Ненависть пришла сама — к себе, к ногам, к бессилию, к этому двору, к этому дню. Чёрная, без дна, без берегов. И не думая головой, я подхватил шайбу мыском клюшки и отправил её.
«Сдохни, сволочь», — неслось вслед чёрному куску резины.
С тихим хрустом шайба вошла слева между шеей и черепом. Голова дёрнулась под неестественным углом. Тело конвульсивно дёрнулось и завалилось.
Я стоял и смотрел.
Руки ещё держали клюшку. В ушах стоял тот хруст — тихий, почти деликатный для того, что он означал. Пятнадцать метров. Движущийся объект. Я никогда в жизни так не бил — ни на тренировке, ни в игре, ни в ярости.
«Охренеть», — сказало что-то внутри. — «Скажи кому — не поверят».
Я и сам не верил. Но времени на это не было.
Третий не отреагировал никак. Ни на упавшего напарника, ни на второго, который всё ещё стоял с обугленной рубашкой. Та же рваная походка, то же направление — к Насте, которая споткнулась и уселась пятой точкой на ступеньку веранды, и теперь смотрела на приближающегося мужчину с видом человека, который понимает всё и не может сделать ничего.
Я двинулся.
Путь через двор выглядел, наверное, как Паниковский за автомобилем — прыжки, ужимки, клюшка в роли третьей ноги. Не бег спасателя. Но двигался.
Настя что-то бормотала — я услышал уже рядом. На губах — кровавая слюна. Мужчина вцепился в её руки и пытался поднять.
Я попытался его оттолкнуть. Уткнулся в стальной канат — не мышцы, что-то плотнее, упругое, как железная бочка под давлением. Клюшкой в бок — тот же результат. Нападавший не повернул головы. Не почувствовал. Или почувствовал — и это ничего не изменило, что было хуже.
Настины руки обвисли.
Лицо стало пустым.
Что-то во мне щёлкнуло — не мысль, не решение. Просто — щёлкнуло.
С диким рёвом, которого я сам не ожидал от себя, я перехватил клюшку двумя руками и размахнулся по широкой дуге — сзади-сбоку, ребром, со всего размаху, чуть пониже груди. Не чтобы убить. Оттолкнуть. Хотя бы оттащить. Хотя бы на секунду.
Чёрная злость вела руки.
В какой-то момент — я не смог бы сказать в какой именно, это произошло между двумя ударами сердца — мне показалось, что перо клюшки изменилось. Удлинилось. Истончилось. Стало чем-то другим.
Косой.
Я успел подумать: бред. Галлюцинация. Адреналин.
А потом клюшка прошла насквозь.
Не через сопротивление — через воздух. Именно так: как будто там не было ничего, кроме воздуха. Инерция развернула меня на левой ноге — я не удержался, упал, выставив руку.
Из-под руки наблюдал, как на дорожку сползает верхняя часть туловища. Медленно, почти аккуратно. Нижняя упала через пару секунд.
Руки мужчины ещё тянулись к Насте. Рефлекс. Или то, что от него осталось.
Лицо не выражало ничего. Ни боли, ни страха, ни удивления. Преддверие смерти — и пустота. Как будто там, внутри, уже давно никого не было, и тело просто ещё не получило сообщение.
Через несколько долгих ударов сердца всё было кончено.
Ветер вернулся.
Тихо, почти виновато — как возвращается звук после выстрела. Качнул листву на абрикосе. Прошёлся по скошенной траве в мешке. Принёс запах соли и прогретой черепицы — тот самый, майский, ейский, совершенно не интересующийся тем, что здесь только что произошло.
Со смертью незваного гостя наваждение, державшее мою племянницу, отпустило её. Девушка открыла глаза.
Где-то за забором звякнул велосипедный звонок. Майский полдень продолжался — как ни в чём не бывало, с запахом скошенной травы из мешка, на котором я сидел полчаса назад, с гудением шмеля над клумбой у веранды, с далёким голосом соседки, зовущей кого-то обедать. Солнце стояло в зените и грело затылок честно, по-южному, без скидок.
А у моих ног кристаллизовалась лужа того, что не было кровью.
— Всё кончилось? — неуверенно спросила Настя.
Я попытался встать. Мышцы ответили холодцом — не болью, хуже: равнодушием, полным отсутствием намерения слушаться. Волна слабости прошла от кистей до плеч и обратно лёгким противным тремором. Я отбросил попытку.
На тыльной стороне правой руки вздулась вена — синяя, отчётливая, как будто тело решило напомнить: живой, между прочим. Сердце билось. Немного быстрее, чем следовало, но билось.
Клюшку я всё ещё держал. Не заметил, что держу.
— Что «всё»? — спросил я.
Её взгляд скользнул вниз — на бурую лужу, на обрубки — и девушку вырвало с жёлчью. Резко, без предупреждения. Я успел подняться на четвереньки и придержать ей голову — ноги не слушались, но руки уже вспомнили, что умеют.
Шмель над клумбой не остановился. Соседка снова позвала — громче.
Настя выпрямилась. Вытерла рот футболкой. На губе осталась тонкая тёмная корка — она не заметила. Я заметил, но промолчал.
— Прости, — сказала она. Смотрела в землю. — Это ты его так?
— Угу.
— Чем?
Тон был прокурорский. Я удивился бы — если бы не был занят попыткой понять, почему у меня не дрожат колени. По всем правилам должны были. По всем правилам я должен был сейчас сидеть и трястись. Но тело вело себя странно — как после хорошей тренировки. Гудит, но держит.
— Клюшкой. Лезвием.
— А второго?
— Шайбой.
Она подняла глаза. Округлила — нефигурально.
— С пятнадцати метров. По движущемуся объекту. — Пригляделась к телу у забора. Помолчала. — Ты ему черепушку оторвал от шеи.
Констатация. Как сверяла с внутренним списком и нашла совпадение.
— Угу.
— Как?
Я не знал. Это было хуже всего — не знать, и чувствовать, что ответ где-то внутри, но не там, где слова.
— Настя. — Дождался, пока посмотрит. — Почему бы тебе самой не сказать, кто они такие, почему вломились таким образом, куда делся твой шокер и почему кровь этого урода кристаллизуется вместо того, чтобы сворачиваться?
Она молчала. Раз. Два.
— Какой цвет? — спросила наконец.
— Не придуряйся. Я за свою жизнь десяток кабанов заколол и разделал. Знаю, как выглядит кровь млекопитающих.
Я услышал, что повышаю голос — только когда она поморщилась.
Пауза.
Где-то далеко, за несколькими кварталами, взвизгнули тормоза. Велосипедный звонок прозвенел ещё раз — удаляясь. Соседка замолчала. Обычный майский полдень продолжал идти своим ходом, совершенно не интересуясь тем, что здесь только что произошло.
— Ок, — сказала Настя.
Она так и сидела на земле — и, кажется, вставать не собиралась. Поправила волосы. Кашлянула. Собралась — я видел, как это происходит: вот она только что была девчонкой, которую вырвало от страха, а вот уже человек, у которого есть что сказать.
— Я — маг. Ты, судя по тому, каким образом завалил эту пару — тоже.
Я открыл рот.
— Молчи. Дай договорить.
Я закрыл.
— Моя инициация — чуть больше года назад. Контора заметила, взяла на карандаш. Так со всеми. — Лёгкая запинка. — Тебя тогда звали по моей просьбе. Но ты слишком упивался обидками, и я получила свою минуту позора, когда Антон Афанасьевич...
Я вздрогнул. Не смог не вздрогнуть.
— Именно. — В кивке не было злорадства. Только усталость. — Он объяснил, почему моя попытка была обречена. Описал тебя настолько точно, что мне было не по себе.
— А он не описал, что именно с его подачи проводили ту операцию?
— Описал. Но я сейчас не об этом.
Она потёрла висок. На виске — тонкая полоска пота, волосы чуть прилипли. Майское солнце работало честно, невзирая на обстоятельства.
— Контора собирает людей не только чтобы изучать. Ещё для защиты. У американцев с магами на службе хуже, чем у нас. Почему — отдельный разговор. Но механизм подавления и похищения у них хорошо отработан.
— М-м.
— Вот эти, — она кивнула в сторону тел, не глядя, — результат обработки. Магия плюс биохимия. Психика ломается как при вудуистском зомбировании — управляют ими именно они. Вудуисты умеют считывать слепок ауры. Не фио, не паспорт — именно ауру. Того, кто пройдёт инициацию.
— Из другого полушария?
— Нет. Катаются по стране, ловят эманации. Наши иногда перехватывают. Чаще нет.
— Но вудуисты же...
— Не будь расистом, — она отмахнулась. — Там сейчас кого только нет.
Она наконец посмотрела на тела. Прямо. Без брезгливости — с усилием, как смотрят на то, что обязан видеть.
— Мы называем их нулями. Для борьбы с магами. К магии малочувствительны — кожа, кости, биохимия изменены. Плюс подавляют на близком расстоянии.
Я слушал и смотрел на свои руки. Кожа, кости, биохимия. А помнил одно — как не было ничего. Совсем. Как будто махнул в воздух, а не в человека. Ни рёбер, ни мышц, ни того упругого сопротивления, которое бывает, когда бьёшь во что-то живое.
Живое.
Я посмотрел на обрубки.
— Они вообще были живыми? — спросил я. Не её. Себя.
Настя помолчала.
— Наполовину, — сказала она. — Примерно.
Наполовину. Я убил что-то живое наполовину. Это должно было звучать легче. Не звучало.
— Но ты же не новичок, — сказал я, возвращаясь. — И ты смогла убить одного.
— Не знаю, как хватило сил. — Тяжёлый выдох. — Наверное, слишком была взведена. Возможности мага — от эмоциональной накачки. Нашей перепалки хватило на один удар. — Она помолчала. — А потом эти двое из меня практически душу вынули.
Душу вынули.
Я посмотрел на неё — на серое лицо, на кровь на губе, которую так и не вытерла. Метафора. Наверное, метафора.
— Не сходится, — сказал я. — Почему я смог? Ладно шайба — издалека, на эмоциях. Но второй. Мне показалось — лезвие косы. И она прошла насквозь. Настоящей косой я бы по рёбрам треснул и получил рукояткой в лоб. — Кивнул на тело у забора. — Ему даже кожу не порвало шайбой. А там зубы, челюсть. Голову оторвало.
— Не знаю. — Серые глаза загорелись тем огнём, который я уже начинал узнавать. — Погоди. Ещё странное. Если ты инициат — они должны были идти к тебе. Твоя аура для них как маяк для мотылька. Во всех задокументированных случаях нули игнорировали магов, пока кукловод не давал команду. А они шли ко мне.
Она замолчала на полуслове.
— Нам так объясняли, — добавила тихо. — Я сама ещё в бою не была.
— То есть, — я начал складывать, — твоя аура перебивает мою. Или моя слишком слабая. И именно поэтому продолжает работать даже в пространстве подавления.
— Выглядит стройно. Но что-то теряем.
— Кукловод, — сказал я. — Их обычно сколько?
— Восемь-десять нулей. С разных сторон. Маг появляется когда всё кончено или нужно поддержать. — Она медленно подняла взгляд. — Их было трое.
— Да.
Тишина.
Не пауза в разговоре — другая тишина. Та, в которой понимание приходит раньше слов и просто стоит, дожидаясь, пока его произнесут.
Шмель над клумбой наконец улетел. Стало совсем тихо.
Настя смотрела на меня. Я смотрел на неё. Где-то между третьей и четвёртой секундой мы оба уже знали — без логики, без цепочки. Как чувствуешь, что за спиной кто-то стоит, ещё не услышав шагов.
— Твою мать, — сказал я тихо.
— Толик, — выдохнула она — и уже была на ногах.
— Телефон, где телефон?!
— Там, где оставила, — я опёрся на клюшку и начал подниматься. Ноги после всего этого гудели по-особенному — не та привычная тупая боль, которую я научился не замечать, а что-то новое, как будто кости знали, что только что произошло, и ещё не решили, как к этому относиться. — Звони кому надо. Я обуюсь, выкачу машину, возьму оружие.
— Ты всё-таки продлил разрешение? — Настя обернулась. Неодобрительно, но коротко — времени на полноценное осуждение не было. — Ты же обещал.
— Потом. Сейчас пригодится.
— Лучше бы не надо, — она как-то пожухла. — Оно такое...
Я не стал вникать и двинул в дом.
Ботинки стояли у порога — специальные, с подогнанной по толщине подошвой, зимой и летом, без вариантов. Одно из условий, на которых мне оставили возможность вождения. Никаких сандалий. Никаких босоножек. Только эти вот колодки, тяжёлые, правильные, ненавистные.
Я сел на табурет у входа и взял правый ботинок.
Девять сантиметров. Столько не хватает правой ноге, чтобы быть как все. Подошва компенсирует — технически. Но каждый раз, когда надеваешь, тело напоминает: вот оно. Вот что осталось. Вот твоя цена за чужую игру, в которую тебя не спрашивали, хочешь ли ты играть.
Я зашнуровал. Встал. Прошёлся до комнаты — ровно, почти без хромоты, как умею, когда никто не смотрит и не нужно ничего доказывать.
Двустволка висела в шкафу, за зимними куртками. Я снарядил пулевой и картечный, рассовал запасные по карманам — по паре в каждый, и ещё пару в бардачок, это уже потом. Как говорили оперативники, с которыми пересекался по старой жизни: никогда не знаешь, в каких условиях придётся перезаряжаться. Тогда это звучало как байка. Сейчас — как инструкция.
Ну и дела.
Клюшка стояла у веранды. Я взял её последней — и только тогда заметил: ни капли крови. Ни на пере, ни на рукоятке. Как будто ничего не было. Как будто я только что вышел с тренировки, а не разрубил человека надвое во дворе собственного дома.
Настя подошла, уже с телефоном в руке. Посмотрела на клюшку — вопросительно, почти с удивлением.
— Возьми, — сказала она, подумав. — Наверное, правильно. С ней тебе будет проще повторить, если придётся. Это как акцентуализатор.
— Что-что?
— Инструмент концентрации. Забей. Потом объясню — если выживем.
— Многообещающе.
Она уже тянула у меня брелок из руки — по-хозяйски, не спрашивая.
— Я за руль. Ты с ружьём на коленях. И учти — из огнестрела магу ты почти ничего не сделаешь.
— Это почему? Джедай?
— Хуже. — Она дождалась, пока откроются ворота, выехала, не останавливаясь. — Щит. Почти все маги умеют. Сил почти не тратит — только на постановку и откат при пробитии. Держит высокоэнергетические снаряды, разряды, в том числе магические.
За окном плыл Ейск — майский, сонный, совершенно не подозревающий. Палисадники с цветущими абрикосами. Старушка греется на скамейке у забора частного дома. Мужик с удочками и сеткой с чем-то блескучим, явно с утренней рыбалки — идёт, насвистывает. Обычный праздничный день, каких здесь каждое лето по три десятка.
Я смотрел в окно и думал: вот они. Вот эти люди. Они не знают. Им не нужно знать. И хорошо бы, чтобы так и оставалось.
— И что, совсем никак? — спросил я, не отрывая взгляда от улицы.
— Средний маг держит до килоджоуля разово. Крупный калибр берёт, или одновременный обстрел с синхронностью. Но это сложно в полевых условиях.
— Ты тоже можешь?
— Угу. Но против нулей не работает. И топором — тоже не поможет щит. Рукой держать надо.
— Шмагия. А дышать в щите можно?
— Пропускает то, что не вредит, чего не боишься. — Она притормозила, пропуская кошку. — Но я по этой теме мало знаю. Тут другое — актуальное. Дозвонилась в контору, тревогу подняла. Полицию подключат, но от них толку мало, только жертвы.
— У нас же учебка есть, аэродром. Армейских нельзя?
— Сказала. Но пока доберутся... — Она виновато посмотрела на меня — как будто лично была виновата в том, что мать и брат жили на другом конце города.
Настя ушла в жёлтый, который уже был красным. Я промолчал. Про себя молился, чтобы на этом участке не было ДПС — на майские они пасутся в засаде стабильно. Но сегодня, видимо, нашли место хлебнее. Проскочили.
Двор между пятиэтажками встретил тишиной.
Я поразился ей сразу — неправильная тишина для праздничного дня. Пустые лавочки. Ни одного ребёнка. Ни музыки из окон. Потом выдохнул — майские, народ разъехался, всё нормально. Наверное.
— Брату звонила?
— Не берёт. Или спит, или беззвук. — Настя выскочила из машины — и на секунду окуталась радужной плёнкой. Щит. Значит уже готовится.
«Сдохни, сволочь», — неслось вслед чёрному куску резины.
С тихим хрустом шайба вошла слева между шеей и черепом. Голова дёрнулась под неестественным углом. Тело конвульсивно дёрнулось и завалилось.
Я стоял и смотрел.
Руки ещё держали клюшку. В ушах стоял тот хруст — тихий, почти деликатный для того, что он означал. Пятнадцать метров. Движущийся объект. Я никогда в жизни так не бил — ни на тренировке, ни в игре, ни в ярости.
«Охренеть», — сказало что-то внутри. — «Скажи кому — не поверят».
Я и сам не верил. Но времени на это не было.
Третий не отреагировал никак. Ни на упавшего напарника, ни на второго, который всё ещё стоял с обугленной рубашкой. Та же рваная походка, то же направление — к Насте, которая споткнулась и уселась пятой точкой на ступеньку веранды, и теперь смотрела на приближающегося мужчину с видом человека, который понимает всё и не может сделать ничего.
Я двинулся.
Путь через двор выглядел, наверное, как Паниковский за автомобилем — прыжки, ужимки, клюшка в роли третьей ноги. Не бег спасателя. Но двигался.
Настя что-то бормотала — я услышал уже рядом. На губах — кровавая слюна. Мужчина вцепился в её руки и пытался поднять.
Я попытался его оттолкнуть. Уткнулся в стальной канат — не мышцы, что-то плотнее, упругое, как железная бочка под давлением. Клюшкой в бок — тот же результат. Нападавший не повернул головы. Не почувствовал. Или почувствовал — и это ничего не изменило, что было хуже.
Настины руки обвисли.
Лицо стало пустым.
Что-то во мне щёлкнуло — не мысль, не решение. Просто — щёлкнуло.
С диким рёвом, которого я сам не ожидал от себя, я перехватил клюшку двумя руками и размахнулся по широкой дуге — сзади-сбоку, ребром, со всего размаху, чуть пониже груди. Не чтобы убить. Оттолкнуть. Хотя бы оттащить. Хотя бы на секунду.
Чёрная злость вела руки.
В какой-то момент — я не смог бы сказать в какой именно, это произошло между двумя ударами сердца — мне показалось, что перо клюшки изменилось. Удлинилось. Истончилось. Стало чем-то другим.
Косой.
Я успел подумать: бред. Галлюцинация. Адреналин.
А потом клюшка прошла насквозь.
Не через сопротивление — через воздух. Именно так: как будто там не было ничего, кроме воздуха. Инерция развернула меня на левой ноге — я не удержался, упал, выставив руку.
Из-под руки наблюдал, как на дорожку сползает верхняя часть туловища. Медленно, почти аккуратно. Нижняя упала через пару секунд.
Руки мужчины ещё тянулись к Насте. Рефлекс. Или то, что от него осталось.
Лицо не выражало ничего. Ни боли, ни страха, ни удивления. Преддверие смерти — и пустота. Как будто там, внутри, уже давно никого не было, и тело просто ещё не получило сообщение.
Через несколько долгих ударов сердца всё было кончено.
Ветер вернулся.
Тихо, почти виновато — как возвращается звук после выстрела. Качнул листву на абрикосе. Прошёлся по скошенной траве в мешке. Принёс запах соли и прогретой черепицы — тот самый, майский, ейский, совершенно не интересующийся тем, что здесь только что произошло.
Со смертью незваного гостя наваждение, державшее мою племянницу, отпустило её. Девушка открыла глаза.
Где-то за забором звякнул велосипедный звонок. Майский полдень продолжался — как ни в чём не бывало, с запахом скошенной травы из мешка, на котором я сидел полчаса назад, с гудением шмеля над клумбой у веранды, с далёким голосом соседки, зовущей кого-то обедать. Солнце стояло в зените и грело затылок честно, по-южному, без скидок.
А у моих ног кристаллизовалась лужа того, что не было кровью.
— Всё кончилось? — неуверенно спросила Настя.
Я попытался встать. Мышцы ответили холодцом — не болью, хуже: равнодушием, полным отсутствием намерения слушаться. Волна слабости прошла от кистей до плеч и обратно лёгким противным тремором. Я отбросил попытку.
На тыльной стороне правой руки вздулась вена — синяя, отчётливая, как будто тело решило напомнить: живой, между прочим. Сердце билось. Немного быстрее, чем следовало, но билось.
Клюшку я всё ещё держал. Не заметил, что держу.
— Что «всё»? — спросил я.
Её взгляд скользнул вниз — на бурую лужу, на обрубки — и девушку вырвало с жёлчью. Резко, без предупреждения. Я успел подняться на четвереньки и придержать ей голову — ноги не слушались, но руки уже вспомнили, что умеют.
Шмель над клумбой не остановился. Соседка снова позвала — громче.
Настя выпрямилась. Вытерла рот футболкой. На губе осталась тонкая тёмная корка — она не заметила. Я заметил, но промолчал.
— Прости, — сказала она. Смотрела в землю. — Это ты его так?
— Угу.
— Чем?
Тон был прокурорский. Я удивился бы — если бы не был занят попыткой понять, почему у меня не дрожат колени. По всем правилам должны были. По всем правилам я должен был сейчас сидеть и трястись. Но тело вело себя странно — как после хорошей тренировки. Гудит, но держит.
— Клюшкой. Лезвием.
— А второго?
— Шайбой.
Она подняла глаза. Округлила — нефигурально.
— С пятнадцати метров. По движущемуся объекту. — Пригляделась к телу у забора. Помолчала. — Ты ему черепушку оторвал от шеи.
Констатация. Как сверяла с внутренним списком и нашла совпадение.
— Угу.
— Как?
Я не знал. Это было хуже всего — не знать, и чувствовать, что ответ где-то внутри, но не там, где слова.
— Настя. — Дождался, пока посмотрит. — Почему бы тебе самой не сказать, кто они такие, почему вломились таким образом, куда делся твой шокер и почему кровь этого урода кристаллизуется вместо того, чтобы сворачиваться?
Она молчала. Раз. Два.
— Какой цвет? — спросила наконец.
— Не придуряйся. Я за свою жизнь десяток кабанов заколол и разделал. Знаю, как выглядит кровь млекопитающих.
Я услышал, что повышаю голос — только когда она поморщилась.
Пауза.
Где-то далеко, за несколькими кварталами, взвизгнули тормоза. Велосипедный звонок прозвенел ещё раз — удаляясь. Соседка замолчала. Обычный майский полдень продолжал идти своим ходом, совершенно не интересуясь тем, что здесь только что произошло.
— Ок, — сказала Настя.
Она так и сидела на земле — и, кажется, вставать не собиралась. Поправила волосы. Кашлянула. Собралась — я видел, как это происходит: вот она только что была девчонкой, которую вырвало от страха, а вот уже человек, у которого есть что сказать.
— Я — маг. Ты, судя по тому, каким образом завалил эту пару — тоже.
Я открыл рот.
— Молчи. Дай договорить.
Я закрыл.
— Моя инициация — чуть больше года назад. Контора заметила, взяла на карандаш. Так со всеми. — Лёгкая запинка. — Тебя тогда звали по моей просьбе. Но ты слишком упивался обидками, и я получила свою минуту позора, когда Антон Афанасьевич...
Я вздрогнул. Не смог не вздрогнуть.
— Именно. — В кивке не было злорадства. Только усталость. — Он объяснил, почему моя попытка была обречена. Описал тебя настолько точно, что мне было не по себе.
— А он не описал, что именно с его подачи проводили ту операцию?
— Описал. Но я сейчас не об этом.
Она потёрла висок. На виске — тонкая полоска пота, волосы чуть прилипли. Майское солнце работало честно, невзирая на обстоятельства.
— Контора собирает людей не только чтобы изучать. Ещё для защиты. У американцев с магами на службе хуже, чем у нас. Почему — отдельный разговор. Но механизм подавления и похищения у них хорошо отработан.
— М-м.
— Вот эти, — она кивнула в сторону тел, не глядя, — результат обработки. Магия плюс биохимия. Психика ломается как при вудуистском зомбировании — управляют ими именно они. Вудуисты умеют считывать слепок ауры. Не фио, не паспорт — именно ауру. Того, кто пройдёт инициацию.
— Из другого полушария?
— Нет. Катаются по стране, ловят эманации. Наши иногда перехватывают. Чаще нет.
— Но вудуисты же...
— Не будь расистом, — она отмахнулась. — Там сейчас кого только нет.
Она наконец посмотрела на тела. Прямо. Без брезгливости — с усилием, как смотрят на то, что обязан видеть.
— Мы называем их нулями. Для борьбы с магами. К магии малочувствительны — кожа, кости, биохимия изменены. Плюс подавляют на близком расстоянии.
Я слушал и смотрел на свои руки. Кожа, кости, биохимия. А помнил одно — как не было ничего. Совсем. Как будто махнул в воздух, а не в человека. Ни рёбер, ни мышц, ни того упругого сопротивления, которое бывает, когда бьёшь во что-то живое.
Живое.
Я посмотрел на обрубки.
— Они вообще были живыми? — спросил я. Не её. Себя.
Настя помолчала.
— Наполовину, — сказала она. — Примерно.
Наполовину. Я убил что-то живое наполовину. Это должно было звучать легче. Не звучало.
— Но ты же не новичок, — сказал я, возвращаясь. — И ты смогла убить одного.
— Не знаю, как хватило сил. — Тяжёлый выдох. — Наверное, слишком была взведена. Возможности мага — от эмоциональной накачки. Нашей перепалки хватило на один удар. — Она помолчала. — А потом эти двое из меня практически душу вынули.
Душу вынули.
Я посмотрел на неё — на серое лицо, на кровь на губе, которую так и не вытерла. Метафора. Наверное, метафора.
— Не сходится, — сказал я. — Почему я смог? Ладно шайба — издалека, на эмоциях. Но второй. Мне показалось — лезвие косы. И она прошла насквозь. Настоящей косой я бы по рёбрам треснул и получил рукояткой в лоб. — Кивнул на тело у забора. — Ему даже кожу не порвало шайбой. А там зубы, челюсть. Голову оторвало.
— Не знаю. — Серые глаза загорелись тем огнём, который я уже начинал узнавать. — Погоди. Ещё странное. Если ты инициат — они должны были идти к тебе. Твоя аура для них как маяк для мотылька. Во всех задокументированных случаях нули игнорировали магов, пока кукловод не давал команду. А они шли ко мне.
Она замолчала на полуслове.
— Нам так объясняли, — добавила тихо. — Я сама ещё в бою не была.
— То есть, — я начал складывать, — твоя аура перебивает мою. Или моя слишком слабая. И именно поэтому продолжает работать даже в пространстве подавления.
— Выглядит стройно. Но что-то теряем.
— Кукловод, — сказал я. — Их обычно сколько?
— Восемь-десять нулей. С разных сторон. Маг появляется когда всё кончено или нужно поддержать. — Она медленно подняла взгляд. — Их было трое.
— Да.
Тишина.
Не пауза в разговоре — другая тишина. Та, в которой понимание приходит раньше слов и просто стоит, дожидаясь, пока его произнесут.
Шмель над клумбой наконец улетел. Стало совсем тихо.
Настя смотрела на меня. Я смотрел на неё. Где-то между третьей и четвёртой секундой мы оба уже знали — без логики, без цепочки. Как чувствуешь, что за спиной кто-то стоит, ещё не услышав шагов.
— Твою мать, — сказал я тихо.
— Толик, — выдохнула она — и уже была на ногах.
— Телефон, где телефон?!
— Там, где оставила, — я опёрся на клюшку и начал подниматься. Ноги после всего этого гудели по-особенному — не та привычная тупая боль, которую я научился не замечать, а что-то новое, как будто кости знали, что только что произошло, и ещё не решили, как к этому относиться. — Звони кому надо. Я обуюсь, выкачу машину, возьму оружие.
— Ты всё-таки продлил разрешение? — Настя обернулась. Неодобрительно, но коротко — времени на полноценное осуждение не было. — Ты же обещал.
— Потом. Сейчас пригодится.
— Лучше бы не надо, — она как-то пожухла. — Оно такое...
Я не стал вникать и двинул в дом.
Ботинки стояли у порога — специальные, с подогнанной по толщине подошвой, зимой и летом, без вариантов. Одно из условий, на которых мне оставили возможность вождения. Никаких сандалий. Никаких босоножек. Только эти вот колодки, тяжёлые, правильные, ненавистные.
Я сел на табурет у входа и взял правый ботинок.
Девять сантиметров. Столько не хватает правой ноге, чтобы быть как все. Подошва компенсирует — технически. Но каждый раз, когда надеваешь, тело напоминает: вот оно. Вот что осталось. Вот твоя цена за чужую игру, в которую тебя не спрашивали, хочешь ли ты играть.
Я зашнуровал. Встал. Прошёлся до комнаты — ровно, почти без хромоты, как умею, когда никто не смотрит и не нужно ничего доказывать.
Двустволка висела в шкафу, за зимними куртками. Я снарядил пулевой и картечный, рассовал запасные по карманам — по паре в каждый, и ещё пару в бардачок, это уже потом. Как говорили оперативники, с которыми пересекался по старой жизни: никогда не знаешь, в каких условиях придётся перезаряжаться. Тогда это звучало как байка. Сейчас — как инструкция.
Ну и дела.
Клюшка стояла у веранды. Я взял её последней — и только тогда заметил: ни капли крови. Ни на пере, ни на рукоятке. Как будто ничего не было. Как будто я только что вышел с тренировки, а не разрубил человека надвое во дворе собственного дома.
Настя подошла, уже с телефоном в руке. Посмотрела на клюшку — вопросительно, почти с удивлением.
— Возьми, — сказала она, подумав. — Наверное, правильно. С ней тебе будет проще повторить, если придётся. Это как акцентуализатор.
— Что-что?
— Инструмент концентрации. Забей. Потом объясню — если выживем.
— Многообещающе.
Она уже тянула у меня брелок из руки — по-хозяйски, не спрашивая.
— Я за руль. Ты с ружьём на коленях. И учти — из огнестрела магу ты почти ничего не сделаешь.
— Это почему? Джедай?
— Хуже. — Она дождалась, пока откроются ворота, выехала, не останавливаясь. — Щит. Почти все маги умеют. Сил почти не тратит — только на постановку и откат при пробитии. Держит высокоэнергетические снаряды, разряды, в том числе магические.
За окном плыл Ейск — майский, сонный, совершенно не подозревающий. Палисадники с цветущими абрикосами. Старушка греется на скамейке у забора частного дома. Мужик с удочками и сеткой с чем-то блескучим, явно с утренней рыбалки — идёт, насвистывает. Обычный праздничный день, каких здесь каждое лето по три десятка.
Я смотрел в окно и думал: вот они. Вот эти люди. Они не знают. Им не нужно знать. И хорошо бы, чтобы так и оставалось.
— И что, совсем никак? — спросил я, не отрывая взгляда от улицы.
— Средний маг держит до килоджоуля разово. Крупный калибр берёт, или одновременный обстрел с синхронностью. Но это сложно в полевых условиях.
— Ты тоже можешь?
— Угу. Но против нулей не работает. И топором — тоже не поможет щит. Рукой держать надо.
— Шмагия. А дышать в щите можно?
— Пропускает то, что не вредит, чего не боишься. — Она притормозила, пропуская кошку. — Но я по этой теме мало знаю. Тут другое — актуальное. Дозвонилась в контору, тревогу подняла. Полицию подключат, но от них толку мало, только жертвы.
— У нас же учебка есть, аэродром. Армейских нельзя?
— Сказала. Но пока доберутся... — Она виновато посмотрела на меня — как будто лично была виновата в том, что мать и брат жили на другом конце города.
Настя ушла в жёлтый, который уже был красным. Я промолчал. Про себя молился, чтобы на этом участке не было ДПС — на майские они пасутся в засаде стабильно. Но сегодня, видимо, нашли место хлебнее. Проскочили.
Двор между пятиэтажками встретил тишиной.
Я поразился ей сразу — неправильная тишина для праздничного дня. Пустые лавочки. Ни одного ребёнка. Ни музыки из окон. Потом выдохнул — майские, народ разъехался, всё нормально. Наверное.
— Брату звонила?
— Не берёт. Или спит, или беззвук. — Настя выскочила из машины — и на секунду окуталась радужной плёнкой. Щит. Значит уже готовится.
