— Они боятся, — прошептала Вэл, прислушиваясь к растениям. — Крысы грызут их корни в подполе.
— Так попроси их защищаться, — сказал Люм, направляясь к входной двери. — Они послушают. Ты — их голос.
Он вышел на крыльцо, и Вэл услышала, как снаружи вспыхнул огонь — яркий, ревущий, разгоняющий ночную тьму. Крак с карканьем вылетел следом.
Вэл осталась одна в гостиной, окружённая шорохом и писком. Она закрыла глаза и потянулась к растениям — не к одному, а ко всем сразу. К папоротнику, к плющу, к монстере, к фикусу, который она принесла с собой и который теперь стоял на подоконнике. К травам в горшках на кухне, к старому дубу, чьи корни уходили глубоко под дом и служили основой защиты Люма.
«Помогите», — попросила она без слов. «Они разрушают наш дом. Остановите их».
И растения ответили.
Первым шевельнулся плющ. Его тонкие, но прочные стебли, оплетавшие стены, начали двигаться, сползать к полу, проникать в щели между половицами. За ним последовал папоротник — его длинные листья изогнулись и хлестнули по плинтусу, загоняя высунувшуюся крысу обратно. Фикус выбросил воздушные корни, которые поползли по полу, как змеи, и начали закупоривать дыры, прогрызенные грызунами. Монстера развернула свои огромные листья, создавая живую баррикаду у подножия лестницы. Тени, казалось, помогали растениям, направляя их движения.
Вэл стояла в центре комнаты, раскинув руки, и чувствовала, как сила течёт через неё — от корней дуба, через землю, через пол, в стебли и листья. Она не приказывала, она просила, и растения откликались, потому что она была своей. Их голосом. Их защитницей.
Снаружи доносился рёв пламени и хлопанье крыльев. Люм жег крыс, не давая им приблизиться к дому, а Крак пикировал сверху, добивая тех, что пытались прорваться. Один раз пламя взревело особенно яростно, и Вэл услышала, как Люм что-то крикнул — не то команду, не то ругательство.
Это длилось, казалось, вечность. А потом всё стихло.
Вэл открыла глаза. В комнате было тихо. Растения замерли в своих новых, причудливых позах — плющ, проникший в щели пола, папоротник, распластавшийся по плинтусам, фикус, чьи корни закупорили дыры, как пробки. Ни одной крысы не было видно. Только кое-где на полу темнели капли крови и клочки шерсти.
Дверь открылась, и вошёл Люм. Он был мокрый от ночной росы, в волосах запутались искры угасающего огня. Лицо было бледным, а в глазах застыла тревога. Крак сидел у него на плече, чистил перья и выглядел донельзя довольным.
— Ты справилась, — сказал Люм, оглядывая комнату. В его голосе звучало уважение. — Я знал, что ты сможешь.
Вэл опустила руки. Её трясло — от напряжения, от выплеснутой силы, от осознания того, что она только что сделала. Вспомнила, как Лёша смеялся над её «зелёными пальцами». «Вот бы ты сейчас посмотрел, Лёш. Я разговариваю с растениями. По-настоящему». Грусть сжала сердце.
— Они слушались меня, — прошептала она. — По-настоящему.
— Это твой дар, — Люм подошёл и положил руку ей на плечо. — И он растёт с каждым днём. Мора проверяет нас. Ищет слабые места. Сегодня мы показали, что слабых мест нет.
Он помолчал, глядя на растения, которые всё ещё сторожили дом. Тени постепенно успокаивались.
— Но она не остановится. Следующая атака будет серьёзнее. Нам нужен Берсерк. Я пошлю Крака с вестью в Карелию завтра утром.
Вэл кивнула. Она чувствовала, как усталость наваливается свинцовой тяжестью, но вместе с ней пришло и новое чувство. Уверенность. Она больше не была беспомощной. Она могла защитить себя и тех, кто ей дорог.
— Иди спать, — сказал Люм. — Я подежурю до рассвета. Завтра будет новый день и новые уроки.
Вэл поднялась в свою комнату, легла в постель и закрыла глаза. Где-то далеко, на Петроградской стороне, старая ведьма с белыми глазами сидела в кресле и гладила чёрного кота. Она не улыбалась больше. Её план провалился. Но у неё были и другие планы.
А в доме у Смоленского кладбища двое людей и один ворон готовились к новой битве. И где-то в карельских лесах спал в своей берлоге огромный бурый медведь, который скоро должен был проснуться.
---
Интерлюдия. Глаза в ночи
В старом дворе-колодце на Петроградской стороне, в квартире, пропахшей пылью, сушёными травами и кошачьей шерстью, старая женщина сидела в продавленном кресле и смотрела в тёмный экран выключенного телевизора. Чёрный кот мурлыкал у неё на коленях, но она не гладила его — её руки, узловатые, с набухшими венами, неподвижно лежали на подлокотниках. На груди, под платьем, висел медальон с портретом Эриды.
Глаза её — белёсые, как у варёной рыбы, — медленно наливались тьмой. Она видела не комнату. Она видела дом у Смоленского кладбища, видела, как её крысы отступают, объятые пламенем друида и оплетённые живыми растениями. Видела девчонку — ту самую, что посмела взять фолиант, — стоящую в центре зелёного буйства с закрытыми глазами и раскинутыми руками. И видела, как в её ауре проступают древние знаки — знаки Хранительницы. Той, что заточила Эриду.
— Сильна, — прошелестела Мора, и голос её был как шорох сухих листьев. — Глупа, но сильна. И в ней просыпается Хранительница. Это плохо. Очень плохо.
Кот поднял голову и посмотрел на хозяйку жёлтыми глазами.
— Друид её учит, — продолжала ведьма, обращаясь то ли к коту, то ли к самой себе. — Огненный друид. Редкая помесь. Он знает старые законы, знает, как защищать. Просто так не взять.
Она замолчала, и комната погрузилась в тишину, нарушаемую только тиканьем старых ходиков на стене. Потом ведьма пошевелилась, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на неохотное признание. Тени в углах сгустились, словно придвинулись ближе, чтобы слушать.
— Придётся звать сестёр.
Кот недовольно мяукнул.
— Знаю, — отозвалась Мора. — Далеко они. Но одна из них, та, что владеет силой движения без прикосновений, ближе всех. Она ответила. Сказала, что прибудет через три недели, с первым новолунием. Только по ночам сможет передвигаться — её сила крепнет во тьме.
Она поднялась — медленно, с трудом, как и положено очень старому телу, — и проковыляла в дальнюю комнату, где стоял массивный дубовый стол, покрытый многолетними наслоениями воска и копоти. На столе лежала старая карта мира, испещрённая пометками на неизвестном языке, и семь чёрных свечей, расставленных по углам семиконечной звезды.
Мора опустилась в кресло перед столом, взяла тонкую костяную палочку и коснулась одной из свечей. Та вспыхнула тусклым, чадящим пламенем. Тени заплясали на стенах, искажаясь в гротескные фигуры.
— Сестра, — прошептала она, и голос её разнёсся по комнате, многократно отражённый от невидимых стен. — Мора-Корневщица ждёт. Приходи с первым новолунием. Принеси свою силу. Фолиант должен быть нашим. Эрида должна быть освобождена.
Пламя свечи дрогнуло, заколебалось, и в его отблесках на мгновение проступил смутный лик — лицо женщины с острыми скулами и глазами, в которых не было зрачков, только сплошная серость. Она смотрела на Мору, и вокруг неё в воздухе плавали мелкие предметы — осколки стекла, перья, засушенные цветы. Они вращались медленно, подчиняясь неслышимой воле.
— Слышу тебя, сестра, — прозвучал голос, лишённый интонаций, как ветер в пустом коридоре. — Три недели. Первое новолуние. Я приду. Эрида будет свободна.
Видение растаяло. Свеча погасла сама собой, оставив после себя тонкую струйку дыма, похожую на вопросительный знак.
Мора откинулась на спинку кресла и улыбнулась — тонко, неприятно, обнажив жёлтые зубы. Тени вокруг неё, казалось, тоже улыбались.
— Ничего, — прошептала она, поглаживая медальон под платьем. — Время играет за нас. Девчонка может быть сильна, но она ещё неопытна. Друид — упрям, но один в поле не воин. А когда нас станет двое...
Она погладила кота, и тот замурлыкал громче, словно одобряя её слова. За окном занимался серый питерский рассвет, но в комнате старой ведьмы царила вечная, непроглядная тьма. И где-то глубоко под землёй, в темнице из корней и древней магии, спала Эрида — и видела сны о свободе.
---
Глава 14. След Лёши
Утро после крысиной атаки выдалось серым и тихим. Вэл проснулась с тяжёлым сердцем — сон не принёс облегчения. Она спустилась вниз и увидела, что Люм уже одет не по-домашнему: тёмно-серый свитер, аккуратные джинсы. На столе стояли две кружки с кофе и тарелка с бутербродами.
— Я нашёл, где похоронили Лёшу, — сказал он без предисловий. — Южное кладбище, дальний участок, безымянная могила. Поедем.
Вэл замерла с бутербродом в руке. Лёша. Её простой, нелепый, вечно пропадающий друг, который просто принёс ей книгу и исчез навсегда. Она должна была попрощаться.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Я поеду.
— Я с тобой. Не спорь.
Она и не собиралась.
---
Южное кладбище встретило их тишиной и сырым ветром с залива. Огромное, раскинувшееся на многие гектары, оно казалось городом мёртвых со своими улицами, переулками и тупиками. Тени здесь были особенно густыми и печальными. Люм уверенно вёл её мимо рядов стандартных надгробий, мимо старых крестов и покосившихся памятников, пока не остановился у небольшого холмика, едва прикрытого дёрном. Ни таблички, ни цветов — только вбитый в землю колышек с номером участка.
Вэл опустилась на колени прямо в сырую траву. Комок в горле мешал дышать.
— Привет, Лёш, — прошептала она. — Прости, что так долго.
Она не знала, что говорить. Что он погиб из-за неё? Что книга, которую он принёс, перевернула её жизнь и оказалась ключом к темнице древнего зла? Что она стала ведьмой и теперь сражается с теми, кто хочет это зло освободить? Всё это звучало бы как бред. Да и Лёша, с его вечным «да ладно, прорвёмся», вряд ли стал бы слушать долгие извинения.
Вместо слов Вэл достала из сумки небольшой горшочек — она взяла его из дома Люма, с кухонного подоконника. В нём рос крошечный отросток плюща, который она срезала вчера вечером и заговорила на рост и защиту. Она выкопала ямку в изголовье могилы и аккуратно пересадила растение в землю.
— Пусть он растёт здесь, — сказала она, обращаясь не то к Лёше, не то к себе. — Пусть охраняет твой покой. Ты всегда любил, когда я возилась с цветами. Помнишь, как ты притащил мне ту лейку? Сказал: «Смотри, какая старая, наверное, ещё царицу поливала». А она оказалась просто ржавой. Но я всё равно её храню.
Слёзы потекли по щекам. Она не вытирала их.
— Прости, что втянула тебя во всё это. Прости, что не смогла защитить. Я... я отомщу за тебя, Лёш. Обещаю. Старая ведьма заплатит.
Она положила ладонь на холмик и закрыла глаза. И вдруг почувствовала — слабое, едва уловимое тепло. Не магическое, нет. Что-то иное. Словно сама земля приняла её боль и ответила покоем. Вэл открыла глаза и увидела, что плющ, который она только что посадила, чуть расправил листочки и потянулся к свету. Тени вокруг могилы, казалось, стали мягче.
Люм, стоявший поодаль, подошёл и помог ей подняться.
— Хорошее место, — сказал он негромко. — Здесь он будет в безопасности. А плющ... он чувствует твою заботу. Будет расти.
Она кивнула, не в силах говорить. Они постояли ещё немного и медленно пошли к выходу.
---
В машине, уже на обратном пути, Вэл почувствовала, как на неё накатывает странное оцепенение. Сначала она списала это на усталость и переживания. Но потом знакомое чувство — провал, потеря ориентации, шум в ушах — захлестнуло её с головой. Она попыталась что-то сказать, но язык не слушался.
— Вэл? — голос Люма донёсся словно сквозь вату. — Вэл!
И тьма сомкнулась.
---
Она стояла в лесу. Но не в подступающем к городу перелеске, а в настоящем, древнем, бескрайнем лесу, где деревья были так высоки, что не видно было неба, а под ногами пружинил мох толщиной в ладонь. Пахло хвоей, грибами и дымом далёкого костра. Тени здесь были живыми, они двигались между стволами, но не пугали — были частью этого мира.
Она была не одна. Рядом стоял мужчина — высокий, с длинными светлыми волосами, заплетёнными в косу, в грубой одежде из кожи и льна. Он смотрел на неё с тревогой и уважением. Вэл не узнавала его лица, но что-то в чертах казалось смутно, до дрожи знакомым. Светлые, почти прозрачные глаза. Упрямый изгиб губ. Шрам над левой бровью.
— Ты снова идёшь к ним? — спросил он. Голос был молодым, но в нём чувствовалась внутренняя сила.
— Должна, — ответила она, и голос её был не голосом Вэл, а глубже, старше, с нотками древней мудрости. — Семь Ведьм снова пытаются открыть темницу. Я должна помешать им. Эрида не должна проснуться.
— Одна? Против Семи?
— Не одна, — она улыбнулась и коснулась рукой ствола ближайшего дуба. Дерево отозвалось гудением, и Вэл почувствовала, как от корней к кроне пробегает волна силы. — Лес со мной. Всегда.
Мужчина покачал головой, но в глазах его горело восхищение.
— Ты сильнее всех нас, Хранительница. Сильнее любого друида, любого мага. Почему ты не возглавишь нас? Почему не поведёшь?
— Потому что сила — это не власть, — ответила она. — Сила — это ответственность. И я не хочу вести. Я хочу защищать. А теперь иди. Твоё место — у священного огня. Береги его, пока меня не будет.
Мужчина склонил голову и исчез между деревьями. Но прежде чем скрыться, он обернулся, и Вэл увидела его лицо так ясно, словно он стоял прямо перед ней. Светлые глаза, смотрящие с тревогой и благоговением. Твёрдая линия подбородка. Шрам над бровью.
Это был Люм. Молодой, другой, но — он.
---
Вэл очнулась на пассажирском сиденье. Машина стояла на обочине, двигатель работал на холостых. Люм сидел рядом, держа её за руку, и смотрел с тревогой. Но в его глазах было что-то ещё — узнавание. Словно он видел то же, что и она.
— Что ты видела? — спросил он, и голос его прозвучал глухо.
Она рассказала. Сбивчиво, путаясь в деталях, но стараясь передать всё: древний лес, разговор, мужчину, который смотрел на неё как на кого-то великого. И как она узнала его в последний миг.
Когда она закончила, в машине повисла долгая пауза. Люм смотрел в лобовое стекло, на серую ленту дороги, и молчал. Его лицо было непроницаемым, но руки, сжимавшие руль, побелели.
— Ты тоже это видел, — сказала Вэл. Не спросила — поняла.
Он медленно кивнул.
— Я не знал, — произнёс он наконец. — До этого момента. Но когда ты начала проваливаться в видение... меня тоже затянуло. Я видел то же, что и ты. И я узнал себя. Там, в прошлом.
Он повернулся к ней, и Вэл впервые увидела в его глазах страх. Не перед Морой, не перед битвой — перед ней.
— Ты была Хранительницей. Одной из тех, кто заточил Эриду. А я... я был твоим учеником. Или соратником. Тем, кто оставался у священного огня, пока ты уходила на битву. Наша связь не случайна. Она тянется сквозь века.
Он замолчал, и Вэл почувствовала, что он что-то недоговаривает.
— Что ещё? — спросила она. — Ты что-то понял. Что?
Люм посмотрел на неё долгим, странным взглядом. В его глазах она увидела смесь благоговения, тревоги и чего-то ещё — похожего на смирение.
— Ты сильнее меня, Вэл. Намного сильнее. В той жизни, в тех, что были после, в этой — ты всегда была сильнее. Просто не помнила. А теперь... теперь твоя сила просыпается. И когда она проснётся полностью, ты станешь той, кто решит судьбу Эриды. Сможешь либо освободить её, либо навсегда запечатать темницу.
