Он замолчал. Впервые за весь разговор в его голосе появилась настоящая, живая дрожь.
— Я увидел свою пропавшую жену. Она ждала меня там. Она протягивала мне руки и звала по имени. Она была прекрасна, как в день нашей свадьбы. И я почти пошёл к ней. Но в последний миг я увидел её глаза. В них не было узоров. В них была только пустота. Та самая, что оставляет Чёрное Зеркало.
Он сжал кулаки, и вокруг его пальцев закрутилась миниатюрная метель.
— Сердце не охраняют чудовища. Оно само — чудовище. Оно показывает вам то, что вы любите больше всего. И забирает это себе. Растворяет в своей синеве. Вы идёте к нему, думая, что спасёте мир. А на самом деле вы идёте, чтобы отдать ему самое дорогое.
София почувствовала, как Аня сжала её руку под шкурой. Крепко, до боли. Это было больно, но это было живое тепло — единственное, что не давало ей сейчас провалиться в ледяную панику.
— Зачем же тогда туда идти? — спросила Аня, и её голос, вопреки всему, звучал ровно. — Если это верная смерть?
Гор посмотрел на неё с удивлением. Потом с уважением.
— Ты умнее, чем кажешься, дитя из мира Яви. Зачем идти? Затем, что только там можно разорвать круг. Только там можно не пройти сквозь Зеркало, а ВПЛЕСТИСЬ в Узор. Стать частью этого мира не как чужеродное тело, а как его долгожданная часть.
Он снова подошёл к Древу Снов и положил на него ладонь. Древо отозвалось — засветилось ярче, загудело глубже.
— Если вы дойдёте. Если Сердце признает вас. Если вы сможете отличить его ложь от правды. Если ваша любовь друг к другу и к тем, кто пойдёт с вами, будет сильнее его чар… тогда вы сможете попросить. Попросить отпустить вас домой. Или остаться. Или…
Он запнулся.
— Или что? — выдохнула София.
Гор посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом. И вдруг улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка эта была похожа на луч солнца, пробившийся сквозь вековую метель.
— Или вы сможете растопить лёд в груди тех, кто ждёт. Тех, кого я похоронил заживо в своих воспоминаниях. Тех, кто застыл в Плачущем Саду. И тогда… тогда, возможно, Ледяная Дева обретёт покой. А Руслан — мать, которую он никогда не знал.
Он протянул руку, и из воздуха прямо у него на ладони начала формироваться снежинка — не простая, а сложнейшая, многолучевая, пульсирующая внутренним светом.
— Выбирайте, девочки. Раствориться в чужом голоде. Или идти навстречу своему страху. Время есть только до рассвета. Когда гало погаснет, Чёрное Зеркало проснётся окончательно. И выбора у вас больше не будет.
Он дунул на снежинку, и она взлетела в воздух, закружилась, засверкала — и рассыпалась миллионом искр, осевших на их волосах, плечах, ресницах.
В зале повисла тишина. Та самая тяжёлая, давящая тишина, с которой всё началось. Только теперь девочки знали цену каждому слову, каждой паузе, каждому вздоху этого древнего, уставшего от потерь Хранителя.
София посмотрела на Аню. Аня посмотрела на неё.
Им не нужно было говорить вслух. Они обе знали ответ.
На рассвете они выйдут к Ледяному Сердцу.
После того как Гор рассказал о двух путях — раствориться в Чёрном Зеркале или отправиться к Ледяному Сердцу, — в Зале Сновидений повисла тяжёлая тишина. Девочки сидели на ледяных скамьях, покрытых шкурами, и пытались осмыслить услышанное.
Руслан не выдержал первым. Он резко встал и направился к выходу, но у самой арки остановился. Не оборачиваясь, он произнёс глухо, почти неслышно:
— Гор. Ты не рассказал им главного. Ты не рассказал, почему Чёрное Зеркало откликнулось именно на неё.
Старец медленно поднял глаза на Софию. В их синей глубине плеснулась древняя, тщательно скрываемая боль.
— Не рассказал, потому что это не моя тайна, Руслан. Она твоя.
Эрвин, стоявший у входа с Аней, нахмурился. Аня, почуявшая новую загадку, подалась вперёд. София замерла, чувствуя, как холод пробегает по спине — но не от страха, а от предчувствия чего-то очень важного.
Руслан медленно повернулся. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было искажено борьбой чувств. Он подошёл к Софии и сел напротив неё, так близко, что она чувствовала исходящий от него холод — и что-то ещё, едва уловимое, похожее на тепло, спрятанное глубоко внутри.
— В моём мире, — начал он тихо, — есть одно место. Мы называем его Плачущий Сад. Там нет деревьев и цветов. Там стоят… они.
Он замолчал, подбирая слова. Аня не выдержала:
— Кто — они?
— Люди, — ответил за Руслана Гор. — Хранители. Мои дети. Друзья. Моя жена. И те, кто пришёл задолго до нас. Они не умерли. Они… застыли.
Он взмахнул рукой, и на стене Зала Сновидений проявилась новая картина. Девочки ахнули.
Это был сад, если это можно было так назвать. Среди идеально белого снега, под светом ледяного гало, стояли фигуры. Десятки, сотни человеческих силуэтов, застывших в самых разных позах. Кто-то сидел, обхватив колени. Кто-то стоял, протянув руки вперёд, будто пытаясь обнять невидимого собеседника. Кто-то замер в движении, словно танцуя. Все они были из прозрачного, чуть голубоватого льда, и внутри каждой фигуры, глубоко в груди, теплился слабый, едва заметный серебристый огонёк.
— Они не мертвы, — прошептала София, вставая и подходя ближе к стене. Она протянула руку, будто хотела коснуться этих фигур. — Они… спят?
— Они ждут, — сказал Руслан, и его голос дрогнул. — Моя мать была величайшей из нас. Сильнейшей Хранительницей Узоров. Она умела то, что не умел никто — она чувствовала тепло мира Яви. Она говорила, что однажды придёт тот, кто сможет растопить лёд не разрушением, а любовью. Она искала этот путь. И однажды… она нашла.
Он замолчал, сглатывая ком в горле. Эрвин, обычно суровый и сдержанный, положил руку ему на плечо.
— Она расколола своё сердце, — продолжил Руслан. — Чтобы его осколки могли прорасти в другом мире и привести сюда того, кто сможет нас исцелить. Она знала, что сама не выживет. Но она верила, что её любовь станет мостом. После её ухода началось Великое Оледенение. Мир Сна стал замерзать. Люди, чьи сердца были особенно чисты, не выдерживали — они превращались в эти статуи. Они не умерли. Их души заперты внутри льда. И ждут.
Он повернулся к Софии. В его глазах стояли слёзы, но они не капали — они замерзали на ресницах крошечными кристалликами.
— Ты пришла. Чёрное Зеркало откликнулось на твоё прикосновение. Ты рисуешь узоры, не зная магии. Ты чувствуешь зов этого мира. Потому что в тебе — осколок сердца моей матери. Ты — та, кого она ждала. Та, кого… я ждал всю свою жизнь, сам не зная об этом.
Тишина в зале стала абсолютной. Даже Древо Снов перестало пульсировать, будто затаило дыхание.
София смотрела на Руслана, и в её груди происходило что-то странное. Там, где обычно билось сердце, вдруг возникло ощущение холода и тепла одновременно — будто два потока встретились и не могли разделиться.
— Я чувствую, — прошептала она. — Я чувствую их. Тех, в саду. Они… они зовут. Не словами. Они просто… ждут. Им холодно. Им очень холодно внутри.
Аня подошла к подруге и взяла её за руку.
— Мы справимся, Соф. Мы всегда справлялись.
Эрвин хмыкнул:
— Если кто и сможет рассчитать, как растопить лёд, не повредив то, что внутри — то это ты, Аня. Ты видишь мир не как узор, а как механизм. Это тоже дар.
Гор поднялся с трона и подошёл к Софии. Он положил свою ледяную, прозрачную ладонь ей на голову.
— Ты не просто носишь осколок, дитя. Ты — продолжение. Ты — та, кого Ледяная Дева видела в своих самых сокровенных снах. Но помни: исцелить других ты сможешь только тогда, когда исцелишь своё собственное сердце. Когда поймёшь, что любовь — это не слабость, а самая великая сила. Даже здесь, в мире вечной зимы.
Всю ночь они не спали.
В домике, который выделили им Хранители — уютной ледяной полусфере, вырезанной прямо в толще тороса, с очагом, где горел холодный синий огонь, и стенами, покрытыми мягким пушистым инеем, — София и Аня сидели на лежанках, закутавшись в шкуры, и молчали.
Молчание было тяжёлым, но не враждебным. Оно было наполнено всем тем, что они не решались произнести вслух.
Аня первой нарушила тишину. Она подошла к стене и провела пальцем по инею, рисуя замысловатую кривую.
— Знаешь, если рассматривать этот мир как систему… — начала она.
— Ань, — перебила София с улыбкой. — Ты правда сейчас будешь анализировать?
— А что мне ещё делать? — Аня обернулась, и в её глазах блестели слёзы, которые она отчаянно пыталась спрятать за привычной маской логики. — Бояться? Плакать? Я не умею так, как ты. Я не чувствую магию кожей. Я могу только думать. И если я перестану думать, я просто… развалюсь.
София встала и подошла к подруге. Обняла её. Крепко, как в детстве, когда они вместе прятались от грозы на даче.
— Мы справимся, — прошептала она. — Слышишь? Мы всегда справлялись. Помнишь, как ты вытащила меня из того оврага, когда я ногу подвернула? А как мы вместе готовились к экзаменам, когда я думала, что ничего не сдам?
— Ты бы и без меня сдала, — шмыгнула носом Аня.
— Не в этом дело. Дело в том, что мы — вместе. И здесь тоже будем вместе. Что бы ни ждало нас у этого Сердца.
За стеной послышался тихий, мелодичный звон. Они вышли наружу и замерли.
Наступал рассвет.
Но рассвет здесь был не таким, как дома. Гало — ледяное кольцо над поселением — начинало гаснуть, но не погружая мир во тьму, а словно переливая свою силу во что-то иное. По краю неба разливалось сияние — не розовое и золотое, как в их мире, а холодное, переливчатое, всеми оттенками синего и серебряного. Оно текло по ледяным крышам, по снежным сугробам, по фигурам просыпающихся Хранителей, делая их похожими на ожившие статуи.
А потом появились они.
Руслан и Эрвин стояли на краю поселения, там, где ледяные торосы расступались, открывая путь в бескрайнюю белую пустыню. Они были уже готовы: Руслан — в своём обычном одеянии цвета зимнего неба, с посохом и стилетом на поясе; Эрвин — в тяжёлых доспехах из тёмного льда, с ледорубом за спиной и новым щитом, который, как заметила Аня, был собран из осколков тех самых Хрустальников, что они разбили вчера.
— Вы пришли, — сказал Руслан. Это не было вопросом. В его голосе звучало что-то среднее между надеждой и страхом.
— А ты сомневался? — София попыталась улыбнуться, но улыбка вышла дрожащей.
— Я боялся надеяться, — честно ответил он. — Здесь надежда часто бывает опаснее отчаяния.
Эрвин хмыкнул и протянул Ане свёрток.
— Держи. Это тебе.
В свёртке оказался доспех. Лёгкий, гибкий, сотканный из тончайших ледяных пластин, переплетённых между собой так искусно, что они не сковывали движений, но при этом мерцали внутренним светом.
— Это из чешуи древних нерп, — пояснил Эрвин, отводя взгляд. — Наши воины такое носят. Ты… ну, ты не воин. Но если полезешь куда-нибудь со своими расчётами, пусть хоть это тебя защитит.
Аня взяла доспех, и на её глазах снова выступили слёзы.
— Эрвин… я…
— Не надо, — буркнул он. — Одевай давай. Идти далеко.
Руслан тем временем подошёл к Софии и протянул ей небольшой кристалл на тонкой ледяной цепочке.
— Это память о моей матери, — тихо сказал он. — Единственное, что от неё осталось, кроме легенд. Она… она согревает. Не физически. По-другому. Держи. Теперь это твоё.
София взяла кристалл. Он был холодным, но в глубине его пульсировало тёплое золотистое свечение — такое же, как те узоры, что она оставляла на льду. Она надела цепочку на шею, и сразу почувствовала что-то странное: будто невидимая нить связала её с этим миром, с Русланом, с той неведомой женщиной, чей осколок сердца жил теперь в её груди.
— Спасибо, — прошептала она.
Руслан кивнул. И добавил чуть слышно:
— Береги себя. Ты теперь… ты теперь для меня больше, чем просто Эхо.
Они вышли в пустыню, когда гало погасло окончательно и мир погрузился в сумерки вечной зимы. Но тьмы не было — снег светился собственным, внутренним светом, и каждый их шаг оставлял за собой мерцающий след.
Руслан шёл первым, прокладывая путь и читая узоры на снегу, невидимые для остальных. София держалась рядом, и время от времени он показывал ей, как различать оттенки сияния — где лёд безопасен, где таит ловушку, где спят древние духи, которых лучше не тревожить.
Руслан и Аня замыкали шествие. Аня, облачённая в ледяной доспех, то и дело поправляла его, привыкая к необычной тяжести. Эрвин посмеивался, но помогал — поправлял ремни, подсказывал, как лучше двигаться.
— Ты как новорождённый тюлень на первом льду, — усмехнулся он, когда Аня в очередной раз споткнулась.
— Я вообще-то отличник по физкультуре! — возмутилась она.
— У нас другая физкультура, — Эрвин ловко перехватил её за локоть, не давая упасть. — Держись. И смотри под ноги. И слушай.
— Что слушать?
— Лёд. Он поёт. Если слышишь тревогу — стой. Если слышишь покой — иди. Это проще, чем твои формулы.
Аня прислушалась. И действительно — сквозь тишину пробивался тонкий, едва уловимый звон. Он менялся с каждым их шагом, становясь то выше, то ниже, словно кто-то невидимый играл на гигантском музыкальном инструменте.
— Это… красиво, — признала она.
— Это зима, — ответил Эрвин. — Она живая. Она дышит. Она чувствует. Просто вы в вашем мире забыли, как её слушать.
Они шли несколько часов — или несколько минут? Время здесь текло иначе, подчиняясь не солнцу, а ритму самого мира. Иногда им казалось, что они стоят на месте, хотя вокруг менялись пейзажи. Иногда — что пролетают над снегами, едва касаясь поверхности.
И вдруг Руслан остановился.
— Смотрите, — сказал он тихо. — Мы пришли.
Перед ними, прямо из снежной равнины, вырастали очертания.
Это был Плачущий Сад.
Он простирался до самого горизонта. Сотни, тысячи фигур — мужчины, женщины, дети, старики — застыли в вечном движении, в последнем вздохе, в последней мысли. Они стояли группами и поодиночке, тянули руки друг к другу, замирали в объятиях, падали на колени.
И все они светились изнутри. Слабо, едва заметно, но светились. Огоньки в их груди пульсировали в унисон — медленно, печально, как сердцебиение умирающего.
— Их так много… — выдохнула Аня.
— Это не все, — глухо ответил Эрвин. — Только те, кто ближе к поверхности. Глубже — ещё тысячи. Весь наш мир медленно замерзает.
София сделала шаг вперёд. Кристалл на её груди вдруг вспыхнул ярче, и она почувствовала, как её тянет к одной из фигур — женщине, застывшей на краю Сада, с протянутыми вперёд руками.
— Это она? — прошептала София, обернувшись к Руслану. — Твоя мать?
Руслан покачал головой.
— Нет. Моя мать… её здесь нет. Она не застыла. Она исчезла. Но эта женщина… — он подошёл ближе, вглядываясь в ледяное лицо. — Я знал её. Это Наставница Клавдия. Она учила меня рисовать первые узоры. Она… она ждала ребёнка, когда пришло Оледенение.
София посмотрела на живот застывшей женщины — и увидела там, внутри ледяной толщи, крошечный второй огонёк. Меньше, слабее, но тоже живой.
— Там ребёнок, — ахнула она. — Он тоже жив!
— Все они живы, — сказал Руслан. — Пока теплится огонь — живы. Но если он погаснет…
— Мы не дадим ему погаснуть, — твёрдо сказала София.
Она подошла к застывшей женщине и положила руку ей на ледяную ладонь. И по фигуре побежали тёплые золотистые трещины. Лёд начал таять — медленно, осторожно, словно боясь причинить боль.
Но вдруг София вскрикнула и отдёрнула руку.
— Я увидел свою пропавшую жену. Она ждала меня там. Она протягивала мне руки и звала по имени. Она была прекрасна, как в день нашей свадьбы. И я почти пошёл к ней. Но в последний миг я увидел её глаза. В них не было узоров. В них была только пустота. Та самая, что оставляет Чёрное Зеркало.
Он сжал кулаки, и вокруг его пальцев закрутилась миниатюрная метель.
— Сердце не охраняют чудовища. Оно само — чудовище. Оно показывает вам то, что вы любите больше всего. И забирает это себе. Растворяет в своей синеве. Вы идёте к нему, думая, что спасёте мир. А на самом деле вы идёте, чтобы отдать ему самое дорогое.
София почувствовала, как Аня сжала её руку под шкурой. Крепко, до боли. Это было больно, но это было живое тепло — единственное, что не давало ей сейчас провалиться в ледяную панику.
— Зачем же тогда туда идти? — спросила Аня, и её голос, вопреки всему, звучал ровно. — Если это верная смерть?
Гор посмотрел на неё с удивлением. Потом с уважением.
— Ты умнее, чем кажешься, дитя из мира Яви. Зачем идти? Затем, что только там можно разорвать круг. Только там можно не пройти сквозь Зеркало, а ВПЛЕСТИСЬ в Узор. Стать частью этого мира не как чужеродное тело, а как его долгожданная часть.
Он снова подошёл к Древу Снов и положил на него ладонь. Древо отозвалось — засветилось ярче, загудело глубже.
— Если вы дойдёте. Если Сердце признает вас. Если вы сможете отличить его ложь от правды. Если ваша любовь друг к другу и к тем, кто пойдёт с вами, будет сильнее его чар… тогда вы сможете попросить. Попросить отпустить вас домой. Или остаться. Или…
Он запнулся.
— Или что? — выдохнула София.
Гор посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом. И вдруг улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка эта была похожа на луч солнца, пробившийся сквозь вековую метель.
— Или вы сможете растопить лёд в груди тех, кто ждёт. Тех, кого я похоронил заживо в своих воспоминаниях. Тех, кто застыл в Плачущем Саду. И тогда… тогда, возможно, Ледяная Дева обретёт покой. А Руслан — мать, которую он никогда не знал.
Он протянул руку, и из воздуха прямо у него на ладони начала формироваться снежинка — не простая, а сложнейшая, многолучевая, пульсирующая внутренним светом.
— Выбирайте, девочки. Раствориться в чужом голоде. Или идти навстречу своему страху. Время есть только до рассвета. Когда гало погаснет, Чёрное Зеркало проснётся окончательно. И выбора у вас больше не будет.
Он дунул на снежинку, и она взлетела в воздух, закружилась, засверкала — и рассыпалась миллионом искр, осевших на их волосах, плечах, ресницах.
В зале повисла тишина. Та самая тяжёлая, давящая тишина, с которой всё началось. Только теперь девочки знали цену каждому слову, каждой паузе, каждому вздоху этого древнего, уставшего от потерь Хранителя.
София посмотрела на Аню. Аня посмотрела на неё.
Им не нужно было говорить вслух. Они обе знали ответ.
На рассвете они выйдут к Ледяному Сердцу.
Глава 7. Наследие Ледяной Девы.
После того как Гор рассказал о двух путях — раствориться в Чёрном Зеркале или отправиться к Ледяному Сердцу, — в Зале Сновидений повисла тяжёлая тишина. Девочки сидели на ледяных скамьях, покрытых шкурами, и пытались осмыслить услышанное.
Руслан не выдержал первым. Он резко встал и направился к выходу, но у самой арки остановился. Не оборачиваясь, он произнёс глухо, почти неслышно:
— Гор. Ты не рассказал им главного. Ты не рассказал, почему Чёрное Зеркало откликнулось именно на неё.
Старец медленно поднял глаза на Софию. В их синей глубине плеснулась древняя, тщательно скрываемая боль.
— Не рассказал, потому что это не моя тайна, Руслан. Она твоя.
Эрвин, стоявший у входа с Аней, нахмурился. Аня, почуявшая новую загадку, подалась вперёд. София замерла, чувствуя, как холод пробегает по спине — но не от страха, а от предчувствия чего-то очень важного.
Руслан медленно повернулся. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было искажено борьбой чувств. Он подошёл к Софии и сел напротив неё, так близко, что она чувствовала исходящий от него холод — и что-то ещё, едва уловимое, похожее на тепло, спрятанное глубоко внутри.
— В моём мире, — начал он тихо, — есть одно место. Мы называем его Плачущий Сад. Там нет деревьев и цветов. Там стоят… они.
Он замолчал, подбирая слова. Аня не выдержала:
— Кто — они?
— Люди, — ответил за Руслана Гор. — Хранители. Мои дети. Друзья. Моя жена. И те, кто пришёл задолго до нас. Они не умерли. Они… застыли.
Он взмахнул рукой, и на стене Зала Сновидений проявилась новая картина. Девочки ахнули.
Это был сад, если это можно было так назвать. Среди идеально белого снега, под светом ледяного гало, стояли фигуры. Десятки, сотни человеческих силуэтов, застывших в самых разных позах. Кто-то сидел, обхватив колени. Кто-то стоял, протянув руки вперёд, будто пытаясь обнять невидимого собеседника. Кто-то замер в движении, словно танцуя. Все они были из прозрачного, чуть голубоватого льда, и внутри каждой фигуры, глубоко в груди, теплился слабый, едва заметный серебристый огонёк.
— Они не мертвы, — прошептала София, вставая и подходя ближе к стене. Она протянула руку, будто хотела коснуться этих фигур. — Они… спят?
— Они ждут, — сказал Руслан, и его голос дрогнул. — Моя мать была величайшей из нас. Сильнейшей Хранительницей Узоров. Она умела то, что не умел никто — она чувствовала тепло мира Яви. Она говорила, что однажды придёт тот, кто сможет растопить лёд не разрушением, а любовью. Она искала этот путь. И однажды… она нашла.
Он замолчал, сглатывая ком в горле. Эрвин, обычно суровый и сдержанный, положил руку ему на плечо.
— Она расколола своё сердце, — продолжил Руслан. — Чтобы его осколки могли прорасти в другом мире и привести сюда того, кто сможет нас исцелить. Она знала, что сама не выживет. Но она верила, что её любовь станет мостом. После её ухода началось Великое Оледенение. Мир Сна стал замерзать. Люди, чьи сердца были особенно чисты, не выдерживали — они превращались в эти статуи. Они не умерли. Их души заперты внутри льда. И ждут.
Он повернулся к Софии. В его глазах стояли слёзы, но они не капали — они замерзали на ресницах крошечными кристалликами.
— Ты пришла. Чёрное Зеркало откликнулось на твоё прикосновение. Ты рисуешь узоры, не зная магии. Ты чувствуешь зов этого мира. Потому что в тебе — осколок сердца моей матери. Ты — та, кого она ждала. Та, кого… я ждал всю свою жизнь, сам не зная об этом.
Тишина в зале стала абсолютной. Даже Древо Снов перестало пульсировать, будто затаило дыхание.
София смотрела на Руслана, и в её груди происходило что-то странное. Там, где обычно билось сердце, вдруг возникло ощущение холода и тепла одновременно — будто два потока встретились и не могли разделиться.
— Я чувствую, — прошептала она. — Я чувствую их. Тех, в саду. Они… они зовут. Не словами. Они просто… ждут. Им холодно. Им очень холодно внутри.
Аня подошла к подруге и взяла её за руку.
— Мы справимся, Соф. Мы всегда справлялись.
Эрвин хмыкнул:
— Если кто и сможет рассчитать, как растопить лёд, не повредив то, что внутри — то это ты, Аня. Ты видишь мир не как узор, а как механизм. Это тоже дар.
Гор поднялся с трона и подошёл к Софии. Он положил свою ледяную, прозрачную ладонь ей на голову.
— Ты не просто носишь осколок, дитя. Ты — продолжение. Ты — та, кого Ледяная Дева видела в своих самых сокровенных снах. Но помни: исцелить других ты сможешь только тогда, когда исцелишь своё собственное сердце. Когда поймёшь, что любовь — это не слабость, а самая великая сила. Даже здесь, в мире вечной зимы.
Всю ночь они не спали.
В домике, который выделили им Хранители — уютной ледяной полусфере, вырезанной прямо в толще тороса, с очагом, где горел холодный синий огонь, и стенами, покрытыми мягким пушистым инеем, — София и Аня сидели на лежанках, закутавшись в шкуры, и молчали.
Молчание было тяжёлым, но не враждебным. Оно было наполнено всем тем, что они не решались произнести вслух.
Аня первой нарушила тишину. Она подошла к стене и провела пальцем по инею, рисуя замысловатую кривую.
— Знаешь, если рассматривать этот мир как систему… — начала она.
— Ань, — перебила София с улыбкой. — Ты правда сейчас будешь анализировать?
— А что мне ещё делать? — Аня обернулась, и в её глазах блестели слёзы, которые она отчаянно пыталась спрятать за привычной маской логики. — Бояться? Плакать? Я не умею так, как ты. Я не чувствую магию кожей. Я могу только думать. И если я перестану думать, я просто… развалюсь.
София встала и подошла к подруге. Обняла её. Крепко, как в детстве, когда они вместе прятались от грозы на даче.
— Мы справимся, — прошептала она. — Слышишь? Мы всегда справлялись. Помнишь, как ты вытащила меня из того оврага, когда я ногу подвернула? А как мы вместе готовились к экзаменам, когда я думала, что ничего не сдам?
— Ты бы и без меня сдала, — шмыгнула носом Аня.
— Не в этом дело. Дело в том, что мы — вместе. И здесь тоже будем вместе. Что бы ни ждало нас у этого Сердца.
За стеной послышался тихий, мелодичный звон. Они вышли наружу и замерли.
Наступал рассвет.
Но рассвет здесь был не таким, как дома. Гало — ледяное кольцо над поселением — начинало гаснуть, но не погружая мир во тьму, а словно переливая свою силу во что-то иное. По краю неба разливалось сияние — не розовое и золотое, как в их мире, а холодное, переливчатое, всеми оттенками синего и серебряного. Оно текло по ледяным крышам, по снежным сугробам, по фигурам просыпающихся Хранителей, делая их похожими на ожившие статуи.
А потом появились они.
Руслан и Эрвин стояли на краю поселения, там, где ледяные торосы расступались, открывая путь в бескрайнюю белую пустыню. Они были уже готовы: Руслан — в своём обычном одеянии цвета зимнего неба, с посохом и стилетом на поясе; Эрвин — в тяжёлых доспехах из тёмного льда, с ледорубом за спиной и новым щитом, который, как заметила Аня, был собран из осколков тех самых Хрустальников, что они разбили вчера.
— Вы пришли, — сказал Руслан. Это не было вопросом. В его голосе звучало что-то среднее между надеждой и страхом.
— А ты сомневался? — София попыталась улыбнуться, но улыбка вышла дрожащей.
— Я боялся надеяться, — честно ответил он. — Здесь надежда часто бывает опаснее отчаяния.
Эрвин хмыкнул и протянул Ане свёрток.
— Держи. Это тебе.
В свёртке оказался доспех. Лёгкий, гибкий, сотканный из тончайших ледяных пластин, переплетённых между собой так искусно, что они не сковывали движений, но при этом мерцали внутренним светом.
— Это из чешуи древних нерп, — пояснил Эрвин, отводя взгляд. — Наши воины такое носят. Ты… ну, ты не воин. Но если полезешь куда-нибудь со своими расчётами, пусть хоть это тебя защитит.
Аня взяла доспех, и на её глазах снова выступили слёзы.
— Эрвин… я…
— Не надо, — буркнул он. — Одевай давай. Идти далеко.
Руслан тем временем подошёл к Софии и протянул ей небольшой кристалл на тонкой ледяной цепочке.
— Это память о моей матери, — тихо сказал он. — Единственное, что от неё осталось, кроме легенд. Она… она согревает. Не физически. По-другому. Держи. Теперь это твоё.
София взяла кристалл. Он был холодным, но в глубине его пульсировало тёплое золотистое свечение — такое же, как те узоры, что она оставляла на льду. Она надела цепочку на шею, и сразу почувствовала что-то странное: будто невидимая нить связала её с этим миром, с Русланом, с той неведомой женщиной, чей осколок сердца жил теперь в её груди.
— Спасибо, — прошептала она.
Руслан кивнул. И добавил чуть слышно:
— Береги себя. Ты теперь… ты теперь для меня больше, чем просто Эхо.
Глава 8. Начало пути.
Они вышли в пустыню, когда гало погасло окончательно и мир погрузился в сумерки вечной зимы. Но тьмы не было — снег светился собственным, внутренним светом, и каждый их шаг оставлял за собой мерцающий след.
Руслан шёл первым, прокладывая путь и читая узоры на снегу, невидимые для остальных. София держалась рядом, и время от времени он показывал ей, как различать оттенки сияния — где лёд безопасен, где таит ловушку, где спят древние духи, которых лучше не тревожить.
Руслан и Аня замыкали шествие. Аня, облачённая в ледяной доспех, то и дело поправляла его, привыкая к необычной тяжести. Эрвин посмеивался, но помогал — поправлял ремни, подсказывал, как лучше двигаться.
— Ты как новорождённый тюлень на первом льду, — усмехнулся он, когда Аня в очередной раз споткнулась.
— Я вообще-то отличник по физкультуре! — возмутилась она.
— У нас другая физкультура, — Эрвин ловко перехватил её за локоть, не давая упасть. — Держись. И смотри под ноги. И слушай.
— Что слушать?
— Лёд. Он поёт. Если слышишь тревогу — стой. Если слышишь покой — иди. Это проще, чем твои формулы.
Аня прислушалась. И действительно — сквозь тишину пробивался тонкий, едва уловимый звон. Он менялся с каждым их шагом, становясь то выше, то ниже, словно кто-то невидимый играл на гигантском музыкальном инструменте.
— Это… красиво, — признала она.
— Это зима, — ответил Эрвин. — Она живая. Она дышит. Она чувствует. Просто вы в вашем мире забыли, как её слушать.
Они шли несколько часов — или несколько минут? Время здесь текло иначе, подчиняясь не солнцу, а ритму самого мира. Иногда им казалось, что они стоят на месте, хотя вокруг менялись пейзажи. Иногда — что пролетают над снегами, едва касаясь поверхности.
И вдруг Руслан остановился.
— Смотрите, — сказал он тихо. — Мы пришли.
Перед ними, прямо из снежной равнины, вырастали очертания.
Это был Плачущий Сад.
Он простирался до самого горизонта. Сотни, тысячи фигур — мужчины, женщины, дети, старики — застыли в вечном движении, в последнем вздохе, в последней мысли. Они стояли группами и поодиночке, тянули руки друг к другу, замирали в объятиях, падали на колени.
И все они светились изнутри. Слабо, едва заметно, но светились. Огоньки в их груди пульсировали в унисон — медленно, печально, как сердцебиение умирающего.
— Их так много… — выдохнула Аня.
— Это не все, — глухо ответил Эрвин. — Только те, кто ближе к поверхности. Глубже — ещё тысячи. Весь наш мир медленно замерзает.
София сделала шаг вперёд. Кристалл на её груди вдруг вспыхнул ярче, и она почувствовала, как её тянет к одной из фигур — женщине, застывшей на краю Сада, с протянутыми вперёд руками.
— Это она? — прошептала София, обернувшись к Руслану. — Твоя мать?
Руслан покачал головой.
— Нет. Моя мать… её здесь нет. Она не застыла. Она исчезла. Но эта женщина… — он подошёл ближе, вглядываясь в ледяное лицо. — Я знал её. Это Наставница Клавдия. Она учила меня рисовать первые узоры. Она… она ждала ребёнка, когда пришло Оледенение.
София посмотрела на живот застывшей женщины — и увидела там, внутри ледяной толщи, крошечный второй огонёк. Меньше, слабее, но тоже живой.
— Там ребёнок, — ахнула она. — Он тоже жив!
— Все они живы, — сказал Руслан. — Пока теплится огонь — живы. Но если он погаснет…
— Мы не дадим ему погаснуть, — твёрдо сказала София.
Она подошла к застывшей женщине и положила руку ей на ледяную ладонь. И по фигуре побежали тёплые золотистые трещины. Лёд начал таять — медленно, осторожно, словно боясь причинить боль.
Но вдруг София вскрикнула и отдёрнула руку.
