— Идём. Это недалеко, минут пятнадцать пешком. По пути я расскажу тебе о том, с чего мы начнём обучение. Первый урок — как слышать свои растения, а не просто чувствовать их.
Они двинулись вдоль мокрой линии, и Вэл, прижимая к груди два цветочных горшка, вдруг ощутила странное, почти забытое чувство. Ей было страшно, да. Но помимо страха в груди теплилось что-то ещё. Предвкушение. Словно она всю жизнь шла по тёмному коридору и наконец увидела впереди дверь, из-под которой пробивается свет.
Ворон на плече Люма тихо каркнул, и звук этот эхом разнёсся по пустому двору, как обещание. Или предупреждение.
---
Глава 7. Триста лет и кусочек сыра
Они шли по ночному Васильевскому, и Вэл казалось, что она попала в параллельный город. Тот же асфальт, те же дома, те же лужи под ногами, но всё воспринималось иначе. Словно с глаз сняли мутную плёнку, и мир стал резче, объёмнее, живее. Или это просто адреналин ещё не выветрился?
Люм шагал рядом, засунув руки в карманы джинсов. Ворон на его плече сидел неподвижно, как изваяние, только голова слегка поворачивалась, отслеживая движение редких прохожих и, казалось, заглядывая в тени, где обычный глаз ничего не видел. Вэл несла два горшка с цветами, прижимая их к груди, и чувствовала, как от корней исходит слабое, успокаивающее тепло.
— Люм, — позвала она, когда они свернули в тихий переулок. — Можно вопрос? Только не смейся.
— Я редко смеюсь, — ответил он серьёзно, но уголок губ дрогнул. — Спрашивай.
— Сколько тебе лет? Ну, по-настоящему?
Он покосился на неё с любопытством.
— А сколько бы ты дала?
Вэл задумалась. Внешне Люм выглядел лет на тридцать с небольшим — ровесник ей, может, чуть старше. Но в глазах его, когда он говорил о друидах и древних ведьмах, мелькало что-то такое, что не укладывалось в рамки обычного человеческого возраста.
— Не знаю, — призналась она. — Тридцать пять? Сорок?
Люм хмыкнул.
— Почти угадала. Этому телу тридцать семь. А вот мне, — он сделал паузу, — сто пятьдесят четыре года. Плюс-минус пара зим, я не считал точно после первой сотни.
Вэл споткнулась на ровном месте и едва не выронила горшки.
— Сколько?!
— Тише, — он придержал её за локоть. — Я же говорил: друиды живут долго. Не бессмертные, но долго. Мы умеем обновлять тело, черпая силу у земли и деревьев. Это не вечная молодость, скорее... очень медленное старение. Лет до двухсот-трёхсот можно дотянуть, если никто не убьёт раньше.
Вэл потрясённо молчала, переваривая услышанное. Потом спросила:
— А я? Я ведь обычная? Мне тридцать пять. Самых обычных, человеческих лет. День рождения в апреле, мама до сих пор звонит и спрашивает, не забыла ли я надеть шапку.
Люм остановился. Развернулся к ней лицом. В свете уличного фонаря его глаза казались почти прозрачными, а тени под скулами — резкими и глубокими.
— Тридцать пять, — повторил он медленно, — это возраст твоего нынешнего тела, Вэл. Твоего нынешнего воплощения. А твоей душе... я бы дал не меньше трёхсот лет. Возможно, больше.
Вэл открыла рот, но не смогла произнести ни звука.
— Ты не обычная, — продолжил Люм, снова начиная идти. — Я понял это, как только увидел тебя. Твоя аура... она слоистая. Как годовые кольца на срезе старого дуба. Ты прожила много жизней, Вэл. И в каждой из них, вероятно, была связана с магией, с природой, с растениями. Но что-то случилось. Что-то, что заставило тебя забыть. Полностью. Словно кто-то стёр твою память начисто перед этим рождением.
Вэл шла, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. В голове вспыхивали обрывки воспоминаний — не воспоминаний даже, а образов, снов, странных ощущений, которые она всю жизнь списывала на богатое воображение.
— Сны, — прошептала она. — Мне всю жизнь снятся сны, которые не похожи на сны. Они слишком... настоящие.
— Расскажи, — попросил Люм. — Всё, что помнишь. Даже если кажется бессмыслицей.
И Вэл начала рассказывать.
Она говорила всю дорогу, пока они шли по пустынным линиям Васильевского, мимо старых доходных домов и облупленных парадных. Голос её то затихал, то становился громче, когда какое-то воспоминание вдруг всплывало из глубин памяти.
— Мне часто снится лес, — говорила она. — Но не такой, как в наших краях. Деревья огромные, в несколько обхватов, и кроны смыкаются так высоко, что не видно неба. Там всегда сумерки, всегда пахнет прелой листвой и грибами. И я иду по этому лесу босиком, и мне не страшно. Наоборот — я чувствую себя... дома. Как будто я там родилась.
Люм слушал, не перебивая, только иногда кивал.
— Ещё мне снится каменный круг, — продолжала Вэл. — Огромные серые камни, вросшие в землю. Вокруг растёт мох, и между камнями пробиваются какие-то цветы — мелкие, белые, светятся в темноте. Я стою в центре круга, и вокруг меня танцуют женщины. Их лиц не видно, только силуэты и длинные волосы. Они поют. Я не понимаю слов, но мелодия... она такая древняя, такая печальная. И я плачу во сне, а когда просыпаюсь, — подушка мокрая.
Они перешли мостовую, обогнули припаркованный фургон.
— Ещё огонь, — сказала Вэл тише. — Костёр в ночи. Вокруг сидят люди в грубой одежде, пахнет дымом и сырой шерстью. Кто-то протягивает мне глиняную чашу с отваром. Я пью, и мир вокруг меняется: я вижу корни под землёй, вижу, как течёт вода в глубине, вижу спящие семена, которые ждут весны. А потом просыпаюсь, и целый день потом всё валится из рук — такое чувство, будто я оставила в том сне часть себя.
Люм нахмурился. Что-то в её словах зацепило его сильнее, чем остальное, но он промолчал.
— И последнее, — Вэл вздохнула. — Это даже не сон, а так... вспышка. Иногда, когда я пересаживаю цветы или просто трогаю землю руками, перед глазами встаёт картинка: ночное небо, полная луна, и на её фоне — силуэт огромного дерева. Оно чёрное, как уголь, и на нём нет листьев. Только ветки, скрюченные, словно пальцы старухи. И я знаю, что это дерево — живое. И оно зовёт меня по имени. Но не «Вэл». Каким-то другим именем, которое я не могу разобрать.
Она замолчала. Они как раз подходили к круглосуточному магазинчику на углу — яркий островок света в море ночных фасадов, где тени отступали, но не исчезали совсем.
Люм остановился у входа.
— Спасибо, что рассказала, — произнёс он. В его голосе звучало что-то новое — не просто сочувствие, а глубокий, исследовательский интерес. — Это многое объясняет. И многое усложняет.
— Что именно?
— Пока не скажу, — он покачал головой. — Мне нужно подумать. Сопоставить кое-какие факты. Когда буду уверен — расскажу. А пока... давай купим еды. У меня дома шаром покати, я не ждал гостей.
Они вошли в магазин. Яркий свет резанул по глазам после полумрака улиц. Сонная кассирша лениво пробивала пиво каким-то ночным посетителям. Люм взял корзину и уверенно направился в отдел овощей.
— Что ешь? — спросил он через плечо.
— Всё, — ответила Вэл. — Кроме сельдерея. Ненавижу сельдерей.
— Взаимно, — хмыкнул Люм и положил в корзину помидоры, огурцы, зелень, хлеб, яйца, пачку риса и банку тушёнки — на случай, если готовить будет лень. Потом прошёл в молочный отдел и взял сыр. Хороший, плотный, в жёлтой восковой корочке.
— Это Краку, — пояснил он, заметив взгляд Вэл. — Он заслужил.
И тут Вэл, сама от себя не ожидая, фыркнула.
— Вороне где-то бог послал кусочек сыру, — процитировала она.
Люм замер с сыром в руке. Медленно повернулся к ней. На его лице расцвела редкая, почти мальчишеская улыбка.
— Вэл, ты сейчас сравнила моего фамильяра, стража древней друидической традиции, с персонажем басни Крылова?
— Ну... — она пожала плечами, чувствуя, как уголки губ ползут вверх. — Он чёрный, любит сыр и сидит у тебя на плече. Сам напрашивается.
Ворон на плече Люма издал звук, подозрительно похожий на смешок. Люм посмотрел на него с притворным осуждением.
— Крак, ты слышал? Тебя сравнили с басенной вороной. И ты ещё смеёшься?
Крак каркнул и демонстративно отвернулся.
— Ладно, — вздохнул Люм, кладя сыр в корзину. — Будем считать, что это его любимое лакомство. Просто совпадение.
Они оплатили покупки и вышли обратно в ночь. Улица снова обняла их тишиной и сыростью, и тени вновь сомкнулись вокруг, но теперь они казались менее враждебными.
— Вэл, — сказал Люм, когда они отошли от магазина. — Напиши своему начальнику. Скажи, что заболела. Сильно. Что тебя не будет минимум неделю. Потом придумаем что-нибудь ещё, но на первое время хватит.
Вэл достала телефон. На экране высветилось время — половина первого ночи. Она открыла чат с директором магазина, женщиной по имени Галина Степановна, и быстро набрала:
«Галина Степановна, простите за позднее сообщение. Я сильно заболела, температура, кашель. Врач сказал сидеть дома минимум неделю. Пожалуйста, найдите кого-то на замену. Очень неудобно получилось, простите. Как поправлюсь — сразу выйду».
Она нажала «отправить» и почувствовала укол вины. Она не любила врать, а Галина Степановна была хорошей начальницей. Но выбора не было. Объяснять, что она сбежала из дома с утерянным фолиантом друидов и друидом из-за угрозы древней ведьмы, было бы... сложно.
— Готово, — сказала она, убирая телефон. — Неделя у нас есть.
— Хорошо, — кивнул Люм. — За неделю можно успеть многое. Если ты не будешь спать больше четырёх часов в сутки.
Вэл нервно хмыкнула, не зная, шутит он или нет.
Они свернули в последний переулок. Впереди, в конце улицы, замаячила тёмная громада деревьев — Смоленское кладбище. А рядом с ним, притулившись к старой кирпичной стене, стоял невысокий двухэтажный дом с мансардой. Окна его были темны, только на первом этаже тускло горел одинокий огонёк — словно кто-то ждал. И тени вокруг дома казались особенно густыми, но не враждебными — скорее, оберегающими.
— Пришли, — сказал Люм. — Добро пожаловать в мою крепость.
Он толкнул калитку, и она открылась без скрипа, словно смазанная невидимой рукой. Двор встретил их запахом мокрой земли, старых лип и ещё чего-то — горьковатого, травяного, похожего на полынь. Вэл шагнула следом, и в тот же миг почувствовала: здесь она в безопасности. Не просто потому, что так сказал Люм. А потому, что сам воздух, сама земля под ногами словно признали её и приняли. Даже тени здесь были на её стороне.
Ворон на плече Люма взмахнул крыльями и перелетел на ветку старой яблони, росшей прямо посреди двора. Уселся там и, глядя на Вэл сверху вниз, издал тихое, довольное «кр-р-р».
— Он рад, что ты здесь, — перевёл Люм. — Говорит, с тобой в доме станет веселее. И ещё... прости, но он просит передать, что сыр всё-таки лучше отдать ему. Басня басней, а ужин по расписанию.
Вэл рассмеялась. Впервые за этот бесконечный, страшный, перевернувший всё день — искренне, от души рассмеялась.
— Передай своему наглому фамильяру, что сыр он получит. Но только после того, как я заварю себе чай и согреюсь.
Люм улыбнулся и открыл перед ней дверь дома.
— Договорились. Проходи. И добро пожаловать в твою новую жизнь, Вэл. Вернее, в хорошо забытую старую.
Она шагнула через порог.
---
Глава 8. Голос фикуса
Дом внутри оказался совсем не таким, как ожидала Вэл.
Она готовилась увидеть логово друида: пучки сушёных трав под потолком, черепа каких-нибудь мелких животных на полках, алтарь с кристаллами в углу и, возможно, ручного ворона, сидящего на спинке антикварного кресла. Что-то среднее между лавкой волшебника и квартирой бабушки-травницы из глухой деревни.
Вместо этого она вошла в пространство, которое больше напоминало минималистичную студию скандинавского дизайнера.
Светлые стены — не белые, а тёплого сероватого оттенка, как мокрый камень. Широкие половицы из выбеленного дерева. Мебели мало, но вся она была на своих местах: низкий диван с серой обивкой, массивный деревянный стол, заваленный книгами и бумагами, стеллаж во всю стену, уставленный ровными рядами фолиантов. Никаких пыльных углов, никакого магического беспорядка. Только строгость, чистота и странное, почти музейное спокойствие. Но тени здесь были мягче, чем снаружи, словно дом сам отфильтровывал тьму, оставляя только уютный полумрак.
Единственное, что выдавало в хозяине не совсем обычного человека, — растения. Их было много, но расставлены они были не хаотично, а с каким-то архитектурным замыслом. Монстера в тяжёлом керамическом горшке у окна, струны плюща, аккуратно пущенные по натянутым лескам вдоль потолка, несколько орхидей на отдельной полке с подсветкой. И папоротник — огромный, раскидистый, занимающий целый угол гостиной. Он выглядел так, будто рос здесь последние сто лет.
— У тебя... очень стильно, — сказала Вэл, оглядываясь. — Я думала, будет больше... э-э...
— Магического мусора? — Люм хмыкнул, ставя пакет с продуктами на кухонный островок. — Это стереотип. Друиды не живут в пещерах, Вэл. Мы любим порядок. Он помогает сосредоточиться. К тому же настоящая магия не в антураже, а в сути. Мой дом — это моя крепость, а не тематический бар для туристов.
Он достал из пакета овощи, хлеб, яйца и принялся раскладывать их по местам. Движения его были точными, выверенными — чувствовалось, что он привык жить один и полностью контролировать своё пространство.
— Твоя комната на втором этаже, — сказал он, не оборачиваясь. — Первая дверь налево. Отнеси цветы, пусть осваиваются. Потом спускайся, дам тебе задание.
Вэл поднялась по скрипучей деревянной лестнице. Комната оказалась под стать дому: небольшая, светлая, с кроватью, застеленной простым серым бельём, и старым письменным столом у окна. На подоконнике уже стоял пустой глиняный горшок — словно Люм ждал, что она принесёт с собой зелень. Она поставила туда фиалку и фикус, поправила листья, провела пальцем по влажной земле.
— Ну вот, — прошептала она. — Мы в гостях. Ведите себя прилично.
Фикус, конечно, ничего не ответил.
Когда Вэл спустилась, Люм уже стоял у плиты. На сковороде шипели овощи, в кастрюльке булькало что-то тёмное, пахнущее травами и кореньями, с едва уловимой горьковатой ноткой, напоминавшей о старых лесах и сырой земле. Ворон Крак сидел на спинке стула и внимательно следил за процессом, изредка наклоняя голову.
— Отвар для тебя, — пояснил Люм, кивнув на кастрюльку. — Поможет расслабить сознание и приоткрыть внутренний слух. Но сначала — еда. И небольшое упражнение.
Он помешал овощи, убавил огонь и повернулся к Вэл.
— Возьми свой фикус. Поставь на стол перед собой. Сядь удобно. И попробуй с ним поговорить.
Вэл моргнула.
— В смысле — поговорить? Словами?
— Не обязательно. Просто попробуй его услышать. Почувствовать, что он хочет тебе сказать. Как у тебя обычно бывает в магазине, когда ты понимаешь, что растению нужно больше света или воды. Только теперь — осознанно. Задай ему вопрос. Любой.
Вэл послушно взяла горшок с фикусом и поставила на обеденный стол. Села напротив. Уставилась на зелёные листья, блестящие в свете лампы.
— Привет, — сказала она тихо. — Как тебе тут?
Ничего.
Она прикрыла глаза, попыталась сосредоточиться. Представила, как от её пальцев к корням идёт тепло, как оно поднимается по стеблю, расходится по листьям. Вспомнила, как делала это раньше, не задумываясь, просто интуитивно. Но сейчас, когда нужно было сделать это специально, ничего не выходило. Мысли разбегались, в ушах шумело, а фикус оставался просто фикусом — красивым растением в горшке.
