— Готово, — сказал Сергей.
— Зови Таню.
Пока он шёл, я стоял в подвале один и думал о том, что первая же операция — и треть отряда на носилках. Думал о парнишке на втором этаже. Думал о маге у простенка, которому я снёс голову, пока Зверь смотрел на него с голодом.
А я... А я что? Я испугался того, что увидит Таня? Во мне сыграло предупреждение Тюрина? Или я смог перебороть этот голод и просто нажал спуск, чтобы это прекратить?
Правильное решение. Можно взять пирожок. Два. За каждое военное преступление. Нонсенс... Правильное военное преступление. Интересно, так начинается спуск во тьму? С самооправдания? С разумной необходимости? С логики подлости?
Зачем-то пощупал ремни на столах. Провёл рукой по пятнам крови. Здесь сгорели жизни. Страшно. Странно. Мне было почти жаль даже израсходованных — я покатал это слово на языке, оно ощущалось подходящим, идеально ложащимся в логику нелюдей — израсходованных нулей, когда-то бывших людьми.
Вошла Таня. Нет — Татьяна. Встала у входа, обвела взглядом пыточную.
— Выйди, — сказала она. Не грубо. Не командуя. Просто — «Выйди...».Я подчинился.
Снаружи июльское утро начинало алеть на востоке тонкой полосой, акцентируя серость, в которой ночь ещё не ушла, но уже собирала вещи. Пора...
Из подвала особняка донёсся рёв огня, заглушённый коридорами и стенами. Представился бушующий элементал, жадно поглощающий добычу... Корм... Представилась Татьяна — как дирижёр, управляющая мечущимся пламенем, приказывающая вылизать всё до зеркального блеска застывшей лавы.
Я не знал, правда ли это и откуда у неё силы. Но Зверь молчаливо щурил глаза, охранял взглядом выход.
Я подошёл к Зубу. Его торс уже был освобождён от брони. Бок чернел огромным синяком, подчёркивая выпирающий сквозь кожу обломок ребра.
— Как? — спросил я.
— Нормально, — скрипнул он.
— Костя!..
Он помолчал.
— Дышать неудобно, — выдавил он наконец. — Когда шевелюсь — ещё хуже.
Я посмотрел на Михалыча. Старик лежал с закрытыми глазами, но я понимал, что он не спит.
— Павел Михалыч, — сказал я тихо.
— Слышу, — отозвался он, не открывая глаз. — Я посмотрел. Насколько смог. Рёбра — не главное. Что внутри — не знаю. Сил не хватило понять. Я ж ремесленник. Не врач. Но внутри — красное на чёрном.
— Но?
Пауза.
— Внутри — красное на чёрном. Можем не довезти. — Он открыл глаза и посмотрел на меня. — Это всё, что я могу сказать точно.
В этот момент Костя попытался сменить позу — просто чуть повернуться — и обмяк. Не упал, просто обмяк, как будто что-то внутри него одновременно решило выключиться. Я присел. Резче, чем позволяли ноги. Про себя чертыхнулся. Зачем ловить лежащего?..
— Дрын! — Это уже не я кричал, это Сергей.
Михалыч, который только что лежал смирно, вдруг сел. Движение, невозможное для его состояния — он поднялся на одном упрямстве и положил руки на Костин бок. Я видел, как его пальцы белеют от усилия, как он тянет из себя то, чего там почти не осталось.
— Михалыч, не надо, — сказал я с болью в голосе.
— Молчи, — сказал он. — Только бы не здесь. Только бы не прямо здесь...
Дрын уже был рядом, уже проверял пульс, уже что-то доставал из опустевшей аптечки. Михалыч держал руки на Косте ещё десяток секунд, другой — и потом медленно завалился на бок. Ильяс едва успел его поймать.
— Паша! — Татьяна вышла из подвала в этот момент — увидела — и за секунду оказалась рядом. Упала на колени. Керамопласт противно взвизгнул. Протянула руки, на кончиках пальцев заиграло пламя — и погасло. Новая попытка. И разочарование.
— Почему... — начала было она.
— Истощение, — ответил Дрын, не отрываясь от Кости. — Не трогай его. Дай мне работать.
Она убрала руки. Сжала их в кулаки на коленях и смотрела на Михалыча с таким лицом, что я отвёл взгляд — не потому что мне было неловко, а потому что это было её, глубинное, и оно не предназначалось для посторонних.
— Пульс есть, — сказал Дрын наконец. — Слабый. Банально, но сердце, плюс истощение. Надо везти. Срочно. Обоих.
— Всех везём, — сказал я, ощущая, что это только начало.
Носилки сделали из того, что было — куртки, ремни, найденные в гараже шесты, которыми толкают лодку. Костя — первые. Михалыч — вторые. Инициат с переломанными ногами — третьи, из того, что осталось.
Пленные, понимая, что людей не хватает, попросили развязать их и взялись за углы — несмотря на сочащиеся раны на ладонях — молча, деловито, с видом людей у которых внезапно появилась понятная задача.
Иван шёл сам. Первые полкилометра. Я понимал, что это ненадолго, и двигался рядом, стараясь быть незаметным. Нутром чуял — нельзя было его жалеть.
Потом он остановился. Не резко — просто замедлился, сделал ещё шаг, ещё — и неожиданно мягко уселся прямо на землю. Без предупреждения, без звука, как разряженная батарея.
— Кощей, — сказал Снег, шедший сзади с грузом оружия.
— Вижу, — ответил я.
Броня на нём весила столько, что поднять его вдвоём было нельзя. Сняли наплечники, сняли нагрудник — он не возражал, просто смотрел мимо нас куда-то в рассветное небо. Под бронёй было плохо. Я не медик, но я видел достаточно, чтобы понять: ожоговый шок — это то, что ждало своей очереди всё время, пока шёл бой, пока его «держал» Михалыч, и теперь он пришёл.
Несли втроём — Сергей, Ильяс и я. Малорослый Ильяс молчал и не жаловался. Сергей бухтел, давая выход злости на ситуацию. Иван, на грани потери сознания, отзывался, давая нам цель.
Я думал о том, что левая нога — опорная, что до катеров ещё восемьсот метров, и что боль — это просто информация, бег ионов по нейронам, ничего больше. Где-то на задворках сознания тикал метроном, отсчитывая секунды до возможности принять дозу обезбола.
Зверь не шевелился. Просто лежал где-то внутри и ждал.
На катерах рассаживались молча — даже не пришлось командовать.
Михалыч и Костя — на первый катер, Дрын — с ними. Снег сгрузил оружие и упал у борта второго — не поднимешь. Переломанный парнишка-инициат — там же, лёг поперёк, ноги — на коленях у одного из пленников... Хотя какие они, к воронам, пленные... Мужик держал парня бережно, как хрупкую вазу, оберегая от толчков. Что-то шептал потерявшему сознание.
Мне почудилось: «Прости».
Иван — на третий катер. Положили на борт, подложили всё мягкое, что нашлось, чтобы не тревожить начавшие сочиться ожоги.
Таня села рядом с Михалычем. Когда катера равнялись друг с другом, я наблюдал за ней.
Она смотрела на старика всю дорогу. Время от времени тянулась рукой — и убирала. Снова тянулась. Снова убирала. Говорить было нечего.
Второй пленник, тот, что изгадил штаны, сидел напротив меня. Смотрел на воду. Потом, не поднимая глаз, сказал:
— Спасибо.
Я не ответил.
Не потому, что не принял. Просто слово «спасибо» в тот момент было слишком маленьким для всего, что произошло этой ночью, — и слишком большим для меня лично. Его некуда было пристроить.
Катера вышли на полную скорость. Мокрый воздух Каспия бил в лицо за поднятым забралом шлема — холодный, солёный, он смывал грязь, гарь и копоть с души. Я поглядывал на восток, где розовоперстая Эос уже брала власть в свои руки.
Усмехнулся сравнению, понял, что не хочу думать об операции.
Позади оставался особняк. Там, в подвале, уже давно всё сгорело. Таня сделала это хорошо. Просто отличница боевой подготовки — если отбросить тот факт, что в пылу боя она атаковала всех подряд, только чудом не испепелив своих, когда её накрыло, как меня, — только в другую сторону.
Умница, она не нашла, куда девать руки, когда они наконец перестали быть нужны для проекции силы.
Это я ощущал нутром.
Ноги пылали, как будто Танин элементал обглодал их до костей, а кости высосал. Метроном тянул секунды, щёлкая через раз или два.
Михалыч на соседнем катере открыл глаза. Я не увидел это — почувствовал по изменению Таниной позы. Посмотрел на небо. Закрыл обратно.
Живой.
Пока этого хватало.
До базы в дельте шли час и двадцать минут.
— Движкам — хана, — с болью в голосе сказал наш извозчик.
Я посмотрел на него, на раненых на соседних катерах. Он проследил за моим взглядом и виновато отвернулся.
— Извините...
Когда стало можно выходить в эфир, я запросил связь. Коротко доложил о ситуации, без подробностей указал на необходимость эвакуации.
— Вертушка будет на месте, — ответили мне через семь минут.
— Четверо тяжёлых, — повторил я на случай, если меня не поняли. На заимке места было мало для настоящего вертолёта, а «робинсон» они могут засунуть себе...
— Вертушка будет на месте, — повторили мне.
Я решил не спорить.
Пленный — тот, что сидел рядом, — не слушал. Или делал вид. Смотрел за борт на воду, которая в рассветном свете стала тёмно-серой с розовым. Простой мужик, который нашёл на свою голову нанимателя. Вернее, не так — хозяина... Или... у меня не находилось слов, чтобы назвать их взаимоотношения. Отношения субъекта и объекта... инвентаря...
Другой, на соседнем катере, кажется, спал — или его укачало, я не был уверен и не мог проверить. Но раненого парня он придерживать не забывал даже в отключке.
Сергей сидел напротив меня и перенабивал магазины. Затем выщёлкивал безгильзовые патроны и снова собирал в другом порядке... Просто потому, что нужно было что-то делать руками.
Я его понимал.
База в дельте — охотничий домик с причалами, который изнутри оказался совсем не охотничьим. Вертолёт военной медицины прибыл почти одновременно с нами, сев с другой стороны дома. Четверо военных медиков со своими носилками практически выпрыгнули из него и побежали к причалам, пока мы швартовались. Работали быстро, без лишних слов — видно было, что их предупредили и они знали, что делать.
Таня шла рядом с носилками Михалыча до самого борта. Медик — молодой, лет двадцати пяти, со старлейскими погонами — попытался что-то ей объяснить. Девушка посмотрела на него так, что он осёкся и просто дал ей постоять рядом ещё минуту.
Потом борт закрылся. В окне ещё показался чей-то кулак в броне — и я отсалютовал им. Неважно, видят или нет — это нужно было мне.
Борт, звеня лопастями, ушёл в небо.
Таня стояла спиной к нам и смотрела ему вслед ещё долго — даже когда звук уже растворился в рассвете. Потом развернулась. Лицо — закрытое, аккуратное, как будто она за эти минуты собрала душу обратно и застегнула на все пуговицы.
— Едем? — спросила она.
— Едем, — подтвердил я.
Со мной остались она, Сергей и оба пленных. Остальные улетели с ранеными — охранять, сопровождать, просто быть рядом, потому что кто-то должен был быть рядом.
Уселись в тот же микроавтобус с тёмными стёклами. Мужику, ехавшему со мной, выдали новую одежду. Он стыдливо отвернулся и переоделся, даже не пытаясь зайти за машину.
Дорога домой — это своё испытание. Не зря во всех религиях «в пути» — это отдельное состояние. Дальше — только у греков: в море...
Я не помню её как дорогу. Я уснул под АукцЫоновское «...долгая дорога, да и то не моя...»
Засыпал — и просыпался от того, что грудь давило так, как будто кто-то положил на неё плиту и забыл убрать. Выныривал, смотрел в тёмное стекло, слышал двигатель, убеждался, что едем, что живы — и снова проваливался. И снова плита. И снова — особняк, подвал, два выстрела, которые я помнил не звуком, а ощущением пальца на спусковой скобе. Тем, как долго тянется этот момент. Реакциями Зверя.
Таня не спала. Я не видел её лица — она сидела через проход, чуть впереди — но по тому, как она держала спину, было понятно: не спит. Сергей спал по-солдатски, мгновенно и без сновидений — или умело притворялся. Пленные в наручниках, скованные между собой, дремали или притворялись.
Никто ни на кого не смотрел.
Это было правильно. После этой ночи смотреть друг другу в глаза — значит видеть в чужих глазах своё. А своего каждому хватало с избытком.
Погрузились в ждавшую нас «Аннушку» на аэродроме, к которому ехали вечность, а небо сохраняло звёзды. Осталось чуть-чуть.
До чего?..
Таня в какой-то момент тихо спросила — в темноту, ни к кому конкретно:
— Как вы думаете, они долетели?
— Долетели, — сказал я.
Молчание. Ощущение рождающегося крика. Нет. Не родился.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю, — сказал я. — Долетели.
Она замолчала и до конца полёта не проронила ни слова.
Аэродром под Нижним встретил нас серым утром и запахом керосина. Ещё один микроавтобус, посадка, короткая поездка, КПП, и недолгий путь на базу. В салоне были снэки, сок. Но есть не хотелось. Я открыл бутылку минералки и залпом её высадил, не почувствовав газа.
Увидел просящий взгляд посеревшего пленного и открыл им по одной. Неловко путаясь в скованных руках, они выпили воду, смакуя каждую каплю.
Таня сидела отдельно. Переживала свою боль.
«Дома» дверь нам открыл полковник Сергей. Я вышел и попытался было доложить официально, но он обнял меня — скользя по нагару на броне, не боясь испачкать китель — отошёл на шаг, снял фуражку и совершенно неожиданно перекрестил. Медленно, серьёзно. Так, как крестят тех, кто не должен был вернуться.
Надел фуражку обратно.
И только тогда протянул руку.
Я пожал её. Потом он пожал руку Сергею. Потом — Тане, чуть задержав пожатие, как будто хотел что-то сказать и решил, что не надо.
— Раненые в госпитале, — сказал он наконец. — Все живы. ВСЕ живы...
А мне послышалось «пока».
— Пленных — ко мне. С вами — потом.
Он не спросил, как операция. Не спросил, чего ждать, что мы видели. Понимал — если бы требовалось, мы бы не дали ему уйти. А сейчас он просто дал нам возможность выдохнуть. Принять решение отдохнуть. Самим, не по команде.
Я был ему за это благодарен. Так, как бывают благодарны молча — когда слова значат много меньше, чем то, что чувствуешь.
На базе было тихо. Я зашёл в комнату, которая не успела ещё стать своей. Снял броню, оставив «копыта». Стоял под водой долго — дольше, чем нужно — и смотрел, как с меня стекает что-то бурое с серым. Или это уже галлюцинации?
Стоял. В ноги возвращалось что-то, кроме боли. Но оценить было невозможно. Тело требовало укол.
«Разулся». Сел на полутораспалку. Вспомнил как удивился такому выбору мебели. Хмыкнул. Вспомнил про последний шприц-тюбик. Взял его. Вздрогнул от знакомого скулежа.
Подержал шприц в руке и положил его на тумбочку.
Лёг на спину и смотрел в потолок в нелепо играющих бликах утра.
Потолок был белый, с какой-то изломанной сероватой ниткой паутины. Я считал, сколько раз она меняет направление. Три раза. Потом снова три.
В дверь тихо постучали.
— Заходи, — сказал я.
Таня открыла дверь и остановилась на пороге. Волосы мокрые, наспех собраны в хвост. Футболка до колен — мужская? Без брони, без оружия, без всего, чем она была последние несколько часов — просто человек на пороге, которому некуда идти.
Она не сказала ничего. Смотрела на меня и сквозь меня, и в этом взгляде не было ни просьбы, ни объяснения — только усталость такой глубины, что даже слова казались излишней тратой сил.
Я подвинулся к стене.
Она вошла и закрыла дверь. Сухо клацнул замок, когда она повернула язычок защёлки. Легла рядом, положив голову на моё плечо. В этом жесте не было ничего. Просто близость единственного человека, которому можно довериться.
Я не отстранялся. Но и не попытался обнять.
Просто смотрел в потолок.
Паутина. Три раза меняет направление. И снова три…
За окном под потолком светлело. Где-то далеко шёл поезд. Гул нарастал и уходил — в утренний час разносясь по округе. Раздался резкий гудок. Жизнь.
— Зови Таню.
Пока он шёл, я стоял в подвале один и думал о том, что первая же операция — и треть отряда на носилках. Думал о парнишке на втором этаже. Думал о маге у простенка, которому я снёс голову, пока Зверь смотрел на него с голодом.
А я... А я что? Я испугался того, что увидит Таня? Во мне сыграло предупреждение Тюрина? Или я смог перебороть этот голод и просто нажал спуск, чтобы это прекратить?
Правильное решение. Можно взять пирожок. Два. За каждое военное преступление. Нонсенс... Правильное военное преступление. Интересно, так начинается спуск во тьму? С самооправдания? С разумной необходимости? С логики подлости?
Зачем-то пощупал ремни на столах. Провёл рукой по пятнам крови. Здесь сгорели жизни. Страшно. Странно. Мне было почти жаль даже израсходованных — я покатал это слово на языке, оно ощущалось подходящим, идеально ложащимся в логику нелюдей — израсходованных нулей, когда-то бывших людьми.
Вошла Таня. Нет — Татьяна. Встала у входа, обвела взглядом пыточную.
— Выйди, — сказала она. Не грубо. Не командуя. Просто — «Выйди...».Я подчинился.
Снаружи июльское утро начинало алеть на востоке тонкой полосой, акцентируя серость, в которой ночь ещё не ушла, но уже собирала вещи. Пора...
Из подвала особняка донёсся рёв огня, заглушённый коридорами и стенами. Представился бушующий элементал, жадно поглощающий добычу... Корм... Представилась Татьяна — как дирижёр, управляющая мечущимся пламенем, приказывающая вылизать всё до зеркального блеска застывшей лавы.
Я не знал, правда ли это и откуда у неё силы. Но Зверь молчаливо щурил глаза, охранял взглядом выход.
Я подошёл к Зубу. Его торс уже был освобождён от брони. Бок чернел огромным синяком, подчёркивая выпирающий сквозь кожу обломок ребра.
— Как? — спросил я.
— Нормально, — скрипнул он.
— Костя!..
Он помолчал.
— Дышать неудобно, — выдавил он наконец. — Когда шевелюсь — ещё хуже.
Я посмотрел на Михалыча. Старик лежал с закрытыми глазами, но я понимал, что он не спит.
— Павел Михалыч, — сказал я тихо.
— Слышу, — отозвался он, не открывая глаз. — Я посмотрел. Насколько смог. Рёбра — не главное. Что внутри — не знаю. Сил не хватило понять. Я ж ремесленник. Не врач. Но внутри — красное на чёрном.
— Но?
Пауза.
— Внутри — красное на чёрном. Можем не довезти. — Он открыл глаза и посмотрел на меня. — Это всё, что я могу сказать точно.
В этот момент Костя попытался сменить позу — просто чуть повернуться — и обмяк. Не упал, просто обмяк, как будто что-то внутри него одновременно решило выключиться. Я присел. Резче, чем позволяли ноги. Про себя чертыхнулся. Зачем ловить лежащего?..
— Дрын! — Это уже не я кричал, это Сергей.
Михалыч, который только что лежал смирно, вдруг сел. Движение, невозможное для его состояния — он поднялся на одном упрямстве и положил руки на Костин бок. Я видел, как его пальцы белеют от усилия, как он тянет из себя то, чего там почти не осталось.
— Михалыч, не надо, — сказал я с болью в голосе.
— Молчи, — сказал он. — Только бы не здесь. Только бы не прямо здесь...
Дрын уже был рядом, уже проверял пульс, уже что-то доставал из опустевшей аптечки. Михалыч держал руки на Косте ещё десяток секунд, другой — и потом медленно завалился на бок. Ильяс едва успел его поймать.
— Паша! — Татьяна вышла из подвала в этот момент — увидела — и за секунду оказалась рядом. Упала на колени. Керамопласт противно взвизгнул. Протянула руки, на кончиках пальцев заиграло пламя — и погасло. Новая попытка. И разочарование.
— Почему... — начала было она.
— Истощение, — ответил Дрын, не отрываясь от Кости. — Не трогай его. Дай мне работать.
Она убрала руки. Сжала их в кулаки на коленях и смотрела на Михалыча с таким лицом, что я отвёл взгляд — не потому что мне было неловко, а потому что это было её, глубинное, и оно не предназначалось для посторонних.
— Пульс есть, — сказал Дрын наконец. — Слабый. Банально, но сердце, плюс истощение. Надо везти. Срочно. Обоих.
— Всех везём, — сказал я, ощущая, что это только начало.
Носилки сделали из того, что было — куртки, ремни, найденные в гараже шесты, которыми толкают лодку. Костя — первые. Михалыч — вторые. Инициат с переломанными ногами — третьи, из того, что осталось.
Пленные, понимая, что людей не хватает, попросили развязать их и взялись за углы — несмотря на сочащиеся раны на ладонях — молча, деловито, с видом людей у которых внезапно появилась понятная задача.
Иван шёл сам. Первые полкилометра. Я понимал, что это ненадолго, и двигался рядом, стараясь быть незаметным. Нутром чуял — нельзя было его жалеть.
Потом он остановился. Не резко — просто замедлился, сделал ещё шаг, ещё — и неожиданно мягко уселся прямо на землю. Без предупреждения, без звука, как разряженная батарея.
— Кощей, — сказал Снег, шедший сзади с грузом оружия.
— Вижу, — ответил я.
Броня на нём весила столько, что поднять его вдвоём было нельзя. Сняли наплечники, сняли нагрудник — он не возражал, просто смотрел мимо нас куда-то в рассветное небо. Под бронёй было плохо. Я не медик, но я видел достаточно, чтобы понять: ожоговый шок — это то, что ждало своей очереди всё время, пока шёл бой, пока его «держал» Михалыч, и теперь он пришёл.
Несли втроём — Сергей, Ильяс и я. Малорослый Ильяс молчал и не жаловался. Сергей бухтел, давая выход злости на ситуацию. Иван, на грани потери сознания, отзывался, давая нам цель.
Я думал о том, что левая нога — опорная, что до катеров ещё восемьсот метров, и что боль — это просто информация, бег ионов по нейронам, ничего больше. Где-то на задворках сознания тикал метроном, отсчитывая секунды до возможности принять дозу обезбола.
Зверь не шевелился. Просто лежал где-то внутри и ждал.
На катерах рассаживались молча — даже не пришлось командовать.
Михалыч и Костя — на первый катер, Дрын — с ними. Снег сгрузил оружие и упал у борта второго — не поднимешь. Переломанный парнишка-инициат — там же, лёг поперёк, ноги — на коленях у одного из пленников... Хотя какие они, к воронам, пленные... Мужик держал парня бережно, как хрупкую вазу, оберегая от толчков. Что-то шептал потерявшему сознание.
Мне почудилось: «Прости».
Иван — на третий катер. Положили на борт, подложили всё мягкое, что нашлось, чтобы не тревожить начавшие сочиться ожоги.
Таня села рядом с Михалычем. Когда катера равнялись друг с другом, я наблюдал за ней.
Она смотрела на старика всю дорогу. Время от времени тянулась рукой — и убирала. Снова тянулась. Снова убирала. Говорить было нечего.
Второй пленник, тот, что изгадил штаны, сидел напротив меня. Смотрел на воду. Потом, не поднимая глаз, сказал:
— Спасибо.
Я не ответил.
Не потому, что не принял. Просто слово «спасибо» в тот момент было слишком маленьким для всего, что произошло этой ночью, — и слишком большим для меня лично. Его некуда было пристроить.
Катера вышли на полную скорость. Мокрый воздух Каспия бил в лицо за поднятым забралом шлема — холодный, солёный, он смывал грязь, гарь и копоть с души. Я поглядывал на восток, где розовоперстая Эос уже брала власть в свои руки.
Усмехнулся сравнению, понял, что не хочу думать об операции.
Позади оставался особняк. Там, в подвале, уже давно всё сгорело. Таня сделала это хорошо. Просто отличница боевой подготовки — если отбросить тот факт, что в пылу боя она атаковала всех подряд, только чудом не испепелив своих, когда её накрыло, как меня, — только в другую сторону.
Умница, она не нашла, куда девать руки, когда они наконец перестали быть нужны для проекции силы.
Это я ощущал нутром.
Ноги пылали, как будто Танин элементал обглодал их до костей, а кости высосал. Метроном тянул секунды, щёлкая через раз или два.
Михалыч на соседнем катере открыл глаза. Я не увидел это — почувствовал по изменению Таниной позы. Посмотрел на небо. Закрыл обратно.
Живой.
Пока этого хватало.
До базы в дельте шли час и двадцать минут.
— Движкам — хана, — с болью в голосе сказал наш извозчик.
Я посмотрел на него, на раненых на соседних катерах. Он проследил за моим взглядом и виновато отвернулся.
— Извините...
Когда стало можно выходить в эфир, я запросил связь. Коротко доложил о ситуации, без подробностей указал на необходимость эвакуации.
— Вертушка будет на месте, — ответили мне через семь минут.
— Четверо тяжёлых, — повторил я на случай, если меня не поняли. На заимке места было мало для настоящего вертолёта, а «робинсон» они могут засунуть себе...
— Вертушка будет на месте, — повторили мне.
Я решил не спорить.
Пленный — тот, что сидел рядом, — не слушал. Или делал вид. Смотрел за борт на воду, которая в рассветном свете стала тёмно-серой с розовым. Простой мужик, который нашёл на свою голову нанимателя. Вернее, не так — хозяина... Или... у меня не находилось слов, чтобы назвать их взаимоотношения. Отношения субъекта и объекта... инвентаря...
Другой, на соседнем катере, кажется, спал — или его укачало, я не был уверен и не мог проверить. Но раненого парня он придерживать не забывал даже в отключке.
Сергей сидел напротив меня и перенабивал магазины. Затем выщёлкивал безгильзовые патроны и снова собирал в другом порядке... Просто потому, что нужно было что-то делать руками.
Я его понимал.
База в дельте — охотничий домик с причалами, который изнутри оказался совсем не охотничьим. Вертолёт военной медицины прибыл почти одновременно с нами, сев с другой стороны дома. Четверо военных медиков со своими носилками практически выпрыгнули из него и побежали к причалам, пока мы швартовались. Работали быстро, без лишних слов — видно было, что их предупредили и они знали, что делать.
Таня шла рядом с носилками Михалыча до самого борта. Медик — молодой, лет двадцати пяти, со старлейскими погонами — попытался что-то ей объяснить. Девушка посмотрела на него так, что он осёкся и просто дал ей постоять рядом ещё минуту.
Потом борт закрылся. В окне ещё показался чей-то кулак в броне — и я отсалютовал им. Неважно, видят или нет — это нужно было мне.
Борт, звеня лопастями, ушёл в небо.
Таня стояла спиной к нам и смотрела ему вслед ещё долго — даже когда звук уже растворился в рассвете. Потом развернулась. Лицо — закрытое, аккуратное, как будто она за эти минуты собрала душу обратно и застегнула на все пуговицы.
— Едем? — спросила она.
— Едем, — подтвердил я.
Со мной остались она, Сергей и оба пленных. Остальные улетели с ранеными — охранять, сопровождать, просто быть рядом, потому что кто-то должен был быть рядом.
Уселись в тот же микроавтобус с тёмными стёклами. Мужику, ехавшему со мной, выдали новую одежду. Он стыдливо отвернулся и переоделся, даже не пытаясь зайти за машину.
Дорога домой — это своё испытание. Не зря во всех религиях «в пути» — это отдельное состояние. Дальше — только у греков: в море...
Я не помню её как дорогу. Я уснул под АукцЫоновское «...долгая дорога, да и то не моя...»
Засыпал — и просыпался от того, что грудь давило так, как будто кто-то положил на неё плиту и забыл убрать. Выныривал, смотрел в тёмное стекло, слышал двигатель, убеждался, что едем, что живы — и снова проваливался. И снова плита. И снова — особняк, подвал, два выстрела, которые я помнил не звуком, а ощущением пальца на спусковой скобе. Тем, как долго тянется этот момент. Реакциями Зверя.
Таня не спала. Я не видел её лица — она сидела через проход, чуть впереди — но по тому, как она держала спину, было понятно: не спит. Сергей спал по-солдатски, мгновенно и без сновидений — или умело притворялся. Пленные в наручниках, скованные между собой, дремали или притворялись.
Никто ни на кого не смотрел.
Это было правильно. После этой ночи смотреть друг другу в глаза — значит видеть в чужих глазах своё. А своего каждому хватало с избытком.
Погрузились в ждавшую нас «Аннушку» на аэродроме, к которому ехали вечность, а небо сохраняло звёзды. Осталось чуть-чуть.
До чего?..
Таня в какой-то момент тихо спросила — в темноту, ни к кому конкретно:
— Как вы думаете, они долетели?
— Долетели, — сказал я.
Молчание. Ощущение рождающегося крика. Нет. Не родился.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю, — сказал я. — Долетели.
Она замолчала и до конца полёта не проронила ни слова.
Аэродром под Нижним встретил нас серым утром и запахом керосина. Ещё один микроавтобус, посадка, короткая поездка, КПП, и недолгий путь на базу. В салоне были снэки, сок. Но есть не хотелось. Я открыл бутылку минералки и залпом её высадил, не почувствовав газа.
Увидел просящий взгляд посеревшего пленного и открыл им по одной. Неловко путаясь в скованных руках, они выпили воду, смакуя каждую каплю.
Таня сидела отдельно. Переживала свою боль.
«Дома» дверь нам открыл полковник Сергей. Я вышел и попытался было доложить официально, но он обнял меня — скользя по нагару на броне, не боясь испачкать китель — отошёл на шаг, снял фуражку и совершенно неожиданно перекрестил. Медленно, серьёзно. Так, как крестят тех, кто не должен был вернуться.
Надел фуражку обратно.
И только тогда протянул руку.
Я пожал её. Потом он пожал руку Сергею. Потом — Тане, чуть задержав пожатие, как будто хотел что-то сказать и решил, что не надо.
— Раненые в госпитале, — сказал он наконец. — Все живы. ВСЕ живы...
А мне послышалось «пока».
— Пленных — ко мне. С вами — потом.
Он не спросил, как операция. Не спросил, чего ждать, что мы видели. Понимал — если бы требовалось, мы бы не дали ему уйти. А сейчас он просто дал нам возможность выдохнуть. Принять решение отдохнуть. Самим, не по команде.
Я был ему за это благодарен. Так, как бывают благодарны молча — когда слова значат много меньше, чем то, что чувствуешь.
На базе было тихо. Я зашёл в комнату, которая не успела ещё стать своей. Снял броню, оставив «копыта». Стоял под водой долго — дольше, чем нужно — и смотрел, как с меня стекает что-то бурое с серым. Или это уже галлюцинации?
Стоял. В ноги возвращалось что-то, кроме боли. Но оценить было невозможно. Тело требовало укол.
«Разулся». Сел на полутораспалку. Вспомнил как удивился такому выбору мебели. Хмыкнул. Вспомнил про последний шприц-тюбик. Взял его. Вздрогнул от знакомого скулежа.
Подержал шприц в руке и положил его на тумбочку.
Лёг на спину и смотрел в потолок в нелепо играющих бликах утра.
Потолок был белый, с какой-то изломанной сероватой ниткой паутины. Я считал, сколько раз она меняет направление. Три раза. Потом снова три.
В дверь тихо постучали.
— Заходи, — сказал я.
Таня открыла дверь и остановилась на пороге. Волосы мокрые, наспех собраны в хвост. Футболка до колен — мужская? Без брони, без оружия, без всего, чем она была последние несколько часов — просто человек на пороге, которому некуда идти.
Она не сказала ничего. Смотрела на меня и сквозь меня, и в этом взгляде не было ни просьбы, ни объяснения — только усталость такой глубины, что даже слова казались излишней тратой сил.
Я подвинулся к стене.
Она вошла и закрыла дверь. Сухо клацнул замок, когда она повернула язычок защёлки. Легла рядом, положив голову на моё плечо. В этом жесте не было ничего. Просто близость единственного человека, которому можно довериться.
Я не отстранялся. Но и не попытался обнять.
Просто смотрел в потолок.
Паутина. Три раза меняет направление. И снова три…
За окном под потолком светлело. Где-то далеко шёл поезд. Гул нарастал и уходил — в утренний час разносясь по округе. Раздался резкий гудок. Жизнь.
