Оговорился. «Научатся» — и тут же «научим». Взял на себя. Марат.
Отчим кивнул — принял. Не как объяснение — как факт, с которым придётся жить.
Мать спросила — не могла не спросить:
— А это как-то вылечить можно?
Муж её одёрнул. Не словом — взглядом. Потом повернулся ко мне. Тяжело, прямо. Не враждебно — оценивающе. Так смотрит мужик на другого мужика, которому собирается доверить что-то дорогое.
— Маринке это тоже грозит?
Не про стаканы. Не про магию. Про всё. Про людей с оружием, про базу, на которой его падчерица живёт среди незнакомых, про то, чем всё это закончится.
Падчерица. Сбежавшая из дома. Не родная. О ней он спрашивает раньше, чем о сыновьях.
— Нет.
Ровно. Уверенно. Глядя в глаза.
Он искал ложь — по тому, как задержал взгляд, как чуть сощурился. Нормальный мужик, не профессионал — но отец. Пусть и неродной. А отцы чувствуют ложь нутром.
Не нашёл. Потому что я умею врать.
Эволюционирую.
Зверь с укоризной посмотрел на меня.
— Надолго заберёте?
— Насовсем.
В глазах мелькнул страх, пальцы сжались ещё сильней, — и облегчение, как будто подвешенное состояние давило сильнее.
Степенно кивнул. Повернулся к жене. Та смотрела на него — вопросительно, так смотрят, когда ждут решения, которое не хотят принимать сами.
— Пусть Маринка к ним зайдёт, — сказал он тихо, по-домашнему. — Успокоит. Объяснит. Мы, наверное, лишними будем.
Мать встала. Ушла к мальчикам. Дочь поддерживала её под локоть. Так надо.
Отчим остался. Сцепленные руки, белые костяшки. Смотрел в стол.
— Вы там... — начал, осёкся. — Берегите её.
Не приказ. Не просьба. То, что говорят, когда не могут контролировать ситуацию и знают это.
В голове полыхнуло:
«Я даже не знаю, как его зовут.»
Промолчал. Ответил в тон.
— Берегу.
Он поднял голову. Посмотрел долго.
Синхронно встали. Пожали руки — крепко, молча. Вышел во двор. Через окно, через тюлевую занавеску — прошёл к летней кухне, остановился, постоял. Начал перекладывать дрова под навесом.
Мне тоже захотелось чем-то занять руки.
Из комнаты — голоса. Сначала детские, затем — девичий. Сначала настороженные, потом чуть теплее. Мать не было слышно.
Я вышел во двор.
Отчим у летника даже не обернулся.
Марат поймал меня у крыльца. Шёл резко, размашисто.
— Ты останешься в доме, — остановил я, прежде чем он открыл рот.
Хотел возразить. Посмотрел на меня. Не стал.
— Рация работает?
— Пока. — Помолчал. — Если он придёт — может и не работать. Электричество — его стихия.
Марат был единственным посвящённым. Кто-то должен понимать. Предупреждать.
— Твоя-то броня защищена?
— Ноги — да. Остальные — только подкладка, сам понимаешь.
Понимал. В доме он нужнее — там Марина, там инициаты, там родители. И там его дар предупредит раньше, чем кто-либо увидит.
— Кукловодов будет двое. — Он посмотрел мне в глаза. — Чувствую. Далеко пока. Знакомое…
…Знакомое зло. Мы видели его достаточно, чтобы опознать по запаху.
— Их не ищем. — Вздохнул. — Придут сами. Задача — периметр и дом.
Кивнул. Пошёл внутрь. Неслышно закрыл дверь. Я ожидал, что хлопнет.
Я остался.
Бойцы расходились по местам — без суеты, привычно. Полуян — фронт, со мной. Ильяс — левый фланг, у угла дома. Лёлек и Болек — за домом, но с возможностью выскочить вперёд. В летней кухне — Дрын. На крыше летника — Тихий. Жало у забора поставил найденный лист жести, засел за ним.
Лёгкая броня, хотя какая она лёгкая — «Ратник» — правильное решение. Подвижнее, против магии держит, против стрелкового хуже, чем керамопласт. На то у нас голова и расположение.
Октябрь лежал плотно. Запах мокрой листвы, земли, дыма из трубы. Птицы молчали — как будто тоже расставлены по позициям и ждут команды. Собак не было слышно. Нули рядом.
Через окно в детской — силуэт Марины. Она с братьями. Голоса через открытую форточку — мальчишеские, настороженные, потом — теплее.
В рации — тишина.
Потом — Марат, из дома:
— Есть! — Неуместная радость. Определённость. — Чья-то воля шарит по участку. Не кукловоды — другое. Идёт, как на запах.
Зверь поднял голову.
— Далеко?
— Нет. — Пауза. — Но и не рядом.
Полуян встал рядом — плечо к плечу. Посмотрел в ту сторону, откуда придут.
— Ну что ж. Поздороваемся.
У соседей на заднем дворе забрехала собака. Короткий хлопок выстрела, противный взвизг рикошета. В домах напротив — мелькнули тени за занавесками. Спрятались.
— Идут, — разлетелся Лёнин голос по рации. Скорее для себя, чем для нас. — С тыла.
Автомат снялся с предохранителя.
Хозяин дома посмотрел на нас. Быстрым шагом вернулся домой. Не удержал дверь — задребезжали стёкла.
— Пятеро, — снова ожила рация. — Ждём.
Полуян подтвердил.
— Принял. Работайте.
Парни работали.
С повышением калибра Ратник перестал быть надёжной защитой. Лёня и Слава это понимали — полигон до седьмого пота, и стрельба боевыми по щиту. Страшно. Действенно. Заставляет не сидеть на месте.
Первый выстрел — раньше, чем враги вышли на позицию. Нервный, скорее подбадривая себя, чем прицельно. Пуля ужалила кирпичную стену летника. Лёня кувыркнулся вправо, сжимая на себе внимание.
Слава — затих. Ждёт.
Две тонких звонких голубых линии — так быстро, что непонятно, не показалось ли. Два хлопка, ядрёный мат испуганного человека и очередь в никуда развеяли сомнения.
— Первый готов, — Лёлек по рации. Ровно, без торжества.
Я держал улицу. Пустую, притихшую, с закрытыми ставнями и прижатым к земле воздухом. Что-то в ней было — или будет. Полуян рядом, молча. Тихий на крыше — недвижим. Ничего.
Полуян жестом спросил — не нужна ли помощь пацанам. Я качнул стволом — нет. Он успокоился. Там справятся.
— Лёня, давай! — голос Болека, перемежающийся чавкающими шагами по вскопанному огороду. Свистнули пули — он упал, не доверяя собственному щиту. Правильно — мало ли что с той стороны припасено.
Лёня дал.
Метров двадцать до них — далековато для ручной работы, но Лёня не жаловался на дальность. Поднялся, развёл руки. Между ладонями — ослепительная дуга, голубая, злая. Свёл — и отправил кольцо вперёд. Издалека — вспышка, как от сварки. Свет и тени на стенах. Два вопля, слившихся в один захлебнувшийся.
— Готово!
— Ещё двое, — голос Болека. Чуть дрогнул. — У соседей. Не стреляют.
Секунды тикали метрономом.
— Выходят. Руки подняли.
Я услышал это и почти успел сказать: «Держите, берите, отводите к летнику.»
Почти.
Разряд ударил сбоку. Змеящийся, короткий, точный — с угла соседского дома, откуда его никто не ждал. В спину. Без окриков.
«Кара», — мелькнуло в сознании.
Оба сдающихся упали раньше, чем успели понять. На лицах застыли судороги. Волосы тлели.
В рации — секунда тишины.
Потом голос Лёлека — и я никогда раньше не слышал у него такой интонации:
— Их убили. Своих же убили. — Боль. Ярость. Ненависть.
Зверь вскинулся — резко, без предупреждения. Не на угрозу. На то, что прозвучало в Лёнином голосе. На невозможность.
— Нули! — предупредил Тихий с крыши и дал короткую очередь.
Они навалились с трёх сторон одновременно — плотно, молча, как всегда. Шесть, восемь, больше. Первый кукловод работал. Задавал темп. Ребята были ещё не в фокусе подавления, нужно уводить
— Лёня, Слава — в дом, быстро!
Они не ослушались. Вынырнули из-за угла — оба целые, чуть хрипят в рацию. Не страшно. На их глазах два человека подняли руки…
И их убили. В спину.
Ещё одна очередь с крыши. Короткое чавканье попадания.
Коса проявилась в руке.
Рванул на прорыв следом за Зверем — к тому месту откуда скользнула молния. Полуян прикрывал сзади, Ильяс держал левый фланг, Лёня со Славой, стоя на пороге, издали гасили нулей разрядами — уже не думая, уже на автомате, злость помогала работать быстрее.
Магия не была абсолютной силой, всё, что они могли сделать — притормозить противника. Но этого хватало — коса довершала начатое. Пуля опрокидывала на землю.
Земля окрашивалась красно-бурым. Ноги начинали скользить.
Коридор расчищался. Медленно — нули как-то странно себя вели, как будто кукловод держал марионеток на коротком поводке, каждый требовал отдельного внимания.
Кукловод стоял за углом соседского дома, погружённый в себя. Время от времени он подёргивал пальцами. — я увидел его, когда обогнул угол. Молодой, лет двадцать пять, в тяжёлом бомбере, берцах, испуганный собственной властью или привыкший к ней — не разобрать. Он увидел косу. Дёрнулся.
Развернулся бежать.
Зверь не дал думать. Его рывок, коса рванула сама, раньше мысли — горизонтально, обухом. Если у нематериального есть обух — опять рефлексии некстати. Не убить — остановить.
Драйвер упал — но не замолчал. Заскулил. Тонко, мерзко, как бывает, когда человек не верит, что это с ним.
Хотелось сплюнуть. Тошно.
Я стоял над ним и смотрел.
Молодой. Лет двадцать пять, может, чуть больше. Лицо — обычное, из тех что не запоминаешь в толпе. Но глаза… глаза — нет. Глаза были привычные к власти. К тому, что его слушаются, выполняют, боятся.
Презрение, въевшееся в мимику, — не наигранное, не надетое. Взрощенное. Как у человека, который командовал марионетками достаточно долго, чтобы перестать видеть в них людей.
Сейчас в них клокотало иное смесь ярости и страха. Он смотрел на меня снизу-вверх: на косу, на прорывающееся тёмное пламя на кулаке, на лицо, закрытое забралом шлема, и видел — нет, чувствовал нечто, от чего его презрение осыпалось как штукатурка.
Ударил молнией.
Не сильной — отчаянной. Коротким бело-голубым росчерком, от правой ладони, почти в упор. Инстинкт, не решение. Как кусается загнанное животное — без расчёта, только бы хоть что-то.
Лезвие косы приняло разряд. Тихий звон. Искра.
Само — я не планировал, не ставил блок. Я даже не поймал движение Зверя. Просто коса оказалась на пути. Молния ударила в призрачное лезвие и растеклась по нему — белое по чёрному, на секунду осветив всё вокруг холодным мертвенным светом. И сразу погасла. Впиталась. Как вода в песок.
Я вспомнил сон — тот самый. Когда закрывал стоящих за спиной.
Или не сон. Тренировка?
Кукловод пятился — на руках, на локтях, ногами отталкиваясь от мокрой земли. Презрение сдохло окончательно. На его месте — голый, чистый, незамутнённый страх. Хищник наткнулся на высшего. Ужас, который не спрятать ни за какой властью.
Споткнулся о корень яблони. Упал на спину. Замер.
Зверь рванулся к горлу.
Я чувствовал врага — власть, ненависть, презрение. Кукловод. Тот, кому всё равно, что стало с теми, в чьё отсутствие души, он запускает руки, как в перчатки... Тот, кто готов пустить по венам душу, вынутую из жертвы. Зверь ненавидел их.
Кривое зеркало. Кривое. Зеркало… Не смотреть. Разорвать. Уничтожить. Стереть.
Почти.
Не сейчас.
Не жалость —расчёт. Мелкий, как обмен ваучера на водку. И расчёт был тем, что делало его хуже жалости.
Кукловод умрёт. Скоро. Если не от моей руки — то от того, чем его сделали. Пётр, вырвавшийся из этой ямы, ясно дал понять: драйверы — расходный материал. Биохимия, на которой держится связь с нулями, выжирает организм изнутри. Полгода — и то, что осталось от человека, перестаёт функционировать. Их создатели знают это. Им всё равно.
Он всё равно умрёт.
А сила, которую он накопил, управляя нулями — чужая боль, чужой страх, спрессованные в плотный горький ком — уйдёт. Растворится. Пропадёт. Как не было.
«Что с бою взято — то свято.»
Мысль пришла готовой, отформатированной, с печатью одобрения. Красивая мысль. Удобная. Мысль, которая превращает воровство в трофей.
Зверь согласился мгновенно. Для него вопроса не было — добыча есть добыча. Стая голодает — охотник берёт. Просто. Честно.
Для меня — не просто.
Я присел рядом с кукловодом. Он дышал часто, мелко, загнанно. Смотрел снизу-вверх — и в его глазах было что-то такое, от чего мне захотелось отвернуться. Не ненависть, не мольба. Понимание. Он уже догадался, что сейчас произойдёт.
Я прикоснулся к его голове.
Меня вывернуло наизнанку. Я видел безвольного человека, которого тащат мои придатки. Я чувствовал каждого из них. Я знал, что мне дадут ещё одну дозу, которая позволит протянуть ещё год. Это пьянило. Я смотрел на бесчувственную тушу и предвкушал боль и наслаждение, которое испытал уже однажды. Я…
Меня выбил из этой мерзости Зверь. Он скалил зубы в дикой ярости, на губах алело. По моей руке внутри перчатки текла кровь. Боль была неиллюзорной. Но и воспоминания не были обманом.
Он совершенно точно притащил минимум одного человека своим хозяевам. И знал, что с ним стало. И хотел ещё и ещё.
Я тоже. Знал. Хотел.
Разница была в том, что мне было стыдно.
Я протянул руку, теперь зная, что делать. Коснулся — не ударил, не вцепился. Просто — положил ладонь на грудь. Зверь покосился на меня, рыкнул — только посмей снова, потянулся — жадно, нетерпеливо. Я придержал его. Не дал рвануть. Медленно. Аккуратно. Как пьют воду, которая может быть отравленной — по глотку, морщась, ожидая каждую секунду что станет хуже.
Сила пошла.
Горькая. Не как в прошлый раз — там была ярость, огонь, океан, чужое торжество, сменившееся чистым страданием. Здесь — тонкая мутная струя. Вкус чужого страха, разочарования. С привкусом десятков людей, чью волю этот парень выкручивал как тряпку — каждый день, равнодушно, по работе. С болью человека, пережжённого в золотистый кристалл.
Мне хотелось блевать. Лицо врага, остающегося в сознании, давило. Его не было жалко. Но и ощущения победы не было. Вор. Мелочный вор, шарящий по карманам в гардеробе.
Я заставил себя вернуться в сознание. Дело сделано и нужно доводить до конца.
Зверь пил — не с наслаждением, как в прошлый раз. С брезгливостью. Как пёс, который лакает из лужи потому что другой воды нет.
Каждая секунда — «так надо». Не останавливаться, не прерываться. До дна. Пригодится.
Я убеждал себя, через силу глотая силу — ублюдочные каламбуры от ненужной сейчас рефлексии. Марина. Братья. Если придёт Хирург — понадобится всё.
Если.
Когда.
Разум работал... Лучше бы нет. Совесть — тоже. И совесть говорила: ты не зверь. Это выбор. Твой выбор. Ты знаешь, что делаешь. И то, что он умрёт через год — не оправдание. И то, что он уже брал — тоже. Ты берёшь у живого. У того, кто смотрит на тебя снизу-вверх и понимает.
Кукловод затих, опустошённый. Глаза — открытые, стеклянные. Рот — приоткрыт. Последнее движение души. Лицо — серое, ввалившееся, постаревшее на двадцать лет за минуту.
Я убрал руку.
Посмотрел на неё. Чистая. Без крови, без следов. Как будто ничего не было.
Было.
Встал. Отвернулся.
От себя?
Внутри — горький ком чужой силы. И горький ком чего-то своего, для чего у военных нет термина, а у остальных людей — есть.
Стыд.
— Один мёртв, — нажал я кнопку рации. Голос был ровный. Профессиональный.
Правдивая ложь.
Посмотрел на то, что осталось. Наклонился, закрыл глаза.
Зачем?
— Что с нулями?
— Держим, — Полуян. Голос прерывается выстрелом. — Но их штук пять.
Я разворачивался обратно, когда по рации прошло шипение помех — и связь пропала.
Не технический сбой. Просто — пропала. Разом.
Я посмотрел на броню — диоды горели как должно. Яков не подвёл.
Жаль, что остальные экзосьюты ещё пилить и пилить.
Рация молчала.
Не шипела, не трещала — молчала. Как будто провод перерезали. Я нажал кнопку передачи — индикатор мигнул и погас. Мёртвая. Фонарь тоже не включался. Осталось только то, что внутри контура.
Отчим кивнул — принял. Не как объяснение — как факт, с которым придётся жить.
Мать спросила — не могла не спросить:
— А это как-то вылечить можно?
Муж её одёрнул. Не словом — взглядом. Потом повернулся ко мне. Тяжело, прямо. Не враждебно — оценивающе. Так смотрит мужик на другого мужика, которому собирается доверить что-то дорогое.
— Маринке это тоже грозит?
Не про стаканы. Не про магию. Про всё. Про людей с оружием, про базу, на которой его падчерица живёт среди незнакомых, про то, чем всё это закончится.
Падчерица. Сбежавшая из дома. Не родная. О ней он спрашивает раньше, чем о сыновьях.
— Нет.
Ровно. Уверенно. Глядя в глаза.
Он искал ложь — по тому, как задержал взгляд, как чуть сощурился. Нормальный мужик, не профессионал — но отец. Пусть и неродной. А отцы чувствуют ложь нутром.
Не нашёл. Потому что я умею врать.
Эволюционирую.
Зверь с укоризной посмотрел на меня.
— Надолго заберёте?
— Насовсем.
В глазах мелькнул страх, пальцы сжались ещё сильней, — и облегчение, как будто подвешенное состояние давило сильнее.
Степенно кивнул. Повернулся к жене. Та смотрела на него — вопросительно, так смотрят, когда ждут решения, которое не хотят принимать сами.
— Пусть Маринка к ним зайдёт, — сказал он тихо, по-домашнему. — Успокоит. Объяснит. Мы, наверное, лишними будем.
Мать встала. Ушла к мальчикам. Дочь поддерживала её под локоть. Так надо.
Отчим остался. Сцепленные руки, белые костяшки. Смотрел в стол.
— Вы там... — начал, осёкся. — Берегите её.
Не приказ. Не просьба. То, что говорят, когда не могут контролировать ситуацию и знают это.
В голове полыхнуло:
«Я даже не знаю, как его зовут.»
Промолчал. Ответил в тон.
— Берегу.
Он поднял голову. Посмотрел долго.
Синхронно встали. Пожали руки — крепко, молча. Вышел во двор. Через окно, через тюлевую занавеску — прошёл к летней кухне, остановился, постоял. Начал перекладывать дрова под навесом.
Мне тоже захотелось чем-то занять руки.
Из комнаты — голоса. Сначала детские, затем — девичий. Сначала настороженные, потом чуть теплее. Мать не было слышно.
Я вышел во двор.
Отчим у летника даже не обернулся.
Марат поймал меня у крыльца. Шёл резко, размашисто.
— Ты останешься в доме, — остановил я, прежде чем он открыл рот.
Хотел возразить. Посмотрел на меня. Не стал.
— Рация работает?
— Пока. — Помолчал. — Если он придёт — может и не работать. Электричество — его стихия.
Марат был единственным посвящённым. Кто-то должен понимать. Предупреждать.
— Твоя-то броня защищена?
— Ноги — да. Остальные — только подкладка, сам понимаешь.
Понимал. В доме он нужнее — там Марина, там инициаты, там родители. И там его дар предупредит раньше, чем кто-либо увидит.
— Кукловодов будет двое. — Он посмотрел мне в глаза. — Чувствую. Далеко пока. Знакомое…
…Знакомое зло. Мы видели его достаточно, чтобы опознать по запаху.
— Их не ищем. — Вздохнул. — Придут сами. Задача — периметр и дом.
Кивнул. Пошёл внутрь. Неслышно закрыл дверь. Я ожидал, что хлопнет.
Я остался.
Бойцы расходились по местам — без суеты, привычно. Полуян — фронт, со мной. Ильяс — левый фланг, у угла дома. Лёлек и Болек — за домом, но с возможностью выскочить вперёд. В летней кухне — Дрын. На крыше летника — Тихий. Жало у забора поставил найденный лист жести, засел за ним.
Лёгкая броня, хотя какая она лёгкая — «Ратник» — правильное решение. Подвижнее, против магии держит, против стрелкового хуже, чем керамопласт. На то у нас голова и расположение.
Октябрь лежал плотно. Запах мокрой листвы, земли, дыма из трубы. Птицы молчали — как будто тоже расставлены по позициям и ждут команды. Собак не было слышно. Нули рядом.
Через окно в детской — силуэт Марины. Она с братьями. Голоса через открытую форточку — мальчишеские, настороженные, потом — теплее.
В рации — тишина.
Потом — Марат, из дома:
— Есть! — Неуместная радость. Определённость. — Чья-то воля шарит по участку. Не кукловоды — другое. Идёт, как на запах.
Зверь поднял голову.
— Далеко?
— Нет. — Пауза. — Но и не рядом.
Полуян встал рядом — плечо к плечу. Посмотрел в ту сторону, откуда придут.
— Ну что ж. Поздороваемся.
У соседей на заднем дворе забрехала собака. Короткий хлопок выстрела, противный взвизг рикошета. В домах напротив — мелькнули тени за занавесками. Спрятались.
— Идут, — разлетелся Лёнин голос по рации. Скорее для себя, чем для нас. — С тыла.
Автомат снялся с предохранителя.
Хозяин дома посмотрел на нас. Быстрым шагом вернулся домой. Не удержал дверь — задребезжали стёкла.
— Пятеро, — снова ожила рация. — Ждём.
Полуян подтвердил.
— Принял. Работайте.
Парни работали.
С повышением калибра Ратник перестал быть надёжной защитой. Лёня и Слава это понимали — полигон до седьмого пота, и стрельба боевыми по щиту. Страшно. Действенно. Заставляет не сидеть на месте.
Первый выстрел — раньше, чем враги вышли на позицию. Нервный, скорее подбадривая себя, чем прицельно. Пуля ужалила кирпичную стену летника. Лёня кувыркнулся вправо, сжимая на себе внимание.
Слава — затих. Ждёт.
Две тонких звонких голубых линии — так быстро, что непонятно, не показалось ли. Два хлопка, ядрёный мат испуганного человека и очередь в никуда развеяли сомнения.
— Первый готов, — Лёлек по рации. Ровно, без торжества.
Я держал улицу. Пустую, притихшую, с закрытыми ставнями и прижатым к земле воздухом. Что-то в ней было — или будет. Полуян рядом, молча. Тихий на крыше — недвижим. Ничего.
Полуян жестом спросил — не нужна ли помощь пацанам. Я качнул стволом — нет. Он успокоился. Там справятся.
— Лёня, давай! — голос Болека, перемежающийся чавкающими шагами по вскопанному огороду. Свистнули пули — он упал, не доверяя собственному щиту. Правильно — мало ли что с той стороны припасено.
Лёня дал.
Метров двадцать до них — далековато для ручной работы, но Лёня не жаловался на дальность. Поднялся, развёл руки. Между ладонями — ослепительная дуга, голубая, злая. Свёл — и отправил кольцо вперёд. Издалека — вспышка, как от сварки. Свет и тени на стенах. Два вопля, слившихся в один захлебнувшийся.
— Готово!
— Ещё двое, — голос Болека. Чуть дрогнул. — У соседей. Не стреляют.
Секунды тикали метрономом.
— Выходят. Руки подняли.
Я услышал это и почти успел сказать: «Держите, берите, отводите к летнику.»
Почти.
Разряд ударил сбоку. Змеящийся, короткий, точный — с угла соседского дома, откуда его никто не ждал. В спину. Без окриков.
«Кара», — мелькнуло в сознании.
Оба сдающихся упали раньше, чем успели понять. На лицах застыли судороги. Волосы тлели.
В рации — секунда тишины.
Потом голос Лёлека — и я никогда раньше не слышал у него такой интонации:
— Их убили. Своих же убили. — Боль. Ярость. Ненависть.
Зверь вскинулся — резко, без предупреждения. Не на угрозу. На то, что прозвучало в Лёнином голосе. На невозможность.
— Нули! — предупредил Тихий с крыши и дал короткую очередь.
Они навалились с трёх сторон одновременно — плотно, молча, как всегда. Шесть, восемь, больше. Первый кукловод работал. Задавал темп. Ребята были ещё не в фокусе подавления, нужно уводить
— Лёня, Слава — в дом, быстро!
Они не ослушались. Вынырнули из-за угла — оба целые, чуть хрипят в рацию. Не страшно. На их глазах два человека подняли руки…
И их убили. В спину.
Ещё одна очередь с крыши. Короткое чавканье попадания.
Коса проявилась в руке.
Глава 27. Октябрь 2017. Нижегородская область — посёлок.
Рванул на прорыв следом за Зверем — к тому месту откуда скользнула молния. Полуян прикрывал сзади, Ильяс держал левый фланг, Лёня со Славой, стоя на пороге, издали гасили нулей разрядами — уже не думая, уже на автомате, злость помогала работать быстрее.
Магия не была абсолютной силой, всё, что они могли сделать — притормозить противника. Но этого хватало — коса довершала начатое. Пуля опрокидывала на землю.
Земля окрашивалась красно-бурым. Ноги начинали скользить.
Коридор расчищался. Медленно — нули как-то странно себя вели, как будто кукловод держал марионеток на коротком поводке, каждый требовал отдельного внимания.
Кукловод стоял за углом соседского дома, погружённый в себя. Время от времени он подёргивал пальцами. — я увидел его, когда обогнул угол. Молодой, лет двадцать пять, в тяжёлом бомбере, берцах, испуганный собственной властью или привыкший к ней — не разобрать. Он увидел косу. Дёрнулся.
Развернулся бежать.
Зверь не дал думать. Его рывок, коса рванула сама, раньше мысли — горизонтально, обухом. Если у нематериального есть обух — опять рефлексии некстати. Не убить — остановить.
Драйвер упал — но не замолчал. Заскулил. Тонко, мерзко, как бывает, когда человек не верит, что это с ним.
Хотелось сплюнуть. Тошно.
Я стоял над ним и смотрел.
Молодой. Лет двадцать пять, может, чуть больше. Лицо — обычное, из тех что не запоминаешь в толпе. Но глаза… глаза — нет. Глаза были привычные к власти. К тому, что его слушаются, выполняют, боятся.
Презрение, въевшееся в мимику, — не наигранное, не надетое. Взрощенное. Как у человека, который командовал марионетками достаточно долго, чтобы перестать видеть в них людей.
Сейчас в них клокотало иное смесь ярости и страха. Он смотрел на меня снизу-вверх: на косу, на прорывающееся тёмное пламя на кулаке, на лицо, закрытое забралом шлема, и видел — нет, чувствовал нечто, от чего его презрение осыпалось как штукатурка.
Ударил молнией.
Не сильной — отчаянной. Коротким бело-голубым росчерком, от правой ладони, почти в упор. Инстинкт, не решение. Как кусается загнанное животное — без расчёта, только бы хоть что-то.
Лезвие косы приняло разряд. Тихий звон. Искра.
Само — я не планировал, не ставил блок. Я даже не поймал движение Зверя. Просто коса оказалась на пути. Молния ударила в призрачное лезвие и растеклась по нему — белое по чёрному, на секунду осветив всё вокруг холодным мертвенным светом. И сразу погасла. Впиталась. Как вода в песок.
Я вспомнил сон — тот самый. Когда закрывал стоящих за спиной.
Или не сон. Тренировка?
Кукловод пятился — на руках, на локтях, ногами отталкиваясь от мокрой земли. Презрение сдохло окончательно. На его месте — голый, чистый, незамутнённый страх. Хищник наткнулся на высшего. Ужас, который не спрятать ни за какой властью.
Споткнулся о корень яблони. Упал на спину. Замер.
Зверь рванулся к горлу.
Я чувствовал врага — власть, ненависть, презрение. Кукловод. Тот, кому всё равно, что стало с теми, в чьё отсутствие души, он запускает руки, как в перчатки... Тот, кто готов пустить по венам душу, вынутую из жертвы. Зверь ненавидел их.
Кривое зеркало. Кривое. Зеркало… Не смотреть. Разорвать. Уничтожить. Стереть.
Почти.
Не сейчас.
Не жалость —расчёт. Мелкий, как обмен ваучера на водку. И расчёт был тем, что делало его хуже жалости.
Кукловод умрёт. Скоро. Если не от моей руки — то от того, чем его сделали. Пётр, вырвавшийся из этой ямы, ясно дал понять: драйверы — расходный материал. Биохимия, на которой держится связь с нулями, выжирает организм изнутри. Полгода — и то, что осталось от человека, перестаёт функционировать. Их создатели знают это. Им всё равно.
Он всё равно умрёт.
А сила, которую он накопил, управляя нулями — чужая боль, чужой страх, спрессованные в плотный горький ком — уйдёт. Растворится. Пропадёт. Как не было.
«Что с бою взято — то свято.»
Мысль пришла готовой, отформатированной, с печатью одобрения. Красивая мысль. Удобная. Мысль, которая превращает воровство в трофей.
Зверь согласился мгновенно. Для него вопроса не было — добыча есть добыча. Стая голодает — охотник берёт. Просто. Честно.
Для меня — не просто.
Я присел рядом с кукловодом. Он дышал часто, мелко, загнанно. Смотрел снизу-вверх — и в его глазах было что-то такое, от чего мне захотелось отвернуться. Не ненависть, не мольба. Понимание. Он уже догадался, что сейчас произойдёт.
Я прикоснулся к его голове.
Меня вывернуло наизнанку. Я видел безвольного человека, которого тащат мои придатки. Я чувствовал каждого из них. Я знал, что мне дадут ещё одну дозу, которая позволит протянуть ещё год. Это пьянило. Я смотрел на бесчувственную тушу и предвкушал боль и наслаждение, которое испытал уже однажды. Я…
Меня выбил из этой мерзости Зверь. Он скалил зубы в дикой ярости, на губах алело. По моей руке внутри перчатки текла кровь. Боль была неиллюзорной. Но и воспоминания не были обманом.
Он совершенно точно притащил минимум одного человека своим хозяевам. И знал, что с ним стало. И хотел ещё и ещё.
Я тоже. Знал. Хотел.
Разница была в том, что мне было стыдно.
Я протянул руку, теперь зная, что делать. Коснулся — не ударил, не вцепился. Просто — положил ладонь на грудь. Зверь покосился на меня, рыкнул — только посмей снова, потянулся — жадно, нетерпеливо. Я придержал его. Не дал рвануть. Медленно. Аккуратно. Как пьют воду, которая может быть отравленной — по глотку, морщась, ожидая каждую секунду что станет хуже.
Сила пошла.
Горькая. Не как в прошлый раз — там была ярость, огонь, океан, чужое торжество, сменившееся чистым страданием. Здесь — тонкая мутная струя. Вкус чужого страха, разочарования. С привкусом десятков людей, чью волю этот парень выкручивал как тряпку — каждый день, равнодушно, по работе. С болью человека, пережжённого в золотистый кристалл.
Мне хотелось блевать. Лицо врага, остающегося в сознании, давило. Его не было жалко. Но и ощущения победы не было. Вор. Мелочный вор, шарящий по карманам в гардеробе.
Я заставил себя вернуться в сознание. Дело сделано и нужно доводить до конца.
Зверь пил — не с наслаждением, как в прошлый раз. С брезгливостью. Как пёс, который лакает из лужи потому что другой воды нет.
Каждая секунда — «так надо». Не останавливаться, не прерываться. До дна. Пригодится.
Я убеждал себя, через силу глотая силу — ублюдочные каламбуры от ненужной сейчас рефлексии. Марина. Братья. Если придёт Хирург — понадобится всё.
Если.
Когда.
Разум работал... Лучше бы нет. Совесть — тоже. И совесть говорила: ты не зверь. Это выбор. Твой выбор. Ты знаешь, что делаешь. И то, что он умрёт через год — не оправдание. И то, что он уже брал — тоже. Ты берёшь у живого. У того, кто смотрит на тебя снизу-вверх и понимает.
Кукловод затих, опустошённый. Глаза — открытые, стеклянные. Рот — приоткрыт. Последнее движение души. Лицо — серое, ввалившееся, постаревшее на двадцать лет за минуту.
Я убрал руку.
Посмотрел на неё. Чистая. Без крови, без следов. Как будто ничего не было.
Было.
Встал. Отвернулся.
От себя?
Внутри — горький ком чужой силы. И горький ком чего-то своего, для чего у военных нет термина, а у остальных людей — есть.
Стыд.
— Один мёртв, — нажал я кнопку рации. Голос был ровный. Профессиональный.
Правдивая ложь.
Посмотрел на то, что осталось. Наклонился, закрыл глаза.
Зачем?
— Что с нулями?
— Держим, — Полуян. Голос прерывается выстрелом. — Но их штук пять.
Я разворачивался обратно, когда по рации прошло шипение помех — и связь пропала.
Не технический сбой. Просто — пропала. Разом.
Я посмотрел на броню — диоды горели как должно. Яков не подвёл.
Жаль, что остальные экзосьюты ещё пилить и пилить.
Рация молчала.
Не шипела, не трещала — молчала. Как будто провод перерезали. Я нажал кнопку передачи — индикатор мигнул и погас. Мёртвая. Фонарь тоже не включался. Осталось только то, что внутри контура.
