И трасса отозвалась.
Лёд под их ногами вспыхнул ровным голубым светом. Музыка, почти умолкшая, зазвучала с новой силой, подхватывая ноту Эрвина и вплетая её в общую симфонию. Гончие, не выдержав чистоты звука, рассыпались в прах.
Аня бросилась к Эрвину, поддерживая его, не давая упасть.
— Ты сделал это! — выдохнула она. — Нет, — покачал он головой, глядя на неё с новым, незнакомым выражением. — Это ты сделала. Ты поняла. Ты всегда понимаешь то, что нам не дано. — Он криво усмехнулся, морщась от боли в плече. — Ты — мой самый точный расчёт.
Она улыбнулась в ответ — впервые за всё это время по-настоящему, тепло, без тени скепсиса.
Вдруг музыка трассы изменилась. Из глубокой, низкой тональности она перешла в нечто высокое, торжествующее. Лёд под ними пошёл рябью, и через мгновение они поняли почему.
Там, где стояли София и Руслан, всё ещё обнимая друг друга, лёд расцветал. От их ног, от места их объятия, во все стороны расходились золотистые узоры — не синие, не холодные, а тёплые, живые, сотканные из света, который София принесла с собой, и магии, которую Руслан вложил в своё единственное слово.
— Смотрите... — прошептала Аня.
Вокруг Софии и Руслана, прямо на льду, распускались ледяные цветы. Не те, что растут в этом мире — хрупкие, бледные. Эти были яркими, алыми, золотыми, синими — они впитывали тепло их чувств и преображали холод в красоту. Трасса под ними больше не была просто дорогой. Она стала садом.
Руслан отстранился, чтобы посмотреть на это чудо. Его глаза были влажными — от ветра или от чего-то другого, он и сам не знал.
— Это ты, — сказал он Софии. — Ты приручаешь лёд. Ты делаешь его живым.
— Это мы, — поправила она, взяв его за руку. — Вместе.
Он не ответил. Он просто сжал её пальцы и повёл дальше — по цветущему льду, под музыку возрождённой трассы, к новым испытаниям. Но теперь они знали то, чего не знали раньше: их чувства — это не просто эмоции. Это магия, способная менять этот мир.
Они стояли посреди цветущего льда, и трасса под ними пела чисто и радостно, как никогда прежде. Золотистые узоры, разбегающиеся от ног Софии и Руслана, не гасли, а становились только ярче, вплетаясь в общую симфонию и делая её богаче, теплее, человечнее.
— Такого не было никогда, — тихо сказал Эрвин, глядя на это чудо. — Трасса принимает чужаков. Мало того — она расцветает.
— Это не трасса принимает нас, — ответил Руслан, не отпуская руки Софии. — Это мы принимаем трассу. И себя. Друг друга.
Аня подошла к Эрвину и осторожно коснулась его раненого плеча.
— Дай посмотрю, — сказала она деловито, но в голосе её звучала непривычная мягкость. — У тебя там, кажется, ледяная крошка застряла. Если запустится процесс кристаллизации в ране, может начаться...
— Ань, — перебил Эрвин, глядя на неё сверху вниз. — Помолчи немного. Просто... побудь рядом.
Она удивлённо подняла брови, но послушалась. И впервые за всё время их знакомства они стояли молча, не споря, не анализируя, не просчитывая — просто чувствуя тепло друг друга сквозь ледяные доспехи.
Где-то вдалеке, на горизонте, забрезжило новое сияние — не холодное, как гало над поселением, а тёплое, пульсирующее, похожее на биение огромного сердца.
— Мы близко, — сказал Руслан. — Ледяное Сердце ждёт нас.
Они двинулись дальше — по цветущему льду, под музыку возрождённой трассы, навстречу своей судьбе. И каждый из них знал: что бы ни ждало впереди, они уже не те, кем были вчера. Лёд научил их чувствовать. А чувства научили их жить.
После Поющей Трассы они шли два дня. Вернее, два цикла сна и бодрствования — в этом мире не было солнца, только вечные сумерки и переливы гало. Ночевали в ледяных пещерах, которые Руслан находил по едва заметным приметам. София и Аня уже начинали различать узоры на льду — самые простые, те, что обозначали безопасный путь или источник тепла (да, здесь были тёплые источники, бьющие прямо из-подо льда, и вода в них пахла Байкалом — тем самым, настоящим).
За эти два дня они сблизились ещё сильнее. Руслан показывал Софии, как «слушать» лёд, прикладывая ухо к поверхности. Она научилась различать гул далёких вод, шёпот запертых в кристаллах снов, даже биение пульса самого Старика. В ответ она рассказывала ему о своём мире — о новогодних ёлках, о горячем шоколаде, о маме, которая всегда ждала её с каникул. Он слушал жадно, как голодный, впитывая каждое слово. Для него её мир был таким же невозможным чудом, как для неё — его магия.
Аня и Эрвин тоже нашли общий язык — в спорах. Они спорили обо всём: о природе магии, о том, можно ли рассчитать удар ледоруба по законам физики, о том, почему лёд иногда трещит, а иногда поёт. Но в этих спорах не было вражды — была странная, щемящая близость. Эрвин, привыкший к молчаливому подчинению, впервые встретил человека, который не боялся его перечить. Аня, вечно окружённая теми, кто не понимал её увлечения наукой, впервые нашла того, кто слушал её расчёты и даже пытался в них разобраться.
На второй день Руслан стал мрачнее.
— Мы приближаемся к Пику Времени, — сказал он, глядя на горизонт, где из ледяной мглы проступали очертания гигантской горы. — Его не обойти. Только через вершину.
Гора была прекрасной и пугающей. Она не просто возвышалась над равниной — она висела в воздухе, соединённая с землёй лишь тонкой ледяной перемычкой. Её склоны были покрыты странными, спиралевидными узорами, которые, если долго смотреть, начинали двигаться, закручиваясь в воронку.
— Что там? — спросила Аня, вглядываясь.
— Пик — это место, где время идёт иначе, — ответил Эрвин. — На вершине оно почти останавливается. Говорят, там можно увидеть своё прошлое и будущее. Но путь туда опасен.
— Почему?
— Потому что Пик не прощает колебаний. Если поднимешься туда с раздвоенной душой — время раздвоит тебя. Расколет на тысячи «я», и каждое будет жить своей жизнью, не в силах собраться воедино.
Аня и София переглянулись. У каждой из них в душе были сомнения. Сможет ли София вернуться домой? Выберет ли она этот мир или свой? А Аня — сможет ли она отказаться от логики, от науки, от всего, что составляло её суть, ради чувства к воину из ледяного сна?
— Когда идём? — спросила София, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— На рассвете, — ответил Руслан. — Если гало завтра будет ярким, у нас будет шанс.
Он не сказал главного: гало в последние дни становилось всё тусклее. Лихорадка Старика усиливалась. И буря на Пике могла начаться в любой момент.
Рассвет встретил их воем ветра. Гало было — но какое-то больное, рваное, с тёмными провалами. Руслан долго всматривался в небо, потом коротко кивнул:
— Идём. Быстро.
Восхождение было адским. Лёд на склонах Пика был не просто скользким — он был жидким в своей твёрдости. Ноги проваливались в него по щиколотку, приходилось выдирать их с каждым шагом. Эрвин шёл первым, врубая ступени ледорубом. Руслан замыкал шествие, страхуя девушек узорами-страховками, которые натягивались между ними, как невидимые тросы.
Ветер усиливался с каждым метром. Он не просто дул — он пел. Тоскливо, протяжно, на одной ноте, от которой закладывало уши и хотелось закричать. А потом нота начала ломаться.
— Буря! — крикнул Эрвин, перекрывая вой. — Начинается!
Она пришла не с неба — она родилась из горы. Ледяные иглы, миллионы крошечных острейших кристаллов, взметнулись с поверхности Пика и закружились в диком танце. Они не просто впивались в кожу — они проникали в мысли, принося с собой образы: страхи, сомнения, самые тёмные воспоминания.
София увидела мать, плачущую в пустой квартире. Аня — свои школьные годы, когда её считали «странной» и никто не хотел сидеть с ней за одной партой. Руслан — момент, когда он впервые понял, что его искусство никогда не согреет, только запечатлеет холод. Эрвин — своих павших братьев, чьи имена он не смог сохранить в памяти.
— Не слушайте! — закричал Руслан, но голос его тонул в вое бури. — Это иллюзии! Держитесь друг за друга!
Они сбились в кучу, прижавшись спинами, пытаясь сохранить тепло и рассудок. Но буря только нарастала. Игла за иглой впивались в кожу, в сознание, разрывая связь с реальностью.
И тогда случилось то, что должно было случиться.
Порыв ветра — чудовищной силы — ударил в самый неподходящий момент. Аня, стоявшая с краю, не удержалась на ногах. Её сорвало с уступа и понесло вниз, к обрыву.
— АНЯ! — заорал Эрвин.
Он прыгнул. Не задумываясь, не рассчитывая траекторию — просто прыгнул вслед за ней, вытянув руку. Его пальцы сомкнулись на её запястье за мгновение до того, как она перелетела через край.
Они повисли над пропастью. Эрвин держал её одной рукой, второй вцепившись в острый выступ. Лёд под ним крошился, не выдерживая двойного веса.
— Отпусти! — закричала Аня, глядя снизу вверх в его перекошенное от напряжения лицо.
— Ты сорвёшься!
— Молчи! — рявкнул он, и в его голосе было столько силы, что она замолчала. — Я сказал — молчи!
Он попытался подтянуть её, но рука соскользнула. Они просели ещё на полметра. Эрвин заскрипел зубами, в глазах вспыхнула ярость — не на неё, на себя, на свою слабость.
И тогда время остановилось.
Не само по себе — сработала магия Пика. Выброс эмоций такой силы — страх, отчаяние, надежда, любовь — достиг критической массы и запустил древний механизм. Время вокруг них замерло. Ветер перестал выть. Ледяные иглы застыли в воздухе. Руслан и София, замершие на уступе, превратились в статуи.
Только двое — Аня и Эрвин — оставались в этом застывшем мире живыми. И у них была вечность, чтобы понять друг друга.
Эрвин смотрел на неё сверху вниз. Она висела над бездной, и в её глазах не было страха. Был только вопрос.
— Почему? — спросила она. — Почему ты прыгнул? Ты мог остаться. Ты нужен им. Руслану, Софии, твоему миру.
— А ты? — хрипло ответил он. — Ты не нужна своему миру?
— Я... я просто девочка из другого мира. Я случайность. Ошибка. Эхо.
Он зарычал — буквально зарычал, как раненый зверь.
— Ты — не ошибка. Ты — самое правильное, что случилось с этим миром за тысячу лет. Ты — мой расчёт. Моя логика. Моё..
Он запнулся, но она договорила за него:
— Твой инстинкт?
Он покачал головой. В его глазах, таких суровых обычно, сейчас плескалась бездна.
— Моё сердце. Ты — моё сердце, Аня. Я думал, у меня его нет. Что воину оно не нужно. Но когда ты появилась... когда ты начала спорить со мной, смотреть на меня своими глазами, которые всё видят насквозь... я понял: оно у меня есть. И оно бьётся только ради тебя.
У неё перехватило дыхание. От его слов, от его взгляда, от того, как он сжимал её руку, не отпуская, даже когда лёд крошился под ним.
— Если мы сейчас упадём, — прошептала она, — если время не вернётся... я хочу, чтобы ты знал.
— Что?
— Ты — не просто мой инстинкт. Ты — моё открытие. Самое главное в жизни. Ты — доказательство того, что даже в самом холодном мире есть тепло. Ты — моя формула счастья.
Он улыбнулся. Впервые за всё время — настоящей, открытой улыбкой, от которой его суровое лицо стало вдруг невероятно красивым.
— Тогда держись крепче, — сказал он. — Я не отдам свою формулу ни этому льду, ни целому миру.
Время дрогнуло. Пик, казалось, задумался, наблюдая за ними. Двое, висящих над бездной, двое, нашедших друг друга в застывшей вечности, — они были чем-то новым, чем-то, чего этот древний мир ещё не видел.
И Пик принял их.
Время рвануло вперёд. Ветер взвыл с новой силой, но теперь он не срывал, а подталкивал вверх. Лёд под пальцами Эрвина вдруг стал твёрдым, как скала. Он рванул Анну наверх, одним движением вскинув её на уступ, и рухнул рядом, тяжело дыша.
Руслан и София бросились к ним. Все четверо лежали в обнимку на узкой полке, задыхаясь, смеясь и плача одновременно.
— Вы живы... — выдохнула София, сжимая Анну.
— Мы... мы больше чем живы, — ответила Аня, и в её глазах блестели слёзы, которые тут же превращались в крошечные льдинки на ресницах. — Мы...
Она не договорила. Эрвин притянул её к себе и поцеловал. Прямо на глазах у всех, на ледяном ветру, на краю пропасти. Поцелуй был жадным, неуклюжим, полным всей той боли и нежности, что копилась в нём все эти дни.
Аня ответила. Она обвила его шею руками и прижалась так, будто хотела раствориться в нём, стать частью его ледяной души.
София отвернулась, чтобы не смущать, и встретилась взглядом с Русланом. Он смотрел на неё с таким выражением, от которого у неё перехватило дыхание.
— Ты дрожишь, — сказал он тихо.
— Холодно, — соврала она.
— Нет, — покачал он головой. — Это не холод. Это...
Он не договорил. Он просто взял её лицо в ладони — осторожно, будто она была сделана из самого хрупкого льда — и поцеловал сам.
Его губы были ледяными. Но поцелуй был горячим. Горячее, чем всё, что она когда-либо чувствовала. Вокруг них, повинуясь магии этого места, начали закручиваться спирали из снега и света. Лёд под ногами расцветал узорами — не синими, а золотыми, алыми, всеми цветами рассвета, которого этот мир никогда не видел.
Когда они оторвались друг от друга, буря стихла так же внезапно, как началась. Пик Времени, удовлетворённый, отпустил их. Впереди, уже совсем близко, сияла вершина — последний рубеж перед Ледяным Сердцем.
— Нам пора, — сказал Эрвин, поднимаясь и подавая руку Ане. Она взяла её — и в этом жесте было столько доверия, что слова были не нужны.
— Идём, — кивнул Руслан, не отпуская ладони Софии.
Они пошли дальше — вчетвером, рука об руку, связанные не только общей целью, но и тем, что оказалось сильнее любой магии. Тем, что растопило лёд в их сердцах и зажгло свет там, где была только вечная тьма.
Они шли через Сад уже несколько часов — или несколько жизней. Время здесь застыло так же, как и его обитатели. Слева и справа тянулись бесконечные ряды ледяных фигур: мужчины с протянутыми руками, женщины с застывшими на губах словами, дети, замершие в беге, старики, остановившиеся на полпути к невидимой цели.
— Не смотрите им в глаза, — предупредил Руслан — Если слишком долго смотреть, можно увидеть их последний миг. И не факт, что получится вернуться.
София старалась, но взгляд то и дело цеплялся за лица. Молодая женщина с длинными косами, застывшая в танце. Мальчик лет десяти, тянущий руку к чему-то невидимому. Старик в одеждах Хранителя, сжимающий в окоченевших пальцах сломанный посох.
— Они все были живыми, — тихо сказала Аня. — Чувствовали, любили, боялись. А теперь...
— Теперь они ждут, — ответил Эрвин. — Ждут, когда придёт та, кто сможет их разбудить.
Он посмотрел на Софию. Все посмотрели на Софию.
— Я не знаю как, — прошептала она. — Я чувствую их, слышу, но... я не знаю, с чего начать.
— Начни с одного, — сказал Руслан. — Самого близкого. Самого... похожего на тебя.
София огляделась. Её взгляд упал на девушку в танце. Та была примерно её возраста — может, чуть старше. Длинные волосы разметались по плечам, руки изящно изогнуты, на губах застыла улыбка. Она танцевала, когда пришло Оледенение. Танцевала и верила, что утро будет добрым.
София подошла к ней. Протянула руку. Кристалл на её груди засветился ярче.
— Я не знаю твоего имени, — шепнула она. — Но я чувствую твою музыку. Ты танцевала вальс? Или что-то другое?
Лёд под её пальцами дрогнул. По фигуре девушки побежали тёплые золотистые трещины. Они не разрушали лёд, а освобождали его, превращая из тюрьмы в прозрачную оболочку, которая медленно таяла, стекая на снег хрустальными каплями.
Лёд под их ногами вспыхнул ровным голубым светом. Музыка, почти умолкшая, зазвучала с новой силой, подхватывая ноту Эрвина и вплетая её в общую симфонию. Гончие, не выдержав чистоты звука, рассыпались в прах.
Аня бросилась к Эрвину, поддерживая его, не давая упасть.
— Ты сделал это! — выдохнула она. — Нет, — покачал он головой, глядя на неё с новым, незнакомым выражением. — Это ты сделала. Ты поняла. Ты всегда понимаешь то, что нам не дано. — Он криво усмехнулся, морщась от боли в плече. — Ты — мой самый точный расчёт.
Она улыбнулась в ответ — впервые за всё это время по-настоящему, тепло, без тени скепсиса.
Вдруг музыка трассы изменилась. Из глубокой, низкой тональности она перешла в нечто высокое, торжествующее. Лёд под ними пошёл рябью, и через мгновение они поняли почему.
Там, где стояли София и Руслан, всё ещё обнимая друг друга, лёд расцветал. От их ног, от места их объятия, во все стороны расходились золотистые узоры — не синие, не холодные, а тёплые, живые, сотканные из света, который София принесла с собой, и магии, которую Руслан вложил в своё единственное слово.
— Смотрите... — прошептала Аня.
Вокруг Софии и Руслана, прямо на льду, распускались ледяные цветы. Не те, что растут в этом мире — хрупкие, бледные. Эти были яркими, алыми, золотыми, синими — они впитывали тепло их чувств и преображали холод в красоту. Трасса под ними больше не была просто дорогой. Она стала садом.
Руслан отстранился, чтобы посмотреть на это чудо. Его глаза были влажными — от ветра или от чего-то другого, он и сам не знал.
— Это ты, — сказал он Софии. — Ты приручаешь лёд. Ты делаешь его живым.
— Это мы, — поправила она, взяв его за руку. — Вместе.
Он не ответил. Он просто сжал её пальцы и повёл дальше — по цветущему льду, под музыку возрождённой трассы, к новым испытаниям. Но теперь они знали то, чего не знали раньше: их чувства — это не просто эмоции. Это магия, способная менять этот мир.
Глава 11. Восхождение и первый поцелуй.
Они стояли посреди цветущего льда, и трасса под ними пела чисто и радостно, как никогда прежде. Золотистые узоры, разбегающиеся от ног Софии и Руслана, не гасли, а становились только ярче, вплетаясь в общую симфонию и делая её богаче, теплее, человечнее.
— Такого не было никогда, — тихо сказал Эрвин, глядя на это чудо. — Трасса принимает чужаков. Мало того — она расцветает.
— Это не трасса принимает нас, — ответил Руслан, не отпуская руки Софии. — Это мы принимаем трассу. И себя. Друг друга.
Аня подошла к Эрвину и осторожно коснулась его раненого плеча.
— Дай посмотрю, — сказала она деловито, но в голосе её звучала непривычная мягкость. — У тебя там, кажется, ледяная крошка застряла. Если запустится процесс кристаллизации в ране, может начаться...
— Ань, — перебил Эрвин, глядя на неё сверху вниз. — Помолчи немного. Просто... побудь рядом.
Она удивлённо подняла брови, но послушалась. И впервые за всё время их знакомства они стояли молча, не споря, не анализируя, не просчитывая — просто чувствуя тепло друг друга сквозь ледяные доспехи.
Где-то вдалеке, на горизонте, забрезжило новое сияние — не холодное, как гало над поселением, а тёплое, пульсирующее, похожее на биение огромного сердца.
— Мы близко, — сказал Руслан. — Ледяное Сердце ждёт нас.
Они двинулись дальше — по цветущему льду, под музыку возрождённой трассы, навстречу своей судьбе. И каждый из них знал: что бы ни ждало впереди, они уже не те, кем были вчера. Лёд научил их чувствовать. А чувства научили их жить.
После Поющей Трассы они шли два дня. Вернее, два цикла сна и бодрствования — в этом мире не было солнца, только вечные сумерки и переливы гало. Ночевали в ледяных пещерах, которые Руслан находил по едва заметным приметам. София и Аня уже начинали различать узоры на льду — самые простые, те, что обозначали безопасный путь или источник тепла (да, здесь были тёплые источники, бьющие прямо из-подо льда, и вода в них пахла Байкалом — тем самым, настоящим).
За эти два дня они сблизились ещё сильнее. Руслан показывал Софии, как «слушать» лёд, прикладывая ухо к поверхности. Она научилась различать гул далёких вод, шёпот запертых в кристаллах снов, даже биение пульса самого Старика. В ответ она рассказывала ему о своём мире — о новогодних ёлках, о горячем шоколаде, о маме, которая всегда ждала её с каникул. Он слушал жадно, как голодный, впитывая каждое слово. Для него её мир был таким же невозможным чудом, как для неё — его магия.
Аня и Эрвин тоже нашли общий язык — в спорах. Они спорили обо всём: о природе магии, о том, можно ли рассчитать удар ледоруба по законам физики, о том, почему лёд иногда трещит, а иногда поёт. Но в этих спорах не было вражды — была странная, щемящая близость. Эрвин, привыкший к молчаливому подчинению, впервые встретил человека, который не боялся его перечить. Аня, вечно окружённая теми, кто не понимал её увлечения наукой, впервые нашла того, кто слушал её расчёты и даже пытался в них разобраться.
На второй день Руслан стал мрачнее.
— Мы приближаемся к Пику Времени, — сказал он, глядя на горизонт, где из ледяной мглы проступали очертания гигантской горы. — Его не обойти. Только через вершину.
Гора была прекрасной и пугающей. Она не просто возвышалась над равниной — она висела в воздухе, соединённая с землёй лишь тонкой ледяной перемычкой. Её склоны были покрыты странными, спиралевидными узорами, которые, если долго смотреть, начинали двигаться, закручиваясь в воронку.
— Что там? — спросила Аня, вглядываясь.
— Пик — это место, где время идёт иначе, — ответил Эрвин. — На вершине оно почти останавливается. Говорят, там можно увидеть своё прошлое и будущее. Но путь туда опасен.
— Почему?
— Потому что Пик не прощает колебаний. Если поднимешься туда с раздвоенной душой — время раздвоит тебя. Расколет на тысячи «я», и каждое будет жить своей жизнью, не в силах собраться воедино.
Аня и София переглянулись. У каждой из них в душе были сомнения. Сможет ли София вернуться домой? Выберет ли она этот мир или свой? А Аня — сможет ли она отказаться от логики, от науки, от всего, что составляло её суть, ради чувства к воину из ледяного сна?
— Когда идём? — спросила София, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— На рассвете, — ответил Руслан. — Если гало завтра будет ярким, у нас будет шанс.
Он не сказал главного: гало в последние дни становилось всё тусклее. Лихорадка Старика усиливалась. И буря на Пике могла начаться в любой момент.
Рассвет встретил их воем ветра. Гало было — но какое-то больное, рваное, с тёмными провалами. Руслан долго всматривался в небо, потом коротко кивнул:
— Идём. Быстро.
Восхождение было адским. Лёд на склонах Пика был не просто скользким — он был жидким в своей твёрдости. Ноги проваливались в него по щиколотку, приходилось выдирать их с каждым шагом. Эрвин шёл первым, врубая ступени ледорубом. Руслан замыкал шествие, страхуя девушек узорами-страховками, которые натягивались между ними, как невидимые тросы.
Ветер усиливался с каждым метром. Он не просто дул — он пел. Тоскливо, протяжно, на одной ноте, от которой закладывало уши и хотелось закричать. А потом нота начала ломаться.
— Буря! — крикнул Эрвин, перекрывая вой. — Начинается!
Она пришла не с неба — она родилась из горы. Ледяные иглы, миллионы крошечных острейших кристаллов, взметнулись с поверхности Пика и закружились в диком танце. Они не просто впивались в кожу — они проникали в мысли, принося с собой образы: страхи, сомнения, самые тёмные воспоминания.
София увидела мать, плачущую в пустой квартире. Аня — свои школьные годы, когда её считали «странной» и никто не хотел сидеть с ней за одной партой. Руслан — момент, когда он впервые понял, что его искусство никогда не согреет, только запечатлеет холод. Эрвин — своих павших братьев, чьи имена он не смог сохранить в памяти.
— Не слушайте! — закричал Руслан, но голос его тонул в вое бури. — Это иллюзии! Держитесь друг за друга!
Они сбились в кучу, прижавшись спинами, пытаясь сохранить тепло и рассудок. Но буря только нарастала. Игла за иглой впивались в кожу, в сознание, разрывая связь с реальностью.
И тогда случилось то, что должно было случиться.
Порыв ветра — чудовищной силы — ударил в самый неподходящий момент. Аня, стоявшая с краю, не удержалась на ногах. Её сорвало с уступа и понесло вниз, к обрыву.
— АНЯ! — заорал Эрвин.
Он прыгнул. Не задумываясь, не рассчитывая траекторию — просто прыгнул вслед за ней, вытянув руку. Его пальцы сомкнулись на её запястье за мгновение до того, как она перелетела через край.
Они повисли над пропастью. Эрвин держал её одной рукой, второй вцепившись в острый выступ. Лёд под ним крошился, не выдерживая двойного веса.
— Отпусти! — закричала Аня, глядя снизу вверх в его перекошенное от напряжения лицо.
— Ты сорвёшься!
— Молчи! — рявкнул он, и в его голосе было столько силы, что она замолчала. — Я сказал — молчи!
Он попытался подтянуть её, но рука соскользнула. Они просели ещё на полметра. Эрвин заскрипел зубами, в глазах вспыхнула ярость — не на неё, на себя, на свою слабость.
И тогда время остановилось.
Не само по себе — сработала магия Пика. Выброс эмоций такой силы — страх, отчаяние, надежда, любовь — достиг критической массы и запустил древний механизм. Время вокруг них замерло. Ветер перестал выть. Ледяные иглы застыли в воздухе. Руслан и София, замершие на уступе, превратились в статуи.
Только двое — Аня и Эрвин — оставались в этом застывшем мире живыми. И у них была вечность, чтобы понять друг друга.
Эрвин смотрел на неё сверху вниз. Она висела над бездной, и в её глазах не было страха. Был только вопрос.
— Почему? — спросила она. — Почему ты прыгнул? Ты мог остаться. Ты нужен им. Руслану, Софии, твоему миру.
— А ты? — хрипло ответил он. — Ты не нужна своему миру?
— Я... я просто девочка из другого мира. Я случайность. Ошибка. Эхо.
Он зарычал — буквально зарычал, как раненый зверь.
— Ты — не ошибка. Ты — самое правильное, что случилось с этим миром за тысячу лет. Ты — мой расчёт. Моя логика. Моё..
Он запнулся, но она договорила за него:
— Твой инстинкт?
Он покачал головой. В его глазах, таких суровых обычно, сейчас плескалась бездна.
— Моё сердце. Ты — моё сердце, Аня. Я думал, у меня его нет. Что воину оно не нужно. Но когда ты появилась... когда ты начала спорить со мной, смотреть на меня своими глазами, которые всё видят насквозь... я понял: оно у меня есть. И оно бьётся только ради тебя.
У неё перехватило дыхание. От его слов, от его взгляда, от того, как он сжимал её руку, не отпуская, даже когда лёд крошился под ним.
— Если мы сейчас упадём, — прошептала она, — если время не вернётся... я хочу, чтобы ты знал.
— Что?
— Ты — не просто мой инстинкт. Ты — моё открытие. Самое главное в жизни. Ты — доказательство того, что даже в самом холодном мире есть тепло. Ты — моя формула счастья.
Он улыбнулся. Впервые за всё время — настоящей, открытой улыбкой, от которой его суровое лицо стало вдруг невероятно красивым.
— Тогда держись крепче, — сказал он. — Я не отдам свою формулу ни этому льду, ни целому миру.
Время дрогнуло. Пик, казалось, задумался, наблюдая за ними. Двое, висящих над бездной, двое, нашедших друг друга в застывшей вечности, — они были чем-то новым, чем-то, чего этот древний мир ещё не видел.
И Пик принял их.
Время рвануло вперёд. Ветер взвыл с новой силой, но теперь он не срывал, а подталкивал вверх. Лёд под пальцами Эрвина вдруг стал твёрдым, как скала. Он рванул Анну наверх, одним движением вскинув её на уступ, и рухнул рядом, тяжело дыша.
Руслан и София бросились к ним. Все четверо лежали в обнимку на узкой полке, задыхаясь, смеясь и плача одновременно.
— Вы живы... — выдохнула София, сжимая Анну.
— Мы... мы больше чем живы, — ответила Аня, и в её глазах блестели слёзы, которые тут же превращались в крошечные льдинки на ресницах. — Мы...
Она не договорила. Эрвин притянул её к себе и поцеловал. Прямо на глазах у всех, на ледяном ветру, на краю пропасти. Поцелуй был жадным, неуклюжим, полным всей той боли и нежности, что копилась в нём все эти дни.
Аня ответила. Она обвила его шею руками и прижалась так, будто хотела раствориться в нём, стать частью его ледяной души.
София отвернулась, чтобы не смущать, и встретилась взглядом с Русланом. Он смотрел на неё с таким выражением, от которого у неё перехватило дыхание.
— Ты дрожишь, — сказал он тихо.
— Холодно, — соврала она.
— Нет, — покачал он головой. — Это не холод. Это...
Он не договорил. Он просто взял её лицо в ладони — осторожно, будто она была сделана из самого хрупкого льда — и поцеловал сам.
Его губы были ледяными. Но поцелуй был горячим. Горячее, чем всё, что она когда-либо чувствовала. Вокруг них, повинуясь магии этого места, начали закручиваться спирали из снега и света. Лёд под ногами расцветал узорами — не синими, а золотыми, алыми, всеми цветами рассвета, которого этот мир никогда не видел.
Когда они оторвались друг от друга, буря стихла так же внезапно, как началась. Пик Времени, удовлетворённый, отпустил их. Впереди, уже совсем близко, сияла вершина — последний рубеж перед Ледяным Сердцем.
— Нам пора, — сказал Эрвин, поднимаясь и подавая руку Ане. Она взяла её — и в этом жесте было столько доверия, что слова были не нужны.
— Идём, — кивнул Руслан, не отпуская ладони Софии.
Они пошли дальше — вчетвером, рука об руку, связанные не только общей целью, но и тем, что оказалось сильнее любой магии. Тем, что растопило лёд в их сердцах и зажгло свет там, где была только вечная тьма.
Глава 12. Освобождение от ледяного плена.
Они шли через Сад уже несколько часов — или несколько жизней. Время здесь застыло так же, как и его обитатели. Слева и справа тянулись бесконечные ряды ледяных фигур: мужчины с протянутыми руками, женщины с застывшими на губах словами, дети, замершие в беге, старики, остановившиеся на полпути к невидимой цели.
— Не смотрите им в глаза, — предупредил Руслан — Если слишком долго смотреть, можно увидеть их последний миг. И не факт, что получится вернуться.
София старалась, но взгляд то и дело цеплялся за лица. Молодая женщина с длинными косами, застывшая в танце. Мальчик лет десяти, тянущий руку к чему-то невидимому. Старик в одеждах Хранителя, сжимающий в окоченевших пальцах сломанный посох.
— Они все были живыми, — тихо сказала Аня. — Чувствовали, любили, боялись. А теперь...
— Теперь они ждут, — ответил Эрвин. — Ждут, когда придёт та, кто сможет их разбудить.
Он посмотрел на Софию. Все посмотрели на Софию.
— Я не знаю как, — прошептала она. — Я чувствую их, слышу, но... я не знаю, с чего начать.
— Начни с одного, — сказал Руслан. — Самого близкого. Самого... похожего на тебя.
София огляделась. Её взгляд упал на девушку в танце. Та была примерно её возраста — может, чуть старше. Длинные волосы разметались по плечам, руки изящно изогнуты, на губах застыла улыбка. Она танцевала, когда пришло Оледенение. Танцевала и верила, что утро будет добрым.
София подошла к ней. Протянула руку. Кристалл на её груди засветился ярче.
— Я не знаю твоего имени, — шепнула она. — Но я чувствую твою музыку. Ты танцевала вальс? Или что-то другое?
Лёд под её пальцами дрогнул. По фигуре девушки побежали тёплые золотистые трещины. Они не разрушали лёд, а освобождали его, превращая из тюрьмы в прозрачную оболочку, которая медленно таяла, стекая на снег хрустальными каплями.
