— Сигнал? — спросил я.
— Двойной. — Он смотрел чуть в сторону — не на меня, туда, где был сигнал, хотя физически его там не было. — Молодые. Очень молодые.
Я повернулся к нему.
— Насколько?
— Двенадцать примерно. На грани. — Мы оба понимали, на какой. — Оба мальчики. Братья — я уверен. Похожи по характеру сигнала.
Он вздохнул.
— Вера говорит: «Близнецы».
Я присвистнул. Это было из ряда вон.
— Инициировались?
— Буквально вот-вот. Ещё никакого контроля. Только фонят — сильно, для тех, кто умеет слышать. — Я понял, что он хочет сказать. — И я не единственный, кто умеет.
— Кукловоды?
— Не знаю. Но сигнал такой — его не заметить сложно...
Он не закончил. Не нужно было.
— Направление, адрес? Уже известно?
— Сергей Степанович пробивает.
Я достал коммуникатор. Степаныч ответил быстро — данные ему аналитики уже передали.
— Адрес есть. Частный дом, поселковая зона, вертолётом чуть больше часа. — Он прервался, выключил звук, через полминуты вернулся. — Алексей. Там дом на фамилию Соколовых.
Зверь вздрогнул.
Не от угрозы — от чего-то другого. Прижал уши. Посмотрел на меня — ищуще, остро, как смотрит хищник, который учуял добычу и ждёт команды. Действие. Его кредо — действие. Всегда.
— Повтори.
— Соколовых. — Сергей говорил осторожно, как говорят, когда понимают, что информация весит больше, чем кажется. — Мы проверили. Хорошо проверили. Родители Марины. Она оттуда.
Братья Марины. Двенадцать лет. Инициировались в доме родителей — там, где безопасно, там, где знакомо, там, где мама и папа, и призрак сбежавшей из дому старшей сестры.
А сигнал уже слышен.
— Марат. Сигнал усиливается или стабильный?
— Пока стабильный. Но они не контролируют — будет нарастать. Пока не прорвёт. — Он помолчал. — Дня два, может три.
— Никому пока не говори.
Он кивнул. Без вопросов — это тоже его умение.
Зверь уже шёл. Не рядом — впереди. К тактической, к карте, к действию. Научился. Я двинулся за ним — ноги несли быстрее, чем голова успевала формулировать.
В тактической было двое.
Сергей Степанович стоял у карты — районы, дороги, поселковая застройка. Карандаш в левой руке — привычка, оставшаяся с тех времён, когда планшеты ещё не заменили бумагу. Он уже работал с маршрутом — пунктирная линия от базы к точке, два варианта заброса.
Полуян сидел в углу — тоже с картой, только на экране. Сверял спутниковые снимки с тем, что было у полковника. Поднял голову, увидел меня, кивнул и вернулся к работе. Степаныч просвистал — значит, дело серьёзное. Полуян не задавал лишних вопросов. Не из равнодушия — из уважения к тому, что узнает, когда нужно.
Сергей Степанович оторвался от карты. Посмотрел на меня. Потом — на Полуяна.
— Выйди на минуту.
Полуян встал, молча вышел. Закрыл дверь.
— Ну? — Сергей не спрашивал — приглашал. Короткое слово, за которым стоял опыт человека, которому не нужно формулировать вопросы. Достаточно показать, что слушает.
Я изложил.
Он молчал довольно долго. Смотрел на карту — на пунктирную линию, на точку, на расстояние. Потом — на меня.
— Марина знает?
— Нет. — Чуть резче, чем стоило.
— Будет знать?
— Я скажу, что братья инициировались, и им нужна помощь. Знакомое лицо поможет успокоить мальчишек. Это правда.
— Это только часть правды.
— Да.
Не к месту — совершенно не к месту — мелькнуло: файл с вычисленными несоответствиями. Тот самый, который я когда-то отправил по инстанции, не зная, что он — наживка. Что я — наживка. Что кто-то наверху уже принял решение за меня, использовал меня, и потом подлатал, дал цацку, положил пенсию.
Отбросил. Не сейчас.
Но — отметил.
Сергей кивнул — медленно, так соглашаются с решением, которое не нравится, но которое понимают.
— Под твою ответственность.
— Под мою.
Он усмехнулся, окинул меня взглядом и вернулся к карте. Я пошёл к двери — время.
— Алексей.
Остановился.
— Она узнает. Потом. — Он водил карандашом по карте, не оборачиваясь. — Люди всегда узнают.
— Знаю. — Теперь усмехнулся я.
Сергей умел читать между слов. Кивнул.
— И?
— И это тоже моя ответственность. — Кивнул ещё раз. Отвернулся.
Вышел. Полуян стоял у стены — ждал, не подслушивая. Я кивнул ему — заходи. Он зашёл. Дверь закрылась.
В коридоре было тихо. Запах уборки — лёгкий аромат антисептика щекотал нос. База жила — где-то звенел металл в мастерской, где-то разговаривали, кто-то смеялся. Обычный день. Один из тех дней, которые потом вспоминаешь как «до».
Марина была во дворе — я увидел её через окно. Сидела на низком бортике у входа в гараж, свитер, джинсы, ветровка — камуфляжем её портить никто не хотел, а присягу для форменной одежды ещё не приняла.
Я вспомнил, как Таня ездила с ней в торговый центр и как девушка выглядела счастливой и смущённой с охапкой пакетов. Таня тоже. Кольнуло. Сейчас это были совершенно неуместные воспоминания.
Девушка что-то говорила механику, который лежал под машиной. Тот отвечал снизу, она кивала, тыкала пальцем куда-то в сторону капота. Её наверняка опять никто ни о чём не просил — просто оказалась рядом, просто было нужно.
Я смотрел на неё секунду или две.
Открыл рот.
Закрыл.
Пошёл готовить выезд. Время летело как пришпоренное, нужно было успевать.
Вернулся через полчаса. Механик уже выбрался из-под машины, и они вдвоём склонились над открытым капотом. Марина показывала что-то внутри, он кивал с выражением человека, который сам только что это понял, и слегка обескуражен тем, что первой поняла она.
— Марина.
Она обернулась. Увидела моё лицо — и что-то в ней изменилось. Подобралась. Моргнула — дважды, быстро. Подошла.
— Твои братья инициировались. Пару дней назад. Они дома, с родителями. Им сейчас будет непросто.
Она остановилась. Не физически — внутренне. Я видел, как это происходит: лицо замерло, глаза чуть сузились, губы сжались в тонкую линию. Не удивление — узнавание. Как будто что-то, чего она ждала, не зная, что ждёт, наконец пришло и встало перед ней.
— Они в порядке?
— Физически, думаю, да. Но им будет нужна помощь. И знакомое лицо здесь лучше, чем только группа военных в экипировке. — Я смотрел на неё прямо. — Поедешь с нами?
Она не раздумывала.
— Когда?
— Через час-полтора.
— Хорошо.
Уже уходила — быстро, по-деловому. Потянулась к карману, достала коммуникатор — служебный, внутренний. Посмотрела на экран. Убрала обратно. По нему родителей не наберёшь.
Остановилась. Обернулась.
— Они уже знают, что я приеду? Вы им сказали? Они ждут?..
Осеклась. Замолчала. В паузе — всё, что не нужно было объяснять. Побег из дома. Молчание. Время, которое прошло и которое не вернуть.
— Нет ещё. Сюрприз. — Тоже правда.
Она кивнула. Пошла.
Я смотрел ей в спину — прямую, узкую, решительную. Спину человека, который уже принял решение, и теперь просто идёт его выполнять.
Брифинг был коротким.
Только те, кто летит — восемь бойцов плюс Марат. Марина отдельно, не здесь. Не нужно.
Гудящая вентиляция съедала фон.
На стене висела спутниковая съёмка — трёхмесячной давности, не свежая. Дом, участок, соседние строения, дорога, подходы. Надеялись, что за три месяца ничего не перестроили, не снесли, не возвели.
— Два инициата. Двенадцать лет, братья. Дом родителей нашего сотрудника. — Я обвёл лучом указки периметр участка на снимке. — Задача — забрать, доставить на базу, обеспечить безопасность по дороге и на месте.
— Почему безопасность? — Ильяс. Не улыбнулся — раньше улыбался перед выездом, широко, как на рыбалку. Краснодар это вытравил.
— Свежий неконтролируемый сигнал слышен. Для охотников — приманка.
— Кукловоды? — Полуян. В голосе читалось: «Мы готовы».
— Возможно. Поэтому — аккуратно. Работаем как обычный выезд к инициатам. Никакой демонстрации. Для всех — стандартный процесс.
— А если не кукловоды? — Дрын.
— Не каркай, — бросил Полуян. Негромко, привычно — интонация людей, которые работают вместе достаточно долго, чтобы ритуал подначки стал частью подготовки.
— Работаем по обстановке. Главное — дети и Марина вне зоны контакта. — Я обвёл взглядом комнату. — Вопросы?
— Мы Марину-то зачем берём? — Лёлек. Прямо, без обиняков — Краснодар его изменил. Он перестал шутить перед серьёзными разговорами. Заговорил другим голосом — голосом человека, который бил не насмерть, сохраняя жизни, и хочет понимать, зачем такой риск.
— Помочь братьям. Двенадцать лет. Мальчишки.
Секунда тишины. Лёлек смотрел на меня. Холодный свет подчёркивал его лицо, волю за ним.
— Не только?
— Не только. Надеюсь на её инициацию.
Он кивнул — не с одобрением, просто принял. Честный ответ стоил дороже удобного.
Больше вопросов не было.
Ильяс поймал меня у выхода.
— Я пойду первым при контакте.
Не спросил — сказал. Стоял, загородив проём, руки вдоль тела. Двадцать лет. Ейск за плечами — двор, где он работал с пулемётом, пока рядом горели колёса БРДМ. Интернат, где лежал лицом в грязь, изображая убитого и заряжал аккумулятор, принимая удары пуль, каждая из которых могла размотать его в кашу. Краснодар — где перестал улыбаться перед боем. Мужчина. Не парень.
— Почему?
— Им будет нужна цель. Лучше я, чем Марина.
В его словах — и понимание разницы между бойцом и магом, и что-то другое. Не бравада. Забота. Тихая, невысказанная — просто решение, принятое заранее.
— Это не обсуждается на выезде.
— Знаю. — Он не двинулся. — Просто хочу, чтобы ты знал.
Я смотрел на него ещё секунду.
— Ильяс.
Пауза.
— Иди готовься.
Он пошёл. Прямая спина, спокойные плечи. Один профиль с Мариной.
Я ударил кулаком в раскрытую ладонь.
Зверь молчал.
Летели час с небольшим. Правдами и неправдами кто-то выбил вертолёт — мудрое решение для блошиных скачков по области.
Марина сидела у иллюминатора. Смотрела вниз — поля, леса, осенняя серость. Иногда что-то менялось в лице — тень, полутень, как облако за стеклом. Воспоминания. Дом. Родители, с которыми она не хотела общаться. Братья, которых не видела с тех пор, как хлопнула дверью.
Марат — рядом со мной, тихий, сосредоточенный. Периодически закрывал глаза — слушал. Открывал. Один раз кивнул мне — сигнал стабильный, не усиливается.
Ильяс впереди. Смотрел в спинку кресла. Губы шевелились беззвучно — не молитва, скорее план. Или просто слова, которые помогают держаться.
Лёлек и Болек вполголоса — деловито, по-рабочему. Уже не мальчишеская перебранка, не спор — что-то серьёзнее. Краснодар породнил их иначе, чем полгода казармы.
Дрын дремал. Это его способ готовиться.
Полуян смотрел в планшет. Или делал вид.
Обычный выезд за инициатами.
Я смотрел на Марину.
Она почувствовала взгляд — обернулась. Лёгкая улыбка как знак вопроса.
Сквозь гул скорее угадал, чем услышал:
— Нормально?
— Нормально.
Кивнула. Снова — в иллюминатор.
Рука опустилась к нагрудному карману. Пальцы легли туда, где под керамопластовой пластиной лежала флешка. Огладили контур вокруг сердца. Иронично.
В голове был Андрей, его затылок. «Поговори сначала.» Неузнаваемый маг, который вынимает из людей то, чему нет названия. Семеро пустых.
Вот и сравним. Что на флешке — и что будет здесь.
Чувствовал — Хирург придёт.
Поднял глаза. Марина у иллюминатора — силуэт на фоне серого неба, тёмные волосы, узкие плечи. Восемнадцать лет. Не знает, куда летит на самом деле. Не знает — зачем.
В груди качнулось что-то без названия — не вина ещё, но её предчувствие. Тень, которая ляжет позже — когда будет поздно.
Зверь сидел тихо.
Внизу проплывали поля — серые, грязные, октябрьские. Лесополоса. Поселковая застройка, крыши, огороды.
Где-то там — дом. Двое мальчиков, которые ещё не понимают, что с ними происходит. Сигнал, который уже заметен для тех, кто видит.
И где-то — человек, который не просто видит, а ищет.
Вертолёт пошёл на снижение. Иначе завыла турбина. Сели на окраине, пошли пешком.
Нужно промерить шагами территорию. Посмотреть не по картам, не через спутники — ногами, глазами, затылком. Почувствовать место. Это нельзя сделать из кабины.
Дом был обычным.
Приличный, справный — просто дом. Деревянный забор перед тротуаром, машина во дворе, яблони в саду, уже без листьев. Летняя кухня сбоку, баня в глубине участка. Огород, переходящий в соседские участки без чётких границ — живут мирно. Занавески на окнах. Из трубы — дым. Осень, пора уже.
Хорошо, что дом не в центре. Дорога заняла чуть больше десяти минут, за которые нас изучили из каждого окна. Давило. Восемь человек в броне по посёлку — как цирк на гастролях, только без афиш. Собаки лаяли, передавая нас как эстафету. Никто не вышел их приструнить.
Марина вырвалась вперёд. Несмело, ускоряясь и притормаживая — как человек, который хочет бежать, и не позволяет себе.
Я не останавливал. За забором мелькали тени. Без угрозы. Просто — смотрят.
Калитка открылась изнутри с тонким скрипом прежде, чем Марина до неё дошла — женщина лет сорока пяти, в переднике, с руками, которые не знали, куда себя деть от волнения. Мать.
Обнялись. Молча, крепко, долго — так обнимаются люди, между которыми стояло молчание, и теперь оно рухнуло, и на его месте — только руки, только тепло, только запах, который не забывается.
Потом мать увидела нас. Не увидела — впустила в сознание.
Восемь человек в броне, с оружием, с рациями, с лицами, которые говорили, что приехали не на чай. Она отступила на полшага. Взяла Марину за руку — инстинктивно, как берут ребёнка, когда что-то пугает.
— Мам. — Марина мягко вынула руку, подошла ко мне, встала чуть за плечом, провела невидимую линию. — Это со мной. Всё хорошо.
Мать смотрела на меня. Я снял перчатку. Протянул руку.
— Алексей. — Без звания, без должности. Просто имя. — Мы работаем вместе с Мариной. Нужно поговорить — с вами и с мальчиками.
Рукопожатие — осторожное, из необходимости, не из доверия. Отчим появился на крыльце — крепкий мужчина того же возраста, что и жена, смотрел оценивающе, по-хозяйски. Увидел Марину. Чуть расслабился. Только чуть.
Зашли в дом вчетвером — я, Марина, Марат, Полуян. Остальные — снаружи, по периметру. Не позиции ещё — присутствие. Уютное тепло звало остаться.
Кухня. Мать поставила чайник — по привычке, машинально. Достала чашки. Четыре — нам. Две — себе и мужу. Сахарница на столе, печенье на тарелке. Движения ровные, отработанные: гости — чай — всё как у людей. Зашумел газ, пламя успокаивало.
Сели только Марина и я. Осторожно умостился на табуретке.
Я начал говорить — и понял, что мать уже знает. Не слова, не подробности — суть. По глазам. Матери всегда знают раньше, чем им говорят. Она слушала, кивала, руки сжимали чашку, из которой шёл ароматный пар. Не пила. Грела ладони. Или держалась.
Нестарая женщина казалась маленькой старушечкой.
Отчим молчал. Его большие руки лежали на столе — сцепленные, костяшки белые. Руки человека, который привык решать вещи действием и которому сейчас нечего делать.
— Мальчишки вчера стакан разбили.
Марина вздрогнула.
— Дима потянулся, и тот лопнул. Я думал — бракованный. Хорошо, без кипятка.
Стакан. Я посмотрел на чашку перед собой — целую, обычную, с цветочком на боку. Перед глазами всплыл Толик с его криком, распылившим стекло и нулей. Не лучший пример.
Мать тихо ахнула, прикрыв рот ладонью.
— Это нормально, — Марат из-за моего плеча. Негромко, спокойно — как говорят с людьми, которых нужно не убедить, а успокоить. — Неконтролируемые выбросы. Пройдёт, когда научатся... когда научим управлять.
— Двойной. — Он смотрел чуть в сторону — не на меня, туда, где был сигнал, хотя физически его там не было. — Молодые. Очень молодые.
Я повернулся к нему.
— Насколько?
— Двенадцать примерно. На грани. — Мы оба понимали, на какой. — Оба мальчики. Братья — я уверен. Похожи по характеру сигнала.
Он вздохнул.
— Вера говорит: «Близнецы».
Я присвистнул. Это было из ряда вон.
— Инициировались?
— Буквально вот-вот. Ещё никакого контроля. Только фонят — сильно, для тех, кто умеет слышать. — Я понял, что он хочет сказать. — И я не единственный, кто умеет.
— Кукловоды?
— Не знаю. Но сигнал такой — его не заметить сложно...
Он не закончил. Не нужно было.
— Направление, адрес? Уже известно?
— Сергей Степанович пробивает.
Я достал коммуникатор. Степаныч ответил быстро — данные ему аналитики уже передали.
— Адрес есть. Частный дом, поселковая зона, вертолётом чуть больше часа. — Он прервался, выключил звук, через полминуты вернулся. — Алексей. Там дом на фамилию Соколовых.
Зверь вздрогнул.
Не от угрозы — от чего-то другого. Прижал уши. Посмотрел на меня — ищуще, остро, как смотрит хищник, который учуял добычу и ждёт команды. Действие. Его кредо — действие. Всегда.
— Повтори.
— Соколовых. — Сергей говорил осторожно, как говорят, когда понимают, что информация весит больше, чем кажется. — Мы проверили. Хорошо проверили. Родители Марины. Она оттуда.
Братья Марины. Двенадцать лет. Инициировались в доме родителей — там, где безопасно, там, где знакомо, там, где мама и папа, и призрак сбежавшей из дому старшей сестры.
А сигнал уже слышен.
— Марат. Сигнал усиливается или стабильный?
— Пока стабильный. Но они не контролируют — будет нарастать. Пока не прорвёт. — Он помолчал. — Дня два, может три.
— Никому пока не говори.
Он кивнул. Без вопросов — это тоже его умение.
Зверь уже шёл. Не рядом — впереди. К тактической, к карте, к действию. Научился. Я двинулся за ним — ноги несли быстрее, чем голова успевала формулировать.
В тактической было двое.
Сергей Степанович стоял у карты — районы, дороги, поселковая застройка. Карандаш в левой руке — привычка, оставшаяся с тех времён, когда планшеты ещё не заменили бумагу. Он уже работал с маршрутом — пунктирная линия от базы к точке, два варианта заброса.
Полуян сидел в углу — тоже с картой, только на экране. Сверял спутниковые снимки с тем, что было у полковника. Поднял голову, увидел меня, кивнул и вернулся к работе. Степаныч просвистал — значит, дело серьёзное. Полуян не задавал лишних вопросов. Не из равнодушия — из уважения к тому, что узнает, когда нужно.
Сергей Степанович оторвался от карты. Посмотрел на меня. Потом — на Полуяна.
— Выйди на минуту.
Полуян встал, молча вышел. Закрыл дверь.
— Ну? — Сергей не спрашивал — приглашал. Короткое слово, за которым стоял опыт человека, которому не нужно формулировать вопросы. Достаточно показать, что слушает.
Я изложил.
Он молчал довольно долго. Смотрел на карту — на пунктирную линию, на точку, на расстояние. Потом — на меня.
— Марина знает?
— Нет. — Чуть резче, чем стоило.
— Будет знать?
— Я скажу, что братья инициировались, и им нужна помощь. Знакомое лицо поможет успокоить мальчишек. Это правда.
— Это только часть правды.
— Да.
Не к месту — совершенно не к месту — мелькнуло: файл с вычисленными несоответствиями. Тот самый, который я когда-то отправил по инстанции, не зная, что он — наживка. Что я — наживка. Что кто-то наверху уже принял решение за меня, использовал меня, и потом подлатал, дал цацку, положил пенсию.
Отбросил. Не сейчас.
Но — отметил.
Сергей кивнул — медленно, так соглашаются с решением, которое не нравится, но которое понимают.
— Под твою ответственность.
— Под мою.
Он усмехнулся, окинул меня взглядом и вернулся к карте. Я пошёл к двери — время.
— Алексей.
Остановился.
— Она узнает. Потом. — Он водил карандашом по карте, не оборачиваясь. — Люди всегда узнают.
— Знаю. — Теперь усмехнулся я.
Сергей умел читать между слов. Кивнул.
— И?
— И это тоже моя ответственность. — Кивнул ещё раз. Отвернулся.
Вышел. Полуян стоял у стены — ждал, не подслушивая. Я кивнул ему — заходи. Он зашёл. Дверь закрылась.
В коридоре было тихо. Запах уборки — лёгкий аромат антисептика щекотал нос. База жила — где-то звенел металл в мастерской, где-то разговаривали, кто-то смеялся. Обычный день. Один из тех дней, которые потом вспоминаешь как «до».
Марина была во дворе — я увидел её через окно. Сидела на низком бортике у входа в гараж, свитер, джинсы, ветровка — камуфляжем её портить никто не хотел, а присягу для форменной одежды ещё не приняла.
Я вспомнил, как Таня ездила с ней в торговый центр и как девушка выглядела счастливой и смущённой с охапкой пакетов. Таня тоже. Кольнуло. Сейчас это были совершенно неуместные воспоминания.
Девушка что-то говорила механику, который лежал под машиной. Тот отвечал снизу, она кивала, тыкала пальцем куда-то в сторону капота. Её наверняка опять никто ни о чём не просил — просто оказалась рядом, просто было нужно.
Я смотрел на неё секунду или две.
Открыл рот.
Закрыл.
Пошёл готовить выезд. Время летело как пришпоренное, нужно было успевать.
Вернулся через полчаса. Механик уже выбрался из-под машины, и они вдвоём склонились над открытым капотом. Марина показывала что-то внутри, он кивал с выражением человека, который сам только что это понял, и слегка обескуражен тем, что первой поняла она.
— Марина.
Она обернулась. Увидела моё лицо — и что-то в ней изменилось. Подобралась. Моргнула — дважды, быстро. Подошла.
— Твои братья инициировались. Пару дней назад. Они дома, с родителями. Им сейчас будет непросто.
Она остановилась. Не физически — внутренне. Я видел, как это происходит: лицо замерло, глаза чуть сузились, губы сжались в тонкую линию. Не удивление — узнавание. Как будто что-то, чего она ждала, не зная, что ждёт, наконец пришло и встало перед ней.
— Они в порядке?
— Физически, думаю, да. Но им будет нужна помощь. И знакомое лицо здесь лучше, чем только группа военных в экипировке. — Я смотрел на неё прямо. — Поедешь с нами?
Она не раздумывала.
— Когда?
— Через час-полтора.
— Хорошо.
Уже уходила — быстро, по-деловому. Потянулась к карману, достала коммуникатор — служебный, внутренний. Посмотрела на экран. Убрала обратно. По нему родителей не наберёшь.
Остановилась. Обернулась.
— Они уже знают, что я приеду? Вы им сказали? Они ждут?..
Осеклась. Замолчала. В паузе — всё, что не нужно было объяснять. Побег из дома. Молчание. Время, которое прошло и которое не вернуть.
— Нет ещё. Сюрприз. — Тоже правда.
Она кивнула. Пошла.
Я смотрел ей в спину — прямую, узкую, решительную. Спину человека, который уже принял решение, и теперь просто идёт его выполнять.
Брифинг был коротким.
Только те, кто летит — восемь бойцов плюс Марат. Марина отдельно, не здесь. Не нужно.
Гудящая вентиляция съедала фон.
На стене висела спутниковая съёмка — трёхмесячной давности, не свежая. Дом, участок, соседние строения, дорога, подходы. Надеялись, что за три месяца ничего не перестроили, не снесли, не возвели.
— Два инициата. Двенадцать лет, братья. Дом родителей нашего сотрудника. — Я обвёл лучом указки периметр участка на снимке. — Задача — забрать, доставить на базу, обеспечить безопасность по дороге и на месте.
— Почему безопасность? — Ильяс. Не улыбнулся — раньше улыбался перед выездом, широко, как на рыбалку. Краснодар это вытравил.
— Свежий неконтролируемый сигнал слышен. Для охотников — приманка.
— Кукловоды? — Полуян. В голосе читалось: «Мы готовы».
— Возможно. Поэтому — аккуратно. Работаем как обычный выезд к инициатам. Никакой демонстрации. Для всех — стандартный процесс.
— А если не кукловоды? — Дрын.
— Не каркай, — бросил Полуян. Негромко, привычно — интонация людей, которые работают вместе достаточно долго, чтобы ритуал подначки стал частью подготовки.
— Работаем по обстановке. Главное — дети и Марина вне зоны контакта. — Я обвёл взглядом комнату. — Вопросы?
— Мы Марину-то зачем берём? — Лёлек. Прямо, без обиняков — Краснодар его изменил. Он перестал шутить перед серьёзными разговорами. Заговорил другим голосом — голосом человека, который бил не насмерть, сохраняя жизни, и хочет понимать, зачем такой риск.
— Помочь братьям. Двенадцать лет. Мальчишки.
Секунда тишины. Лёлек смотрел на меня. Холодный свет подчёркивал его лицо, волю за ним.
— Не только?
— Не только. Надеюсь на её инициацию.
Он кивнул — не с одобрением, просто принял. Честный ответ стоил дороже удобного.
Больше вопросов не было.
Ильяс поймал меня у выхода.
— Я пойду первым при контакте.
Не спросил — сказал. Стоял, загородив проём, руки вдоль тела. Двадцать лет. Ейск за плечами — двор, где он работал с пулемётом, пока рядом горели колёса БРДМ. Интернат, где лежал лицом в грязь, изображая убитого и заряжал аккумулятор, принимая удары пуль, каждая из которых могла размотать его в кашу. Краснодар — где перестал улыбаться перед боем. Мужчина. Не парень.
— Почему?
— Им будет нужна цель. Лучше я, чем Марина.
В его словах — и понимание разницы между бойцом и магом, и что-то другое. Не бравада. Забота. Тихая, невысказанная — просто решение, принятое заранее.
— Это не обсуждается на выезде.
— Знаю. — Он не двинулся. — Просто хочу, чтобы ты знал.
Я смотрел на него ещё секунду.
— Ильяс.
Пауза.
— Иди готовься.
Он пошёл. Прямая спина, спокойные плечи. Один профиль с Мариной.
Я ударил кулаком в раскрытую ладонь.
Зверь молчал.
Летели час с небольшим. Правдами и неправдами кто-то выбил вертолёт — мудрое решение для блошиных скачков по области.
Марина сидела у иллюминатора. Смотрела вниз — поля, леса, осенняя серость. Иногда что-то менялось в лице — тень, полутень, как облако за стеклом. Воспоминания. Дом. Родители, с которыми она не хотела общаться. Братья, которых не видела с тех пор, как хлопнула дверью.
Марат — рядом со мной, тихий, сосредоточенный. Периодически закрывал глаза — слушал. Открывал. Один раз кивнул мне — сигнал стабильный, не усиливается.
Ильяс впереди. Смотрел в спинку кресла. Губы шевелились беззвучно — не молитва, скорее план. Или просто слова, которые помогают держаться.
Лёлек и Болек вполголоса — деловито, по-рабочему. Уже не мальчишеская перебранка, не спор — что-то серьёзнее. Краснодар породнил их иначе, чем полгода казармы.
Дрын дремал. Это его способ готовиться.
Полуян смотрел в планшет. Или делал вид.
Обычный выезд за инициатами.
Я смотрел на Марину.
Она почувствовала взгляд — обернулась. Лёгкая улыбка как знак вопроса.
Сквозь гул скорее угадал, чем услышал:
— Нормально?
— Нормально.
Кивнула. Снова — в иллюминатор.
Рука опустилась к нагрудному карману. Пальцы легли туда, где под керамопластовой пластиной лежала флешка. Огладили контур вокруг сердца. Иронично.
В голове был Андрей, его затылок. «Поговори сначала.» Неузнаваемый маг, который вынимает из людей то, чему нет названия. Семеро пустых.
Вот и сравним. Что на флешке — и что будет здесь.
Чувствовал — Хирург придёт.
Поднял глаза. Марина у иллюминатора — силуэт на фоне серого неба, тёмные волосы, узкие плечи. Восемнадцать лет. Не знает, куда летит на самом деле. Не знает — зачем.
В груди качнулось что-то без названия — не вина ещё, но её предчувствие. Тень, которая ляжет позже — когда будет поздно.
Зверь сидел тихо.
Внизу проплывали поля — серые, грязные, октябрьские. Лесополоса. Поселковая застройка, крыши, огороды.
Где-то там — дом. Двое мальчиков, которые ещё не понимают, что с ними происходит. Сигнал, который уже заметен для тех, кто видит.
И где-то — человек, который не просто видит, а ищет.
Вертолёт пошёл на снижение. Иначе завыла турбина. Сели на окраине, пошли пешком.
Нужно промерить шагами территорию. Посмотреть не по картам, не через спутники — ногами, глазами, затылком. Почувствовать место. Это нельзя сделать из кабины.
Дом был обычным.
Приличный, справный — просто дом. Деревянный забор перед тротуаром, машина во дворе, яблони в саду, уже без листьев. Летняя кухня сбоку, баня в глубине участка. Огород, переходящий в соседские участки без чётких границ — живут мирно. Занавески на окнах. Из трубы — дым. Осень, пора уже.
Хорошо, что дом не в центре. Дорога заняла чуть больше десяти минут, за которые нас изучили из каждого окна. Давило. Восемь человек в броне по посёлку — как цирк на гастролях, только без афиш. Собаки лаяли, передавая нас как эстафету. Никто не вышел их приструнить.
Марина вырвалась вперёд. Несмело, ускоряясь и притормаживая — как человек, который хочет бежать, и не позволяет себе.
Я не останавливал. За забором мелькали тени. Без угрозы. Просто — смотрят.
Калитка открылась изнутри с тонким скрипом прежде, чем Марина до неё дошла — женщина лет сорока пяти, в переднике, с руками, которые не знали, куда себя деть от волнения. Мать.
Обнялись. Молча, крепко, долго — так обнимаются люди, между которыми стояло молчание, и теперь оно рухнуло, и на его месте — только руки, только тепло, только запах, который не забывается.
Потом мать увидела нас. Не увидела — впустила в сознание.
Восемь человек в броне, с оружием, с рациями, с лицами, которые говорили, что приехали не на чай. Она отступила на полшага. Взяла Марину за руку — инстинктивно, как берут ребёнка, когда что-то пугает.
— Мам. — Марина мягко вынула руку, подошла ко мне, встала чуть за плечом, провела невидимую линию. — Это со мной. Всё хорошо.
Мать смотрела на меня. Я снял перчатку. Протянул руку.
— Алексей. — Без звания, без должности. Просто имя. — Мы работаем вместе с Мариной. Нужно поговорить — с вами и с мальчиками.
Рукопожатие — осторожное, из необходимости, не из доверия. Отчим появился на крыльце — крепкий мужчина того же возраста, что и жена, смотрел оценивающе, по-хозяйски. Увидел Марину. Чуть расслабился. Только чуть.
Зашли в дом вчетвером — я, Марина, Марат, Полуян. Остальные — снаружи, по периметру. Не позиции ещё — присутствие. Уютное тепло звало остаться.
Кухня. Мать поставила чайник — по привычке, машинально. Достала чашки. Четыре — нам. Две — себе и мужу. Сахарница на столе, печенье на тарелке. Движения ровные, отработанные: гости — чай — всё как у людей. Зашумел газ, пламя успокаивало.
Сели только Марина и я. Осторожно умостился на табуретке.
Я начал говорить — и понял, что мать уже знает. Не слова, не подробности — суть. По глазам. Матери всегда знают раньше, чем им говорят. Она слушала, кивала, руки сжимали чашку, из которой шёл ароматный пар. Не пила. Грела ладони. Или держалась.
Нестарая женщина казалась маленькой старушечкой.
Отчим молчал. Его большие руки лежали на столе — сцепленные, костяшки белые. Руки человека, который привык решать вещи действием и которому сейчас нечего делать.
— Мальчишки вчера стакан разбили.
Марина вздрогнула.
— Дима потянулся, и тот лопнул. Я думал — бракованный. Хорошо, без кипятка.
Стакан. Я посмотрел на чашку перед собой — целую, обычную, с цветочком на боку. Перед глазами всплыл Толик с его криком, распылившим стекло и нулей. Не лучший пример.
Мать тихо ахнула, прикрыв рот ладонью.
— Это нормально, — Марат из-за моего плеча. Негромко, спокойно — как говорят с людьми, которых нужно не убедить, а успокоить. — Неконтролируемые выбросы. Пройдёт, когда научатся... когда научим управлять.
