Она пережигала себя.
Ради братьев. Ради нас. Ради того, чтобы этот человек в маске не забрал ещё одного ребёнка. Ещё одну душу.
Как Таня — тогда, в интернате, на бегу к раненому. Как я — тогда, над Таней.
Круг.
Я смотрел на Марину и думал — это я привёз её сюда. Я знал, что это возможно. Я рассчитывал на это. Не на эту форму, не на эту цену — но на то, что она раскроется. Что стресс, страх за своих, близость братьев сработают как детонатор.
Как Тюрин — тогда, со мной.
Разница была в том, что я это понимал. И всё равно сделал.
Связь через Зверя тянула. Я чувствовал как уходит… ушла… — не только заёмная сила, но и часть меня. Что-то из того места, где живёт Зверь. Которое сейчас было пустым.
Хватит!
Не мысль, не идея — решение.
Воля.
Глубже мысли, раньше слов. Как выдёргивают вилку из розетки — за провод, за что угодно, лишь разомкнуть цепь.
Я схватил Зверя за холку. Потащил на себя. Он рвался, скрёб лапами, пытался остаться. На секунду. На миг.
Подсёк его задние лапы. Подло. По-человечески.
Он упал. Оторвался от маленькой белой фигурки, которую вытолкнуло из океана, как будто её сопротивление заставляло её тонуть. Погасли два других огонька.
Зверь завыл. Долгий тоскливый вой.
Пустота. Боль пришла не сразу. Сначала — пустота. Та самая, из-под рёбер, из места, которое заткнули грязной тряпкой. Того места, которое сначала опустошили рывком, выдернули сердце. Зверь вернулся.
Не частью меня, а чем-то чужим.
Не простил.
Накатила боль. Вся сразу. С процентами.
Уши. Что-то тёплое потекло по шее — я не понял сразу, потянулся пальцами, посмотрел. Кровь. Из обоих ушей — одновременно, как у Марины. Губы онемели — я попытался их сжать и не почувствовал. Руки — смотрел на них и не узнавал. Белые. Восковые. Пальцы скрючились сами — я не давал команды, они просто скрючились, зеркально, с той же кривизной, в тех же суставах.
Стигматы.
Тело повторяло её травмы — не свои, её. Связь, которую я тщился прекратить, не разорвалась — она хлестнула обратно, как стальной трос, и впечатала в меня всё, что проходило через неё. Эхо чужой боли, пропущенное через собственную плоть.
Мир качнулся.
Я упал на четвереньки. Руки не держали — пальцы скребли по мокрой траве, не чувствуя ни холода, ни влаги. Колени подломились. Лёг. Щекой в землю. Мокрая трава пахла октябрём — палой листвой, грибницей, концом.
Марина — упала. Я видел это краем глаза — не повернуть голову, не получалось. Просто — периферия зрения поймала: стояла, перестала стоять. Ноги подогнулись, тело осело мягко, без удара. Как выдернули стержень, на котором всё держалось. Голова — набок, волосы по лицу. Не двигалась.
За окном — вскрик. Два голоса, один крик. Грохот падения. Братья.
Поле схлопнулось. Мгновенно — как выключают свет. Давление исчезло. Замороженный воздух бухнул, возвращаясь к жизни. Кристаллическая пыль взметнулась клубами. Тишина — осталась.
Маг в маске стоял. Щит — растянутый, истончённый — ещё дрожал. Секунду. Ещё секунду. Он не понимал. То, против которого он расширял свой щит, — исчезло. А усилие осталось. Он провалился в пустоту, расширяя его до бесконечности.
Не вышло.
Щит лопнул. Наверное, должен был быть какой-то звук, но я его не слышал.
Маг дёрнулся — потерял равновесие, шагнул назад, споткнулся о собственную ногу. На его лице — под маской — я не мог видеть, но тело говорило за него: ошеломление. Долю секунды. Не страх — пересчёт, который не успел завершиться.
Потому что Ильяс уже стрелял.
Я увидел это — или мне показалось, что увидел — в последнюю секунду до темноты. Умница Ильяс, лежавший ничком на земле. Который, пока все смотрели на Марину — тихо по сантиметру повернул голову к магу. По сантиметру снял с крепления монструозный обрез, который таскал с собой на каждое задание.
В последний момент перевернулся на спину. Выставил стволы. Выстрелил.
Дуплет, две вспышки. Или уже двоится. Не выстрел — взрыв. Резиновая пуля почти в упор.
Маг отлетел сломаной куклой. Рука Ильяса упала в неестественном изломе.
Темнота наползала быстро. Не с краёв — отовсюду. Густая, тёплая, безразличная.
Последнее, что я видел — свои руки на мокрой траве. Белые. Чужие.
Последнее, что слышал — голос Ильяса, откуда-то издалека, из другого мира:
— Нам, татарам...
Он не закончил. Или закончил — но я уже не слышал.
Темнота.
Ради братьев. Ради нас. Ради того, чтобы этот человек в маске не забрал ещё одного ребёнка. Ещё одну душу.
Как Таня — тогда, в интернате, на бегу к раненому. Как я — тогда, над Таней.
Круг.
Я смотрел на Марину и думал — это я привёз её сюда. Я знал, что это возможно. Я рассчитывал на это. Не на эту форму, не на эту цену — но на то, что она раскроется. Что стресс, страх за своих, близость братьев сработают как детонатор.
Как Тюрин — тогда, со мной.
Разница была в том, что я это понимал. И всё равно сделал.
Связь через Зверя тянула. Я чувствовал как уходит… ушла… — не только заёмная сила, но и часть меня. Что-то из того места, где живёт Зверь. Которое сейчас было пустым.
Хватит!
Не мысль, не идея — решение.
Воля.
Глубже мысли, раньше слов. Как выдёргивают вилку из розетки — за провод, за что угодно, лишь разомкнуть цепь.
Я схватил Зверя за холку. Потащил на себя. Он рвался, скрёб лапами, пытался остаться. На секунду. На миг.
Подсёк его задние лапы. Подло. По-человечески.
Он упал. Оторвался от маленькой белой фигурки, которую вытолкнуло из океана, как будто её сопротивление заставляло её тонуть. Погасли два других огонька.
Зверь завыл. Долгий тоскливый вой.
Пустота. Боль пришла не сразу. Сначала — пустота. Та самая, из-под рёбер, из места, которое заткнули грязной тряпкой. Того места, которое сначала опустошили рывком, выдернули сердце. Зверь вернулся.
Не частью меня, а чем-то чужим.
Не простил.
Накатила боль. Вся сразу. С процентами.
Уши. Что-то тёплое потекло по шее — я не понял сразу, потянулся пальцами, посмотрел. Кровь. Из обоих ушей — одновременно, как у Марины. Губы онемели — я попытался их сжать и не почувствовал. Руки — смотрел на них и не узнавал. Белые. Восковые. Пальцы скрючились сами — я не давал команды, они просто скрючились, зеркально, с той же кривизной, в тех же суставах.
Стигматы.
Тело повторяло её травмы — не свои, её. Связь, которую я тщился прекратить, не разорвалась — она хлестнула обратно, как стальной трос, и впечатала в меня всё, что проходило через неё. Эхо чужой боли, пропущенное через собственную плоть.
Мир качнулся.
Я упал на четвереньки. Руки не держали — пальцы скребли по мокрой траве, не чувствуя ни холода, ни влаги. Колени подломились. Лёг. Щекой в землю. Мокрая трава пахла октябрём — палой листвой, грибницей, концом.
Марина — упала. Я видел это краем глаза — не повернуть голову, не получалось. Просто — периферия зрения поймала: стояла, перестала стоять. Ноги подогнулись, тело осело мягко, без удара. Как выдернули стержень, на котором всё держалось. Голова — набок, волосы по лицу. Не двигалась.
За окном — вскрик. Два голоса, один крик. Грохот падения. Братья.
Поле схлопнулось. Мгновенно — как выключают свет. Давление исчезло. Замороженный воздух бухнул, возвращаясь к жизни. Кристаллическая пыль взметнулась клубами. Тишина — осталась.
Маг в маске стоял. Щит — растянутый, истончённый — ещё дрожал. Секунду. Ещё секунду. Он не понимал. То, против которого он расширял свой щит, — исчезло. А усилие осталось. Он провалился в пустоту, расширяя его до бесконечности.
Не вышло.
Щит лопнул. Наверное, должен был быть какой-то звук, но я его не слышал.
Маг дёрнулся — потерял равновесие, шагнул назад, споткнулся о собственную ногу. На его лице — под маской — я не мог видеть, но тело говорило за него: ошеломление. Долю секунды. Не страх — пересчёт, который не успел завершиться.
Потому что Ильяс уже стрелял.
Я увидел это — или мне показалось, что увидел — в последнюю секунду до темноты. Умница Ильяс, лежавший ничком на земле. Который, пока все смотрели на Марину — тихо по сантиметру повернул голову к магу. По сантиметру снял с крепления монструозный обрез, который таскал с собой на каждое задание.
В последний момент перевернулся на спину. Выставил стволы. Выстрелил.
Дуплет, две вспышки. Или уже двоится. Не выстрел — взрыв. Резиновая пуля почти в упор.
Маг отлетел сломаной куклой. Рука Ильяса упала в неестественном изломе.
Темнота наползала быстро. Не с краёв — отовсюду. Густая, тёплая, безразличная.
Последнее, что я видел — свои руки на мокрой траве. Белые. Чужие.
Последнее, что слышал — голос Ильяса, откуда-то издалека, из другого мира:
— Нам, татарам...
Он не закончил. Или закончил — но я уже не слышал.
Темнота.
