно сомнамбула, следует предназначенной ему горестной тропой.
Но прежде чем скормить рыбкам тело их сестры и подруги, Иеронимус импровизирует маленькую торжественную речь.
- Не хотели скорбеть и оплакивать Розалинду, так я заставлю вас ее сожрать,
а если откажетесь, запихаю по куску каждой из вас в глотку той длинной иглой, что лежит в ящике швейной машинки. И радуйтесь, если при этом не проткну вас
20
насквозь. Это говорю вам я, ваш господин и повелитель, император вселенной.
Произнес – и сам удивился, как великолепно прозвучала последняя фраза. И с этими словами, вытянув жестом Цезаря руку над водой, разжимает пальцы. И вдруг в те самые мгновения, когда рыбки резво поглощают самые лакомые из кусочков, все исчезает – упоение властью и радость расправ, и небывалые ощущения –исчезает бесследно, а на их месте вздыбился ужас свершившегося, и, кажется Иеронимусу, не крошево из Розалинды, а его собственная жизнь исчезает в мерзких пастях.
Он чувствует, что нарушил какой-то Закон, кого-то разгневал (кого?) и теперь грозное осуждение нависло над ним – меч, готовый обрушиться. Ему кажется – нет, он уверен: участь его решена, он приговорен, приговорен к смерти, и сейчас, в следующую секунду кара настигнет его. И, охваченный неистовым страхом, пронизавшем каждую клеточку его существа, делает попытку спастись.
- Милостивые государыни, – произносит он дрожащим, срывающимся от волнения голосом,– сейчас я открою вам страшную тайну, о ней вы даже не догадываетесь. Угощение, которое я вам только что поднес, не обычная еда – это Розалинда, ваша сестра и подруга. Я совершил дерзкий и злой поступок, великое преступление, какому нет оправдания. Я знаю это и готов смиренно принять любую кару. И еще, - тут он пытается подавить рыдания, но они так и рвутся наружу, - я посмел, да, посмел… осмелился назвать себя вашим господином и повелителем. И даже императором вселенной. Какая глупость, какое невероятное недомыслие! Нет, не император я и не господин, а последний раб ваш и на коленях молю простить меня. Всю жизнь я буду беречь вас и лелеять. Я готов на любые жертвы. Приказывайте – я повинуюсь. Любое испытание, любое наказания – я приму их с радостью! Хотите, - мгновение он собирается с мыслями, готовый поступиться самым дорогим, - хотите, никогда в жизни не будет у меня друзей, кроме вас? Даже просто играть не стану ни с кем. Хотите, даже не открою ту чудесную книгу, что вчера подарили мне родители? Приказывайте, прошу вас, только сохраните мне жизнь, чтобы преданным служением вам и добрыми делами я смог бы заслужить прощение.
Он долго и пристально смотрит на рыбок, пытаясь уловить какой-нибудь знак,
21
что слова его услышаны, но ничего не видит. И страх не покидает его.
- Вы не хотите отвечать мне? – бормочет он жалобно. – Значит, вы не снисходите к моей мольбе? О, понимаю, понимаю: всего, что я предложил вам от чистого сердца, - всего этого еще не достаточно.
И он сник в отчаянии. Но вдруг встрепенулся.
- Хорошо же, в таком случае я знаю, что делать. Кровь за кровь – да, я это знаю.
Опрометью бросается он на кухню, хватает нож, которым только что искромсал Розалинду, и, занеся левую руку над аквариумом, коротким движением рассекает ладонь. И когда рубиновые капли обильно падают в воду, с великим утешением видит, как жадно набросились на них рыбки.
- Вы готовы простить меня и не накажете немедленной смертью? – спрашивает он, плача от радости. – Вы приняли мою кровь, значит, готовы принять и меня в услужение. А там уж любовью, покорностью и достойной жизнью я постараюсь искупить свою вину.
И покрывает благодарными поцелуями стенки их жилища.
В последовавшие за этим дни, несмотря на все старания отвлечься, мысли Иеронимуса неудержимо устремлялись к происшедшему, и он не уставал как ужасаться зловещему обороту событий, приведших его на край гибели, так и радоваться не менее чудесному избавлению. Теперь самым разумным было выбросить злополучное происшествие из головы и жить – но не легкомысленно, как прежде, а, в соответствие с данными обещаниями, достойно, не поддаваясь впредь никаким порочным соблазнам.
Однако выполнить это намерение оказалось не так-то просто.
Что-то изменилось вокруг, словно мир дал трещину. Словно из ровной глади горного озера, такого спокойного и знакомого, вдруг возникло нечто, выросшеетут же в исполински-чудовищное, и, пронзив все существо невольного свидетеля
