Мне вылезать было дольше — с пассажирского места на правую ногу, аккуратно, чтобы не потерять равновесие. Ружьё на плечо, клюшку с заднего сиденья. Встал.
— Лёш, — она тронула меня за плечо и понизила голос. — Я что-то чувствую.
Двор был тих. Слишком тих.
Дверь подъезда — стальная, тяжёлая — стояла приоткрытой. Магнитный замок не работал. Доводчик снят — аккуратно, не сорван.
Кто-то заходил и не хотел, чтобы дверь закрылась за ним.
«Ну хоть не сорван», — подумал я. Профессиональная аккуратность. Это почему-то было хуже, чем если бы сорвали.
Я отдал Насте клюшку, снял ружьё с плеча и взвёл оба курка.
— Картечью, — тихо сказала она. — Пулей не остановишь.
Я кивнул.
Подъезд встретил запахом старого линолеума и чьего-то обеда — кто-то варил борщ, запах тянулся сверху вниз, совершенно домашний, совершенно неуместный. Мы поднимались молча. Настя сопела чуть сзади — ровно, без изменений. Держится.
— Можешь посканировать вокруг?
— Мы не в книжке, Лёш. Магия физике не противоречит. Нулей не чувствую.
— А брата?
Я спросил — и в тот же момент почувствовал сам. Половиной пролёта выше. Что-то — не звук, не запах, не мысль. Ощущение. Как будто над головой провис потолок, набрав в себя воду из протечки сверху, и вот-вот — но ещё держит.
Я остановился.
Прислушался к себе. Ощущение было там — реальное, не придуманное, и совершенно чужое. Не моё. Как будто кто-то оставил в голове свет включённым и ушёл.
Толик.
Я стряхнул это — не потому что прошло, а потому что не было времени разбираться — и двинул дальше.
Коридор на втором этаже был пуст. Нужная дверь — цела, не вскрыта. Настя достала ключи трясущимися руками, уронила клюшку — та загрохотала по бетону, и мы оба замерли на секунду.
Тишина.
Потом — шаги за дверью. Медленные, неторопливые. Металлическое дребезжание защёлки.
Дверь открылась — и Настя рванула через порог, не дожидаясь.
— Толик, родной.
— Фу, Наська, чем от тебя пахнет?
Четырнадцать лет, пубертат в полный рост — голос не сломался, а упал, приобрёл тональность взрослого мужика, и это сочеталось с общей угловатостью подростка так противоестественно, что я на секунду просто смотрел. Длинный, нескладный, в мятой футболке с каким-то аниме — он стоял в дверях и морщился от запаха сестры с искренним подростковым отвращением, совершенно не понимая, что происходит.
Хорошо ему.
— А почему вы с ружьём? — он заметил меня. — И чего клюшка валяется?
Клюшку Настя уронила ещё на лестнице. Я про неё забыл.
— Толя. — Настя взяла его за плечи — он был уже выше её на полголовы. — Времени объяснять нет. Закрывай двери. Где мама?
— Как обычно — по репортажам. В управе сегодня что-то снимает.
— Угу. — Она уже двигалась по квартире, проверяя окна. — Значит так: сидишь тихо, не отсвечиваешь, к окнам не подходишь.
Я переступил порог и прикрыл за собой дверь. Замок щёлкнул. Квартира была обычная — двушка, небогато, но аккуратно. Чьи-то рисунки на холодильнике магнитами. Школьный рюкзак у стены. На кухне — недоеденная тарелка, ложка рядом. Борщ, тот самый, что тянулся снизу по лестнице. Здесь его грели.
Живые люди. Живой дом.
Я покрепче перехватил ружьё.
— Вы во что ввязались? — Толик округлил глаза и не двигался с места — подросток, который чувствует: что-то не так, но ещё не понял, насколько.
С улицы донёсся вой сирен — две машины, близко.
— Это за нами, — сказала Настя, не оборачиваясь.
— Это из-за того, что я в сети... — начал он, сползая спиной по стене.
— Нет, — она отрезала коротко. — Всё гораздо хуже. Сядь на пол и не вставай.
Он сел. Молча. Хорошо, что без возражений.
Снаружи — мерзкий тонкий звон. Как комар размером с кулак, только противнее. Потом — дребезг разбитого стекла, несколько пистолетных выстрелов. Выстрелы оборвались протяжным воем, который перешёл в стоны.
Я посмотрел на Настю. Щит мерцал — не ровно, с перебоями, как лампочка на последнем издыхании. Значит, нули уже здесь. Значит, близко.
Балкон.
Я пошаркал туда — осторожно, вдоль стены, чтобы не маячить в проёме. Окно распахнуто настежь, москитной сетки нет — май, воздух, зачем сетка. Я присел, опёрся на колено. Кости в ногах немедленно напомнили о себе — тупо, привычно, не сейчас.
Подождите. Сейчас не время.
Руки ухватились за подоконник снизу. Я перехватил ружьё, задержал дыхание.
Над подоконником резким движением выросла голова — русая, молодая. Карие глаза. И в них — на долю секунды — что-то мелькнуло. Не страх. Что-то похожее на понимание. Как будто там, глубоко, ещё жил кто-то, кто знал, что сейчас будет.
Я упёр перемычку стволов в переносицу и мягко потянул оба спуска.
Дуплет отбросил тело. Я переломил ружьё, выдернул дымящиеся гильзы — пальцы привычно, без суеты — зарядил два новых. С улицы стрелял автомат. Пули визжали, одна ударила в жесть соседского балкона, пара — в стекло надо мной. Осколки сыпанули внутрь.
Новое тело над подоконником.
Этот был крупнее. Дёрнулся от попаданий в спину — снизу работали по нему — но не остановился. Делал выход силой — методично, без спешки. Я поднял ружьё, взвёл курки.
Удар по стволу — одной рукой, снизу — почти выбил оружие. Взвод сорвался. Пока я возился, мужчина перевалился через балкон и упал внутрь — тяжело, но сразу на ноги.
Из глубины квартиры — Настин стон.
Я попытался выстрелить. Нападавший поднимался — схватился за ствол, толкнул на противоходе. Я уступал ему в силе килограммов на тридцать, и это было сейчас очень конкретное, очень физическое знание. Приклад ударил в грудь.
Воздух ушёл весь. Сразу. Как будто выключили.
Я силился вдохнуть — и не мог. Руки опустились сами. В ушах — звон, в глазах — белое по краям. Противник навис сверху.
Из комнаты вылетел пламенный росчерк — ударил в лицо нулю.
«Настя», — успел подумать я.
Но это был не щит и не боевой выброс. Комок горящей ваты, пропитанной спиртом. Самодельный. Подростковый.
Толик.
Ноль смахнул комок, повернулся. Вперил невидящий взгляд — и ударил наобум, вслепую, кулаком в сторону звука.
В висок мне прилетело по касательной.
Мир качнулся. Не потемнел — именно качнулся, как палуба в шторм, и я обнаружил себя у стены, сползающим вниз, и не очень понимающим, как здесь оказался. Руки ещё держали ружьё — на автомате, без участия головы.
В тумане — картинки. Отдельные, без связи.
Настя с шваброй — бьёт, сильно, со злостью. Ноль даже не смотрит в её сторону — перехватывает, бросает к балкону. Она падает на четвереньки, смотрит на меня. Что-то решает.
Встаёт.
Берёт ружьё с пола.
Подходит к нулю, который навис над Толиком — тот лежит, руки разведены, ноль тянется к горлу. Настя подходит вплотную. Ствол — к уху.
Я хотел крикнуть — не делай этого, это близко, это —
Выстрел.
Картечь вошла в правое ухо. Жижа хлестнула из всех отверстий. Настя выронила ружьё и завыла — не от боли, от того, что сделала.
Два новых тела влетели на балкон — под звон стекла, одновременно с двух сторон. Прошли мимо меня не глядя. Взяли брата и сестру — молча, деловито, перебросили через плечи.
И тут Толик завыл.
Тонко. Почти ультразвук. Я почувствовал его зубами — именно зубами, не ушами. Стекло на балконе поплыло, оплавляясь по краям. Оба нуля застыли — как будто кто-то выключил их на полуходу.
Настя упала безвольной куклой.
Толик приземлился на ноги — я не видел как, просто вдруг стоял — и продолжал выть, без воздуха, без паузы, физически невозможно. Кожа нулей начала таять. Не гореть — именно таять, размываться, как воск у свечи с боку.
Я смотрел и не понимал. Не мог понять. Голова ещё не вернулась после виска — там жило своё отдельное звенящее существование, — но даже если бы вернулась: что здесь происходит, у меня не было категории. Не было слова. Не было ящика, куда это положить.
Мальчик выл — и двое взрослых мужчин просто... заканчивались.
Взрыв был без звука. Точнее — звук был, но не тот. Не грохот. Хлопок, почти мягкий — и мелкая дисперсная пыль осела на всём: на диване, на рисунках с холодильника, на недоеденном борще.
На мне.
Толик замолчал. Сел на пол. Посмотрел на свои руки — как будто они были чужие.
Тишина.
Потом снаружи — рёв мотора. Что-то армейское, гражданское так не рычит. И поверх него — отрывистый лай КПВТ, ни с чем не спутаешь.
Я подполз к балкону и выглянул.
Небольшая БРДМка стояла на въезде во двор. С брони скатывались двое парней в форме. Башенный пулемёт долбил по кустам — выметал оттуда окровавленную тушу последнего нуля. Пули мерзко взвизгивали при рикошетах.
«Мерзко?» — Ехидно прошептало подсознание. — «Это ваше спасение. Меняй эпитеты…»
Восьмой, посчитал я, как тот козлёнок из старого мультфильма. Настя говорила восемь-десять.
Стоп. Взгляд нащупал нелепость. Вернулся к точке сбоя.
Броня плавилась. Не горела — именно плавилась, медленно, по левому борту. Я повёл глазами: мужчина за машинами, злое лицо, рука вытянута в сторону башенки.
— Мужики! — я крикнул бойцам, не думая про магов и объяснения. — Красный опель — там стрелок!
Автоматчик кивнул в никуда, достал гранату, деловито, как на учениях, развёл усики чеки и бросил в сторону машины. Маг — видимо, щит не внушал ему уверенности — плюнул огнём в сторону солдат и перебежал к стене.
Громыхнул взрыв. Сигнализация завизжала. Огненная стрела добралась до дерева у подъезда и рассыпалась беззлобными искрами.
С соседского балкона выскочил мужик в трусах — огляделся, выдал тираду, от которой покраснели бы уши, и скрылся обратно. Правильное решение.
Я обернулся в комнату.
Толик лежал без сознания. Настя хлестала его по щекам — методично, с отчаянием, с той мрачной сосредоточенностью, которая бывает, когда человек делает что-то, потому что больше нечего делать.
Пыль от дезинтегрированных нулей оседала на рисунках с холодильника.
На недоеденном борще.
На всём.
На улице продолжался бой.
В голове сама собой родилась идиотская идея.
Я зашёл на кухню и открыл дверцу под мойкой. Там было то, что бывает под любой мойкой в любой квартире — тряпки, вёдра, случайные пакеты. И банка «Доместоса». Непочатая.
«А Галина Олеговна себе не изменяет», — подумал я.
Перелил содержимое в полиэтиленовый пакет, долил воды. Пакет держал — пока, на вид ненадёжно, но других вариантов не было. Завязал узлом, едва не задохнувшись от едкого запаха.
Руки делали всё сами, голова была занята другим.
Снаружи маг работал методично: левый борт БРДМ просел — покрышки догорали, машина завалилась набок, башня задралась вверх и в сторону. Наводчик бился с углом наведения, не мог прижать щит — отчаянно не хватало градусов. Автоматчик молотил в силуэт, но щит гасил удары равнодушно, едва мигая в точках контакта. Пулемётчик давил из «Печенега», но маг был не глуп и не подставлялся под тяжёлые пули, не чета автоматным. Двое нормальных солдат, которые делали всё правильно — просто никто не объяснил им правила новой игры.
Надо было объяснить. Хотя бы частично.
У дверей я прислушался, посмотрел в глазок. Коридор пуст. За соседскими дверями — возня, приглушённые голоса, детский вопрос и взрослое тихое: тсс.
Люди сидели и не высовывались. Правильно делали.
Я пошёл по сквозному коридору к торцу. Чужой линолеум, чужие коврики, чужие запахи у каждой двери. Никто не вышел. Никто не окликнул.
Окно в торце — закрыто. Шпингалеты выдвинулись легко.
Я выглянул.
Автоматчик перекатывался из-за горящих мусорных баков к фургону — работал грамотно, не высовывался лишний раз. Маг стоял на одном колене на углу дома, рука вытянута в сторону машины, тонкая светлая полоса тянулась к тому, что осталось от покрышек. Сосредоточен. Смотрит вниз и в сторону. Не вверх.
Пять с половиной — шесть метров.
Я поймал взгляд автоматчика — махнул рукой, показал на пакет, показал вниз, на мага. Тот прищурился. Помедлил секунду. Кивнул.
Вот значит, как теперь воюют, подумал я. Полиэтиленовым пакетом с хлоркой. Со второго этажа. В человека, который плавит броню взглядом.
Ну и ладно.
Я размахнулся и отпустил — пакет полетел, закрутился, и лопнул в воздухе прямо над головой мага — тонкий полиэтилен не выдержал, разошёлся по шву. Хлорка с водой окатила его сверху — в голову, в плечи, наверняка в глаза. Надеюсь, в нос.
Щит держит снаряды. Жидкость, падающую сверху — видимо, нет.
Едва я успел убрать голову — рама вспыхнула, горячие искры брызнули в лицо. Я отпрянул, зажмурился. Снаружи — перхающий кашель, сдавленный вой, и длинная очередь, в которую не вмешивались звенящие звуки отражённых ударов.
Щит упал.
Тишина навалилась неожиданно — после всего этого грохота она была почти физической. Я прислонился к стене под окном, сполз на корточки. Ноги гудели. В висок тихо пульсировало. Руки наконец начали дрожать — вот теперь, когда уже не надо было ими ничего делать.
Нормально. Это потом.
— Выходи! — донеслось с улицы.
Я выдохнул. Встал. Опёрся на стену — секунду, не больше. Потом оттолкнулся и пошёл.
?
Мы с одним из военных сидели во дворе в моей машине, открыв двери и свесив ноги на землю.
Не потому что так договорились — просто так вышло. Я опустился на сиденье, лейтенант, который управлял огнём из боевой машины, сел рядом, и никто не предложил идти куда-то ещё. После всего этого двигаться без необходимости не хотелось. Тело знало своё дело — остывало, приходило в себя, тихо инвентаризировало повреждения. Висок пульсировал, было неимоверно противно. Ноги гудели по-особенному — не привычно, а как-то по-новому, как будто сегодня они сделали что-то, о чём им никто не говорил.
Во дворе работали.
Молодой лейтенант, передавший по рации результаты боя, дождался скорых и теперь уже расспрашивал меня — негромко, по делу, без лишних слов. Автоматчик, пулемётчик и мехвод опирались на капот и разбирали оружие — методично, как после учений, только руки чуть быстрее обычного. Чадили колёса БРДМ. Три огнетушителя на них извели, резина и корд всё равно тлели — магическое пламя не спешило признавать поражение.
Врачи нескольких машин работали с пострадавшими из дома. Двое посечены осколками стекла. На третьем этаже задымила проводка — пенсионерка от испуга опрокинула электрочайник, сработала защита. Тут мы были не виноваты. Тут мы были не виноваты ни в чём из того, что можно было предотвратить.
Хуже пришлось полицейским. Маг убил троих и тяжело ранил двоих — их уже везли на аэродром, для отправки в ожоговый центр. Огнём эта сволочь владела виртуозно. Я видел, как один из врачей вышел из машины скорой и просто постоял пару секунд у колеса, глядя в асфальт. Потом вернулся. Работа есть работа.
Прохожих задело меньше — нули разгоняли их загодя, защищая кукольника от случайного контакта. Одного парня, который не испугался и полез разбираться, увезли в травму со сломанной рукой.
Теперь засветится в новостях, сможет впечатлить девушку. Мозг работал сам по себе, отходя от шока, громоздя события и выводы друг на друга.
Около посечённой осколками машины с выбитыми ударной волной стёклами, толокся сосед — тот, что в трусах выскакивал на балкон. Теперь он уже был одет и пытался качать права. Лейтенант привстал, сказал ему что-то негромко и коротко. Сосед покраснел как помидор и стыдливо замолк, с опаской поглядывая на военного. Он разом как бы ужался на полголовы и теперь его трагедия отдавала привкусом гротеска в мерцающих синими отблесками фонарях скорых.
— Лёш, — она тронула меня за плечо и понизила голос. — Я что-то чувствую.
Двор был тих. Слишком тих.
Дверь подъезда — стальная, тяжёлая — стояла приоткрытой. Магнитный замок не работал. Доводчик снят — аккуратно, не сорван.
Кто-то заходил и не хотел, чтобы дверь закрылась за ним.
«Ну хоть не сорван», — подумал я. Профессиональная аккуратность. Это почему-то было хуже, чем если бы сорвали.
Я отдал Насте клюшку, снял ружьё с плеча и взвёл оба курка.
— Картечью, — тихо сказала она. — Пулей не остановишь.
Я кивнул.
Подъезд встретил запахом старого линолеума и чьего-то обеда — кто-то варил борщ, запах тянулся сверху вниз, совершенно домашний, совершенно неуместный. Мы поднимались молча. Настя сопела чуть сзади — ровно, без изменений. Держится.
— Можешь посканировать вокруг?
— Мы не в книжке, Лёш. Магия физике не противоречит. Нулей не чувствую.
— А брата?
Я спросил — и в тот же момент почувствовал сам. Половиной пролёта выше. Что-то — не звук, не запах, не мысль. Ощущение. Как будто над головой провис потолок, набрав в себя воду из протечки сверху, и вот-вот — но ещё держит.
Я остановился.
Прислушался к себе. Ощущение было там — реальное, не придуманное, и совершенно чужое. Не моё. Как будто кто-то оставил в голове свет включённым и ушёл.
Толик.
Я стряхнул это — не потому что прошло, а потому что не было времени разбираться — и двинул дальше.
Коридор на втором этаже был пуст. Нужная дверь — цела, не вскрыта. Настя достала ключи трясущимися руками, уронила клюшку — та загрохотала по бетону, и мы оба замерли на секунду.
Тишина.
Потом — шаги за дверью. Медленные, неторопливые. Металлическое дребезжание защёлки.
Дверь открылась — и Настя рванула через порог, не дожидаясь.
— Толик, родной.
— Фу, Наська, чем от тебя пахнет?
Четырнадцать лет, пубертат в полный рост — голос не сломался, а упал, приобрёл тональность взрослого мужика, и это сочеталось с общей угловатостью подростка так противоестественно, что я на секунду просто смотрел. Длинный, нескладный, в мятой футболке с каким-то аниме — он стоял в дверях и морщился от запаха сестры с искренним подростковым отвращением, совершенно не понимая, что происходит.
Хорошо ему.
— А почему вы с ружьём? — он заметил меня. — И чего клюшка валяется?
Клюшку Настя уронила ещё на лестнице. Я про неё забыл.
— Толя. — Настя взяла его за плечи — он был уже выше её на полголовы. — Времени объяснять нет. Закрывай двери. Где мама?
— Как обычно — по репортажам. В управе сегодня что-то снимает.
— Угу. — Она уже двигалась по квартире, проверяя окна. — Значит так: сидишь тихо, не отсвечиваешь, к окнам не подходишь.
Я переступил порог и прикрыл за собой дверь. Замок щёлкнул. Квартира была обычная — двушка, небогато, но аккуратно. Чьи-то рисунки на холодильнике магнитами. Школьный рюкзак у стены. На кухне — недоеденная тарелка, ложка рядом. Борщ, тот самый, что тянулся снизу по лестнице. Здесь его грели.
Живые люди. Живой дом.
Я покрепче перехватил ружьё.
— Вы во что ввязались? — Толик округлил глаза и не двигался с места — подросток, который чувствует: что-то не так, но ещё не понял, насколько.
С улицы донёсся вой сирен — две машины, близко.
— Это за нами, — сказала Настя, не оборачиваясь.
— Это из-за того, что я в сети... — начал он, сползая спиной по стене.
— Нет, — она отрезала коротко. — Всё гораздо хуже. Сядь на пол и не вставай.
Он сел. Молча. Хорошо, что без возражений.
Снаружи — мерзкий тонкий звон. Как комар размером с кулак, только противнее. Потом — дребезг разбитого стекла, несколько пистолетных выстрелов. Выстрелы оборвались протяжным воем, который перешёл в стоны.
Я посмотрел на Настю. Щит мерцал — не ровно, с перебоями, как лампочка на последнем издыхании. Значит, нули уже здесь. Значит, близко.
Балкон.
Я пошаркал туда — осторожно, вдоль стены, чтобы не маячить в проёме. Окно распахнуто настежь, москитной сетки нет — май, воздух, зачем сетка. Я присел, опёрся на колено. Кости в ногах немедленно напомнили о себе — тупо, привычно, не сейчас.
Подождите. Сейчас не время.
Руки ухватились за подоконник снизу. Я перехватил ружьё, задержал дыхание.
Над подоконником резким движением выросла голова — русая, молодая. Карие глаза. И в них — на долю секунды — что-то мелькнуло. Не страх. Что-то похожее на понимание. Как будто там, глубоко, ещё жил кто-то, кто знал, что сейчас будет.
Я упёр перемычку стволов в переносицу и мягко потянул оба спуска.
Дуплет отбросил тело. Я переломил ружьё, выдернул дымящиеся гильзы — пальцы привычно, без суеты — зарядил два новых. С улицы стрелял автомат. Пули визжали, одна ударила в жесть соседского балкона, пара — в стекло надо мной. Осколки сыпанули внутрь.
Новое тело над подоконником.
Этот был крупнее. Дёрнулся от попаданий в спину — снизу работали по нему — но не остановился. Делал выход силой — методично, без спешки. Я поднял ружьё, взвёл курки.
Удар по стволу — одной рукой, снизу — почти выбил оружие. Взвод сорвался. Пока я возился, мужчина перевалился через балкон и упал внутрь — тяжело, но сразу на ноги.
Из глубины квартиры — Настин стон.
Я попытался выстрелить. Нападавший поднимался — схватился за ствол, толкнул на противоходе. Я уступал ему в силе килограммов на тридцать, и это было сейчас очень конкретное, очень физическое знание. Приклад ударил в грудь.
Воздух ушёл весь. Сразу. Как будто выключили.
Я силился вдохнуть — и не мог. Руки опустились сами. В ушах — звон, в глазах — белое по краям. Противник навис сверху.
Из комнаты вылетел пламенный росчерк — ударил в лицо нулю.
«Настя», — успел подумать я.
Но это был не щит и не боевой выброс. Комок горящей ваты, пропитанной спиртом. Самодельный. Подростковый.
Толик.
Ноль смахнул комок, повернулся. Вперил невидящий взгляд — и ударил наобум, вслепую, кулаком в сторону звука.
В висок мне прилетело по касательной.
Мир качнулся. Не потемнел — именно качнулся, как палуба в шторм, и я обнаружил себя у стены, сползающим вниз, и не очень понимающим, как здесь оказался. Руки ещё держали ружьё — на автомате, без участия головы.
В тумане — картинки. Отдельные, без связи.
Настя с шваброй — бьёт, сильно, со злостью. Ноль даже не смотрит в её сторону — перехватывает, бросает к балкону. Она падает на четвереньки, смотрит на меня. Что-то решает.
Встаёт.
Берёт ружьё с пола.
Подходит к нулю, который навис над Толиком — тот лежит, руки разведены, ноль тянется к горлу. Настя подходит вплотную. Ствол — к уху.
Я хотел крикнуть — не делай этого, это близко, это —
Выстрел.
Картечь вошла в правое ухо. Жижа хлестнула из всех отверстий. Настя выронила ружьё и завыла — не от боли, от того, что сделала.
Два новых тела влетели на балкон — под звон стекла, одновременно с двух сторон. Прошли мимо меня не глядя. Взяли брата и сестру — молча, деловито, перебросили через плечи.
И тут Толик завыл.
Тонко. Почти ультразвук. Я почувствовал его зубами — именно зубами, не ушами. Стекло на балконе поплыло, оплавляясь по краям. Оба нуля застыли — как будто кто-то выключил их на полуходу.
Настя упала безвольной куклой.
Толик приземлился на ноги — я не видел как, просто вдруг стоял — и продолжал выть, без воздуха, без паузы, физически невозможно. Кожа нулей начала таять. Не гореть — именно таять, размываться, как воск у свечи с боку.
Я смотрел и не понимал. Не мог понять. Голова ещё не вернулась после виска — там жило своё отдельное звенящее существование, — но даже если бы вернулась: что здесь происходит, у меня не было категории. Не было слова. Не было ящика, куда это положить.
Мальчик выл — и двое взрослых мужчин просто... заканчивались.
Взрыв был без звука. Точнее — звук был, но не тот. Не грохот. Хлопок, почти мягкий — и мелкая дисперсная пыль осела на всём: на диване, на рисунках с холодильника, на недоеденном борще.
На мне.
Толик замолчал. Сел на пол. Посмотрел на свои руки — как будто они были чужие.
Тишина.
Потом снаружи — рёв мотора. Что-то армейское, гражданское так не рычит. И поверх него — отрывистый лай КПВТ, ни с чем не спутаешь.
Я подполз к балкону и выглянул.
Небольшая БРДМка стояла на въезде во двор. С брони скатывались двое парней в форме. Башенный пулемёт долбил по кустам — выметал оттуда окровавленную тушу последнего нуля. Пули мерзко взвизгивали при рикошетах.
«Мерзко?» — Ехидно прошептало подсознание. — «Это ваше спасение. Меняй эпитеты…»
Восьмой, посчитал я, как тот козлёнок из старого мультфильма. Настя говорила восемь-десять.
Стоп. Взгляд нащупал нелепость. Вернулся к точке сбоя.
Броня плавилась. Не горела — именно плавилась, медленно, по левому борту. Я повёл глазами: мужчина за машинами, злое лицо, рука вытянута в сторону башенки.
— Мужики! — я крикнул бойцам, не думая про магов и объяснения. — Красный опель — там стрелок!
Автоматчик кивнул в никуда, достал гранату, деловито, как на учениях, развёл усики чеки и бросил в сторону машины. Маг — видимо, щит не внушал ему уверенности — плюнул огнём в сторону солдат и перебежал к стене.
Громыхнул взрыв. Сигнализация завизжала. Огненная стрела добралась до дерева у подъезда и рассыпалась беззлобными искрами.
С соседского балкона выскочил мужик в трусах — огляделся, выдал тираду, от которой покраснели бы уши, и скрылся обратно. Правильное решение.
Я обернулся в комнату.
Толик лежал без сознания. Настя хлестала его по щекам — методично, с отчаянием, с той мрачной сосредоточенностью, которая бывает, когда человек делает что-то, потому что больше нечего делать.
Пыль от дезинтегрированных нулей оседала на рисунках с холодильника.
На недоеденном борще.
На всём.
На улице продолжался бой.
В голове сама собой родилась идиотская идея.
Я зашёл на кухню и открыл дверцу под мойкой. Там было то, что бывает под любой мойкой в любой квартире — тряпки, вёдра, случайные пакеты. И банка «Доместоса». Непочатая.
«А Галина Олеговна себе не изменяет», — подумал я.
Перелил содержимое в полиэтиленовый пакет, долил воды. Пакет держал — пока, на вид ненадёжно, но других вариантов не было. Завязал узлом, едва не задохнувшись от едкого запаха.
Руки делали всё сами, голова была занята другим.
Снаружи маг работал методично: левый борт БРДМ просел — покрышки догорали, машина завалилась набок, башня задралась вверх и в сторону. Наводчик бился с углом наведения, не мог прижать щит — отчаянно не хватало градусов. Автоматчик молотил в силуэт, но щит гасил удары равнодушно, едва мигая в точках контакта. Пулемётчик давил из «Печенега», но маг был не глуп и не подставлялся под тяжёлые пули, не чета автоматным. Двое нормальных солдат, которые делали всё правильно — просто никто не объяснил им правила новой игры.
Надо было объяснить. Хотя бы частично.
У дверей я прислушался, посмотрел в глазок. Коридор пуст. За соседскими дверями — возня, приглушённые голоса, детский вопрос и взрослое тихое: тсс.
Люди сидели и не высовывались. Правильно делали.
Я пошёл по сквозному коридору к торцу. Чужой линолеум, чужие коврики, чужие запахи у каждой двери. Никто не вышел. Никто не окликнул.
Окно в торце — закрыто. Шпингалеты выдвинулись легко.
Я выглянул.
Автоматчик перекатывался из-за горящих мусорных баков к фургону — работал грамотно, не высовывался лишний раз. Маг стоял на одном колене на углу дома, рука вытянута в сторону машины, тонкая светлая полоса тянулась к тому, что осталось от покрышек. Сосредоточен. Смотрит вниз и в сторону. Не вверх.
Пять с половиной — шесть метров.
Я поймал взгляд автоматчика — махнул рукой, показал на пакет, показал вниз, на мага. Тот прищурился. Помедлил секунду. Кивнул.
Вот значит, как теперь воюют, подумал я. Полиэтиленовым пакетом с хлоркой. Со второго этажа. В человека, который плавит броню взглядом.
Ну и ладно.
Я размахнулся и отпустил — пакет полетел, закрутился, и лопнул в воздухе прямо над головой мага — тонкий полиэтилен не выдержал, разошёлся по шву. Хлорка с водой окатила его сверху — в голову, в плечи, наверняка в глаза. Надеюсь, в нос.
Щит держит снаряды. Жидкость, падающую сверху — видимо, нет.
Едва я успел убрать голову — рама вспыхнула, горячие искры брызнули в лицо. Я отпрянул, зажмурился. Снаружи — перхающий кашель, сдавленный вой, и длинная очередь, в которую не вмешивались звенящие звуки отражённых ударов.
Щит упал.
Тишина навалилась неожиданно — после всего этого грохота она была почти физической. Я прислонился к стене под окном, сполз на корточки. Ноги гудели. В висок тихо пульсировало. Руки наконец начали дрожать — вот теперь, когда уже не надо было ими ничего делать.
Нормально. Это потом.
— Выходи! — донеслось с улицы.
Я выдохнул. Встал. Опёрся на стену — секунду, не больше. Потом оттолкнулся и пошёл.
?
Глава 2. Май 2017. Ейск. Юг РФ.
Мы с одним из военных сидели во дворе в моей машине, открыв двери и свесив ноги на землю.
Не потому что так договорились — просто так вышло. Я опустился на сиденье, лейтенант, который управлял огнём из боевой машины, сел рядом, и никто не предложил идти куда-то ещё. После всего этого двигаться без необходимости не хотелось. Тело знало своё дело — остывало, приходило в себя, тихо инвентаризировало повреждения. Висок пульсировал, было неимоверно противно. Ноги гудели по-особенному — не привычно, а как-то по-новому, как будто сегодня они сделали что-то, о чём им никто не говорил.
Во дворе работали.
Молодой лейтенант, передавший по рации результаты боя, дождался скорых и теперь уже расспрашивал меня — негромко, по делу, без лишних слов. Автоматчик, пулемётчик и мехвод опирались на капот и разбирали оружие — методично, как после учений, только руки чуть быстрее обычного. Чадили колёса БРДМ. Три огнетушителя на них извели, резина и корд всё равно тлели — магическое пламя не спешило признавать поражение.
Врачи нескольких машин работали с пострадавшими из дома. Двое посечены осколками стекла. На третьем этаже задымила проводка — пенсионерка от испуга опрокинула электрочайник, сработала защита. Тут мы были не виноваты. Тут мы были не виноваты ни в чём из того, что можно было предотвратить.
Хуже пришлось полицейским. Маг убил троих и тяжело ранил двоих — их уже везли на аэродром, для отправки в ожоговый центр. Огнём эта сволочь владела виртуозно. Я видел, как один из врачей вышел из машины скорой и просто постоял пару секунд у колеса, глядя в асфальт. Потом вернулся. Работа есть работа.
Прохожих задело меньше — нули разгоняли их загодя, защищая кукольника от случайного контакта. Одного парня, который не испугался и полез разбираться, увезли в травму со сломанной рукой.
Теперь засветится в новостях, сможет впечатлить девушку. Мозг работал сам по себе, отходя от шока, громоздя события и выводы друг на друга.
Около посечённой осколками машины с выбитыми ударной волной стёклами, толокся сосед — тот, что в трусах выскакивал на балкон. Теперь он уже был одет и пытался качать права. Лейтенант привстал, сказал ему что-то негромко и коротко. Сосед покраснел как помидор и стыдливо замолк, с опаской поглядывая на военного. Он разом как бы ужался на полголовы и теперь его трагедия отдавала привкусом гротеска в мерцающих синими отблесками фонарях скорых.
