Зверь внутри чуть приподнял голову.
— Как именно? — спросил я.
— Он говорит — тянули постепенно. Неделями, маленькими порциями. Описывает это как усталость, которая не проходит, как будто каждое утро просыпаешься чуть более пустым. — Полковник посмотрел на меня. — А то, что вы наблюдали на втором этаже — одномоментное, жёсткое изъятие.
— Два... Три разных метода, — сказал Сергей.
— Или один метод, который вам показали намеренно. — Полковник закрыл папку. — Я не утверждаю. Я говорю: вопрос есть.
Тишина. Рабочая, думающая.
— Видео с омоложением, — сказал я.
— Да, — сказал Тюрин.
Мы оба не договорили. Не потому что нечего было говорить — потому что слова пока были меньше, чем вопрос.
Генерал поднялся. Подошёл к окну, постоял спиной к нам секунду, глядя на вечереющий двор.
— Антон Афанасьевич, — сказал я.
Он обернулся.
— Вы думаете об этом давно.
Это не был вопрос. Он понял.
— Давно, — сказал он. — Поэтому вы здесь, а не там. — Он кивнул куда-то — в сторону, вверх, в направлении, у которого не было адреса, но был смысл. — Если это деза, она хорошо сделана. И рассчитана на то, чтобы мы двигались в нужном направлении, не замечая, что нас ведут. Это надо проверить. Тихо. Без спешки.
— Как? — спросил я.
— Это уже моя задача, — сказал он. — Ваша — восстановиться. Похоронить то, что надо похоронить внутри. И быть готовыми.
Он вернулся в кресло. Разговор был закончен — не потому что полковник закрыл папку, а потому что стало понятно: всё сказанное сказано, и добавить пока нечего.
Мы встали.
— Алексей Николаевич, — сказал полковник, когда я уже был у двери.
Я обернулся.
— Вы акцентировали оба момента сами. Без вопроса с моей стороны. — Пауза. — Это важнее, чем вы думаете.
Я не ответил. Кивнул и вышел.
В коридоре Сергей сразу пошёл в свою сторону — коротко кивнул, и всё. Таня остановилась рядом. Мы постояли молча у окна — июльский вечер наконец начинал темнеть, медленно, как будто нехотя отпускал этот день.
— Он прав насчёт меня, — сказала она тихо. Не вопрос, не самобичевание. Просто — прав.
— Да, — сказал я.
— И насчёт тебя — тоже.
Я подумал.
— Да, — сказал я снова.
Она помолчала ещё секунду. Потом — тише, почти себе:
— В бою я своих не чувствовала. Совсем. Они просто... пропадали.
Не самобичевание. Просто — назвала вслух то, что уже знала. Проверила, держит ли слово вес.
Держало.
Она пошла по коридору.
Я остался у окна. Смотрел на двор, на темнеющее небо.
Аналитик, которому дали группу. Командир, который ещё не стал командиром до конца. Это не приговор — это диагноз. С диагнозом можно работать.
Зверь внутри молчал. Но молчал уже иначе — не придавленно, а задумчиво. Как будто и он услышал. И тоже думал.
Зверь дёрнулся было следом на лязг двери— и остановился.
Вдох —мысль.
Не время?..
?
Конец августа пах антоновкой и соляркой, вечной спутницей танкового полигона.
Яблоки никто не собирал — некогда было, да и незачем, — но они падали сами, и запах стоял по всей базе, кисловатый, немного бражный, живой. Я не заметил, когда успел к нему привыкнуть. Просто в какой-то момент понял, что он есть, и что это хорошо.
Разбор утренней тренировки шёл уже минут двадцать. Не официальный — просто так получилось: сели после завтрака, кто-то начал, остальные подхватили. Таня, Сергей Аларьев, двое новых — Лена и Борис, маги из соседнего корпуса, которых прицепили к нам две недели назад, оценив потенциал. Женя с уже практически зажившей рукой. Настя. Вера, которая сидела на подоконнике и делала вид, что её здесь нет, потому что, если сделать вид, что тебя нет, тебя не отправят гулять.
Ей было семь лет. Этот трюк не работал уже года три, но она продолжала пробовать.
— Проблема не в мощности, — говорил Борис, человек с манерой излагать всё так, будто он первый додумался до очевидного. — Проблема в том, что при широком выбросе ты теряешь направление. Надо сужать конус.
— Я знаю, что надо, — ровно ответила Таня.
— Тогда почему не делаешь?
— Потому что знать и делать — это разные глаголы.
Я отхлебнул чай и промолчал. Она права, и Борис прав, просто ему нужно было сказать вслух, чтобы убедиться. Такой тип.
— Алексей Николаевич, — сказал он, апеллируя ко мне как к арбитру, — вы же видели. Второй заход — она накрыла весь левый фланг.
— Видел, — сказал я.
— И?
— И левый фланг был чист. Цели стояли правее.
Борис открыл рот, закрыл. Лена, которая работала с ним в паре и за неделю явно навострилась его переносить, тихо изучала свою кружку.
— Дядя Лёша, — сказал голос с подоконника.
— Вера, тебя здесь нет, — сказал я, не поворачиваясь.
— Я знаю. — Пауза. — А почему нельзя стрелять в разные стороны сразу? Я в игре так делала, там было удобно.
— В какой игре?
— Ну, где рыцари и огненные шары. Пока планшет не выключили.
— Понятно. — Я подумал. — Потому что в игре рыцари нарисованные, а здесь люди живые. Если стрелять в разные стороны, можно попасть в своего.
— А если своих нет рядом?
— Тогда можно.
— А если есть?
— Тогда надо знать точно, где они. И не попадать.
Вера переварила это с серьёзностью, которая бывает только у детей и у очень хороших хирургов.
— Тётя Таня не знала, где ты?
За столом стало чуть тише.
— Училась узнавать, — сказал я.
— А теперь знает?
— Учится.
Вера кивнула, принимая это как исчерпывающий ответ, и снова уставилась в окно. Татьяна смотрела в стол — не смущённо, а задумчиво. Что-то в ней работало.
Настя тем временем отбивалась от Бориса по другому фронту.
— Я просто говорю, — говорил он с той же интонацией человека, открывающего Америку, — что твой подход слишком медленный для боевых условий.
— Я знаю, что он медленный, — сказала Настя.
— Ну и зачем так работать?
— Затем, что быстрый оставляет побочку. — Она взяла кружку, поставила обратно. — Женя, покажи руку.
Женя подняла руку — правую, ту самую, с лангетой, которой уже не было.
— Перелом лучевой, — сказала Настя. — Неправильно сросшийся, с уже начавшимися изменениями в надкостнице. Если просто «срастить» — получишь срощенную кость с теми же изменениями, только быстрее. Я работала иначе. Активировала остеобласты, запустила ремоделирование через белковые матрицы — грубо говоря, убедила клетки, что они сами справляются. Только чуть быстрее, чем обычно. И с компенсацией «отходов производства».
— Долго, — сказал Борис.
— Четыре сеанса по сорок минут, — согласилась она. — В бою у меня такого времени не будет. Я понимаю.
— Тогда в чём смысл?
— В том, что теперь я понимаю, что делаю. — Она посмотрела на него спокойно, как смотрят люди, которые объясняют в последний раз. — Михалыч умеет латать быстро. Я видела. После быстрого латания у людей вырастали лишние зубы, путаются сухожилия, зарастают не те сосуды. Он сам про это рассказывал. Это ремесло — хорошее, нужное, я не обесцениваю. Но я хочу понимать механизм. Чтобы, когда мне придётся работать быстро, я знала, от чего отказываюсь и что могу исправить потом.
— Значит, если к тебе в бою принесут умирающего, ты будешь его изучать?
— Нет. Я буду его спасать. — Остро ощутилось желание добавить «русский неопределенный артикль». — Просто буду знать, что именно я делаю для этого.
Борис вдохнул, явно готовясь к следующему аргументу.
— Слушай, — сказал я, не повышая голоса, — ты когда последний раз принимал решение в условиях, где любой выбор — это чья-то жизнь?
Он посмотрел на меня.
— Не ставь человека в ситуацию, в которой сам не был.
Тишина. Не долгая — несколько секунд. Борис был не глупый, просто привык побеждать в спорах. Он понял, о чём речь. Слухи по базе ходят, даже если официально никто ничего не говорит.
— Я просто... — начал он.
— Я понял, — сказал я. — Всё нормально.
Он кивнул и замолчал. Лена снова уткнулась в кружку — теперь с видом человека, которому неловко, что было неловко.
Настя посмотрела на меня — быстро, коротко. Спасибо, без слов. Я кивнул.
И увидел, как она после этого кивка взглянула на Таню.
Взгляд был быстрый. Почти незаметный. Но я его поймал — и не понял, что в нём было. Что-то измеряющее. Что-то, на что у меня не было категории.
Зверь внутри тихо шевельнулся. Я не стал его слушать.
В косяк открытой двери постучали.
Михалыч стоял на пороге с тростью и с таким лицом, какое бывает у людей, которые долго стояли за дверью и слышали достаточно, чтобы войти именно сейчас.
— Стоял, слушал, — просто подтвердил он. — Прежде чем войти.
Старику потребовалось несколько долгих секунд, чтобы сосредоточиться в движении.
— Ты права, Анастасия. — Он прошёл к столу — медленно, но без той осторожности, которая выдаёт страх перед собственным телом. Принимал трость как инструмент, не как признание поражения.
— Я, когда обрёл дар, — он мельком взглянул на подоконник с внучкой, — очень быстро понял, что мой потолок — уровень санитара. Да, что-то получается больше, что-то как у коновала.
За столом фыркнула Лена.
— У меня, в отличие от Наськи, базы нет. Я не знаю, какая неонка там унутре... — Я рассмеялся, моментально поймав ассоциацию.
— Ты ж пойми, даже фельдшер может больше меня, санитар в бою перевязать может, как и я. А врач ищет причину. И Настя ищет причину.
— Деда! — Вера, наконец, осознав — или додумавшись посмотреть не внутренним взором, а глазами — кто пришёл, слетела с подоконника.
Он успел только поднять руку — и вовремя остановился. Шагнул назад, опершись на трость обеими руками.
Сергей оказался рядом раньше, чем кто-либо успел что-то подумать. Подхватил девочку — легко, привычно, как будто всегда так делал — и держал её на руках, пока она тянулась к деду. Михалыч поймал её ладошки. Прижал к щеке.
— Дедушка, ты хромаешь, — сказала она.
— Немного.
— Тебе больно?
— Уже нет.
— Совсем?
— Почти совсем.
Она подумала.
— Я тебя всё равно обниму потом, — решила она. — Когда скажешь, что можно.
— Договорились, — сказал он.
За столом было тихо. Хорошей тишиной — той, в которую не хочется вмешиваться, потому что в ней что-то живёт.
Антоновка за окном падала в траву. Август заканчивался.
Ангар задымили несильно — так, чтобы создать видимость, но не превратить тренировку в угадайку. Дым лежал слоями, молочный внизу, почти прозрачный выше, и в нём лазерные лучи от учебных автоматов прочерчивали чёткие линии — красные, синие, хорошо видимые. Цели появлялись из дыма рывками, по таймеру, непредсказуемо. Двигались по направляющим, которые меняли чуть не после каждой тренировки.
Борис и Артём вышли на позицию первыми.
Я вышел вперёд, обозначился сбоку, наблюдал. Офицер — майор Дёмин, спокойный человек с привычкой смотреть не на магию, а на тактику — занял место у стены с планшетом.
— Начали!
Борис работал чисто. Электрический разряд — короткий, прицельный, точно в центр цели. Не широкий веер, не попытка накрыть всё сразу — одна цель, один удар, следующая. Методично, последовательно. Как будто объясняя нерадивому ученику.
Артём шёл следом — огненный выброс туда, куда напарник уже не смотрел. Они не договаривались вслух. Просто один брал левый сектор, другой правый, и между ними не было зазора.
Я дважды намеренно оказался на линии огня.
Оба раза они меня огибали. Не задумываясь — просто огибали, как огибают препятствие, которое давно включено в карту местности. Принимали во внимание доступные мне цели и пересчитывали вектора атаки.
Четыре минуты. Все цели поражены. Ни одного касания своих.
— Стоп, — сказал Дёмин.
Разбор был коротким и точным: атаки расфокусированы грамотно, сектора не перекрываются, боец ближнего боя использован как точка перегруппировки, а не как помеха. Взаимодействие — пять баллов. Тактика — пять баллов.
— Вопросы? — спросил Дёмин.
Вопросов не было.
Я посмотрел на Таню.
Она стояла на вынесенной вверх площадке позади основного поля. Пальцы на металлическом парапете. Не сжимала — держалась. Слушала разбор с таким лицом, каким слушают люди, которые понимают каждое слово и не понимают, как это применить к себе.
Сектора внимания. Оценка приоритета. Боец как ориентир, не как цель.
На словах всё понятно.
— Татьяна Сергеевна, — сказал Дёмин. — Готовы?
Она оттолкнулась от парапета, легко сбежала вниз.
— Готова.
— Тань, — негромко сказал Борис. — Ты, когда в бою, ты как себя чувствуешь?
Она помолчала.
— Как будто всё остальное выключается, — сказала она наконец.
— Это и есть проблема. — Он говорил без снисхождения, просто констатировал. — Ты в бою — валькирия. Они не спасают. Они сражаются и уносят в Вальгаллу.
Пауза.
— Нам нужно поменять роль, — сказал я. — Или хотя бы имперсонацию.
Кто-то хмыкнул. Артём — неожиданно — улыбнулся. Напряжение чуть сдвинулось.
— Может, тебе вообще не надо в бой? — сказала Настя. Голос ровный, без подтекста — или с таким, который не сразу слышен. — Ты одна закроешь потребности Якова в троих подпитывающих магах. И не устанешь. Может, твоя стезя — энергетика?
Таня посмотрела на неё.
Не ответила.
Просто вышла на позицию.
Дым в ангаре к этому времени чуть сгустился — кто-то не рассчитал с генератором, но останавливать не стали. Цели стояли там же. Лазерные лучи — те же красные черты в белёсом воздухе.
Я занял позицию — чуть левее центра, намеренно.
Таня подняла руки.
Первая цель вышла из дыма. Она ударила — и я почувствовал, как жар прошёл правее меня, в полуметре, может, меньше. Цель погасла.
Вторая. Снова — жар, снова правее. Нормально. Я тоже сдвинулся вправо, намеренно, ещё ближе к её линии огня.
Третья цель вышла неожиданно — снизу, от пола, оттуда, откуда не ждали. Таня среагировала раньше, чем я успел оценить угол.
Выброс был кратным.
Я почувствовал его поясницей. Не удар, нет. Волна жара. Как когда открываешь дверцу раскалённой духовки. Ткань на броне, защищавшей ноги, занялась мгновенно — тонкая, поверх кевлара, декоративная почти. Кевлар, пропитанный спецсоставом, держал. Арамид под ним держал. Керамопласт экзоскелета держал.
Ткань — нет.
Я захлопал по коленкам, сбил огонь. Три секунды.
В ангаре стояла тишина.
Таня смотрела на меня. Потом на свои ноги, перевела взгляд на руки, которые ещё светились остаточным. Потом снова на меня.
Что-то в её лице сломалось — не сразу, а как ломается что-то хрупкое, когда его держат слишком долго и наконец отпускают.
Она развернулась и пошла к выходу. Быстро. Дверь ангара хлопнула.
Я сделал шаг следом.
— Алексей. — Настя оказалась рядом раньше, чем я успел пройти метр. Голос тихий. Не приказ — просьба. — Не надо. Не сейчас.
Я остановился.
— Она не...
— Я знаю, — сказала Настя. — Именно поэтому. Не надо добивать своим присутствием. — В её взгляде мелькнуло что-то тёмное, штормовое. Но я не стал уточнять. — Дай ей побыть...
— ...одной?
— Побыть.
Я смотрел на закрытую дверь.
Дым в ангаре медленно оседал. Лазерные лучи висели в воздухе — красные черты, никуда не ведущие.
— Хорошо, — сказал я.
Настя кивнула. Что-то в её лице менялось — я никогда не понимал толком женщин, что-то, что я снова не мог назвать. Не поймал категорию. Зверь молчал.
Дёмин за спиной тихо что-то записывал в планшет.
Август заканчивался. Антоновка падала в траву.
Яков работал за длинным столом в своём углу, и стол этот давно перестал быть просто столом — он был продолжением мага, его мышлением в горизонтальной плоскости. Образцы, кристаллы, схемы от руки, несколько кружек в разных стадиях загрязнения. Женя с ним ругалась, но больше для проформы. Так надо.
— Как именно? — спросил я.
— Он говорит — тянули постепенно. Неделями, маленькими порциями. Описывает это как усталость, которая не проходит, как будто каждое утро просыпаешься чуть более пустым. — Полковник посмотрел на меня. — А то, что вы наблюдали на втором этаже — одномоментное, жёсткое изъятие.
— Два... Три разных метода, — сказал Сергей.
— Или один метод, который вам показали намеренно. — Полковник закрыл папку. — Я не утверждаю. Я говорю: вопрос есть.
Тишина. Рабочая, думающая.
— Видео с омоложением, — сказал я.
— Да, — сказал Тюрин.
Мы оба не договорили. Не потому что нечего было говорить — потому что слова пока были меньше, чем вопрос.
Генерал поднялся. Подошёл к окну, постоял спиной к нам секунду, глядя на вечереющий двор.
— Антон Афанасьевич, — сказал я.
Он обернулся.
— Вы думаете об этом давно.
Это не был вопрос. Он понял.
— Давно, — сказал он. — Поэтому вы здесь, а не там. — Он кивнул куда-то — в сторону, вверх, в направлении, у которого не было адреса, но был смысл. — Если это деза, она хорошо сделана. И рассчитана на то, чтобы мы двигались в нужном направлении, не замечая, что нас ведут. Это надо проверить. Тихо. Без спешки.
— Как? — спросил я.
— Это уже моя задача, — сказал он. — Ваша — восстановиться. Похоронить то, что надо похоронить внутри. И быть готовыми.
Он вернулся в кресло. Разговор был закончен — не потому что полковник закрыл папку, а потому что стало понятно: всё сказанное сказано, и добавить пока нечего.
Мы встали.
— Алексей Николаевич, — сказал полковник, когда я уже был у двери.
Я обернулся.
— Вы акцентировали оба момента сами. Без вопроса с моей стороны. — Пауза. — Это важнее, чем вы думаете.
Я не ответил. Кивнул и вышел.
В коридоре Сергей сразу пошёл в свою сторону — коротко кивнул, и всё. Таня остановилась рядом. Мы постояли молча у окна — июльский вечер наконец начинал темнеть, медленно, как будто нехотя отпускал этот день.
— Он прав насчёт меня, — сказала она тихо. Не вопрос, не самобичевание. Просто — прав.
— Да, — сказал я.
— И насчёт тебя — тоже.
Я подумал.
— Да, — сказал я снова.
Она помолчала ещё секунду. Потом — тише, почти себе:
— В бою я своих не чувствовала. Совсем. Они просто... пропадали.
Не самобичевание. Просто — назвала вслух то, что уже знала. Проверила, держит ли слово вес.
Держало.
Она пошла по коридору.
Я остался у окна. Смотрел на двор, на темнеющее небо.
Аналитик, которому дали группу. Командир, который ещё не стал командиром до конца. Это не приговор — это диагноз. С диагнозом можно работать.
Зверь внутри молчал. Но молчал уже иначе — не придавленно, а задумчиво. Как будто и он услышал. И тоже думал.
Зверь дёрнулся было следом на лязг двери— и остановился.
Вдох —мысль.
Не время?..
?
Глава 13. Август 2017. Нижегородская область.
Конец августа пах антоновкой и соляркой, вечной спутницей танкового полигона.
Яблоки никто не собирал — некогда было, да и незачем, — но они падали сами, и запах стоял по всей базе, кисловатый, немного бражный, живой. Я не заметил, когда успел к нему привыкнуть. Просто в какой-то момент понял, что он есть, и что это хорошо.
Разбор утренней тренировки шёл уже минут двадцать. Не официальный — просто так получилось: сели после завтрака, кто-то начал, остальные подхватили. Таня, Сергей Аларьев, двое новых — Лена и Борис, маги из соседнего корпуса, которых прицепили к нам две недели назад, оценив потенциал. Женя с уже практически зажившей рукой. Настя. Вера, которая сидела на подоконнике и делала вид, что её здесь нет, потому что, если сделать вид, что тебя нет, тебя не отправят гулять.
Ей было семь лет. Этот трюк не работал уже года три, но она продолжала пробовать.
— Проблема не в мощности, — говорил Борис, человек с манерой излагать всё так, будто он первый додумался до очевидного. — Проблема в том, что при широком выбросе ты теряешь направление. Надо сужать конус.
— Я знаю, что надо, — ровно ответила Таня.
— Тогда почему не делаешь?
— Потому что знать и делать — это разные глаголы.
Я отхлебнул чай и промолчал. Она права, и Борис прав, просто ему нужно было сказать вслух, чтобы убедиться. Такой тип.
— Алексей Николаевич, — сказал он, апеллируя ко мне как к арбитру, — вы же видели. Второй заход — она накрыла весь левый фланг.
— Видел, — сказал я.
— И?
— И левый фланг был чист. Цели стояли правее.
Борис открыл рот, закрыл. Лена, которая работала с ним в паре и за неделю явно навострилась его переносить, тихо изучала свою кружку.
— Дядя Лёша, — сказал голос с подоконника.
— Вера, тебя здесь нет, — сказал я, не поворачиваясь.
— Я знаю. — Пауза. — А почему нельзя стрелять в разные стороны сразу? Я в игре так делала, там было удобно.
— В какой игре?
— Ну, где рыцари и огненные шары. Пока планшет не выключили.
— Понятно. — Я подумал. — Потому что в игре рыцари нарисованные, а здесь люди живые. Если стрелять в разные стороны, можно попасть в своего.
— А если своих нет рядом?
— Тогда можно.
— А если есть?
— Тогда надо знать точно, где они. И не попадать.
Вера переварила это с серьёзностью, которая бывает только у детей и у очень хороших хирургов.
— Тётя Таня не знала, где ты?
За столом стало чуть тише.
— Училась узнавать, — сказал я.
— А теперь знает?
— Учится.
Вера кивнула, принимая это как исчерпывающий ответ, и снова уставилась в окно. Татьяна смотрела в стол — не смущённо, а задумчиво. Что-то в ней работало.
Настя тем временем отбивалась от Бориса по другому фронту.
— Я просто говорю, — говорил он с той же интонацией человека, открывающего Америку, — что твой подход слишком медленный для боевых условий.
— Я знаю, что он медленный, — сказала Настя.
— Ну и зачем так работать?
— Затем, что быстрый оставляет побочку. — Она взяла кружку, поставила обратно. — Женя, покажи руку.
Женя подняла руку — правую, ту самую, с лангетой, которой уже не было.
— Перелом лучевой, — сказала Настя. — Неправильно сросшийся, с уже начавшимися изменениями в надкостнице. Если просто «срастить» — получишь срощенную кость с теми же изменениями, только быстрее. Я работала иначе. Активировала остеобласты, запустила ремоделирование через белковые матрицы — грубо говоря, убедила клетки, что они сами справляются. Только чуть быстрее, чем обычно. И с компенсацией «отходов производства».
— Долго, — сказал Борис.
— Четыре сеанса по сорок минут, — согласилась она. — В бою у меня такого времени не будет. Я понимаю.
— Тогда в чём смысл?
— В том, что теперь я понимаю, что делаю. — Она посмотрела на него спокойно, как смотрят люди, которые объясняют в последний раз. — Михалыч умеет латать быстро. Я видела. После быстрого латания у людей вырастали лишние зубы, путаются сухожилия, зарастают не те сосуды. Он сам про это рассказывал. Это ремесло — хорошее, нужное, я не обесцениваю. Но я хочу понимать механизм. Чтобы, когда мне придётся работать быстро, я знала, от чего отказываюсь и что могу исправить потом.
— Значит, если к тебе в бою принесут умирающего, ты будешь его изучать?
— Нет. Я буду его спасать. — Остро ощутилось желание добавить «русский неопределенный артикль». — Просто буду знать, что именно я делаю для этого.
Борис вдохнул, явно готовясь к следующему аргументу.
— Слушай, — сказал я, не повышая голоса, — ты когда последний раз принимал решение в условиях, где любой выбор — это чья-то жизнь?
Он посмотрел на меня.
— Не ставь человека в ситуацию, в которой сам не был.
Тишина. Не долгая — несколько секунд. Борис был не глупый, просто привык побеждать в спорах. Он понял, о чём речь. Слухи по базе ходят, даже если официально никто ничего не говорит.
— Я просто... — начал он.
— Я понял, — сказал я. — Всё нормально.
Он кивнул и замолчал. Лена снова уткнулась в кружку — теперь с видом человека, которому неловко, что было неловко.
Настя посмотрела на меня — быстро, коротко. Спасибо, без слов. Я кивнул.
И увидел, как она после этого кивка взглянула на Таню.
Взгляд был быстрый. Почти незаметный. Но я его поймал — и не понял, что в нём было. Что-то измеряющее. Что-то, на что у меня не было категории.
Зверь внутри тихо шевельнулся. Я не стал его слушать.
В косяк открытой двери постучали.
Михалыч стоял на пороге с тростью и с таким лицом, какое бывает у людей, которые долго стояли за дверью и слышали достаточно, чтобы войти именно сейчас.
— Стоял, слушал, — просто подтвердил он. — Прежде чем войти.
Старику потребовалось несколько долгих секунд, чтобы сосредоточиться в движении.
— Ты права, Анастасия. — Он прошёл к столу — медленно, но без той осторожности, которая выдаёт страх перед собственным телом. Принимал трость как инструмент, не как признание поражения.
— Я, когда обрёл дар, — он мельком взглянул на подоконник с внучкой, — очень быстро понял, что мой потолок — уровень санитара. Да, что-то получается больше, что-то как у коновала.
За столом фыркнула Лена.
— У меня, в отличие от Наськи, базы нет. Я не знаю, какая неонка там унутре... — Я рассмеялся, моментально поймав ассоциацию.
— Ты ж пойми, даже фельдшер может больше меня, санитар в бою перевязать может, как и я. А врач ищет причину. И Настя ищет причину.
— Деда! — Вера, наконец, осознав — или додумавшись посмотреть не внутренним взором, а глазами — кто пришёл, слетела с подоконника.
Он успел только поднять руку — и вовремя остановился. Шагнул назад, опершись на трость обеими руками.
Сергей оказался рядом раньше, чем кто-либо успел что-то подумать. Подхватил девочку — легко, привычно, как будто всегда так делал — и держал её на руках, пока она тянулась к деду. Михалыч поймал её ладошки. Прижал к щеке.
— Дедушка, ты хромаешь, — сказала она.
— Немного.
— Тебе больно?
— Уже нет.
— Совсем?
— Почти совсем.
Она подумала.
— Я тебя всё равно обниму потом, — решила она. — Когда скажешь, что можно.
— Договорились, — сказал он.
За столом было тихо. Хорошей тишиной — той, в которую не хочется вмешиваться, потому что в ней что-то живёт.
Антоновка за окном падала в траву. Август заканчивался.
Ангар задымили несильно — так, чтобы создать видимость, но не превратить тренировку в угадайку. Дым лежал слоями, молочный внизу, почти прозрачный выше, и в нём лазерные лучи от учебных автоматов прочерчивали чёткие линии — красные, синие, хорошо видимые. Цели появлялись из дыма рывками, по таймеру, непредсказуемо. Двигались по направляющим, которые меняли чуть не после каждой тренировки.
Борис и Артём вышли на позицию первыми.
Я вышел вперёд, обозначился сбоку, наблюдал. Офицер — майор Дёмин, спокойный человек с привычкой смотреть не на магию, а на тактику — занял место у стены с планшетом.
— Начали!
Борис работал чисто. Электрический разряд — короткий, прицельный, точно в центр цели. Не широкий веер, не попытка накрыть всё сразу — одна цель, один удар, следующая. Методично, последовательно. Как будто объясняя нерадивому ученику.
Артём шёл следом — огненный выброс туда, куда напарник уже не смотрел. Они не договаривались вслух. Просто один брал левый сектор, другой правый, и между ними не было зазора.
Я дважды намеренно оказался на линии огня.
Оба раза они меня огибали. Не задумываясь — просто огибали, как огибают препятствие, которое давно включено в карту местности. Принимали во внимание доступные мне цели и пересчитывали вектора атаки.
Четыре минуты. Все цели поражены. Ни одного касания своих.
— Стоп, — сказал Дёмин.
Разбор был коротким и точным: атаки расфокусированы грамотно, сектора не перекрываются, боец ближнего боя использован как точка перегруппировки, а не как помеха. Взаимодействие — пять баллов. Тактика — пять баллов.
— Вопросы? — спросил Дёмин.
Вопросов не было.
Я посмотрел на Таню.
Она стояла на вынесенной вверх площадке позади основного поля. Пальцы на металлическом парапете. Не сжимала — держалась. Слушала разбор с таким лицом, каким слушают люди, которые понимают каждое слово и не понимают, как это применить к себе.
Сектора внимания. Оценка приоритета. Боец как ориентир, не как цель.
На словах всё понятно.
— Татьяна Сергеевна, — сказал Дёмин. — Готовы?
Она оттолкнулась от парапета, легко сбежала вниз.
— Готова.
— Тань, — негромко сказал Борис. — Ты, когда в бою, ты как себя чувствуешь?
Она помолчала.
— Как будто всё остальное выключается, — сказала она наконец.
— Это и есть проблема. — Он говорил без снисхождения, просто констатировал. — Ты в бою — валькирия. Они не спасают. Они сражаются и уносят в Вальгаллу.
Пауза.
— Нам нужно поменять роль, — сказал я. — Или хотя бы имперсонацию.
Кто-то хмыкнул. Артём — неожиданно — улыбнулся. Напряжение чуть сдвинулось.
— Может, тебе вообще не надо в бой? — сказала Настя. Голос ровный, без подтекста — или с таким, который не сразу слышен. — Ты одна закроешь потребности Якова в троих подпитывающих магах. И не устанешь. Может, твоя стезя — энергетика?
Таня посмотрела на неё.
Не ответила.
Просто вышла на позицию.
Дым в ангаре к этому времени чуть сгустился — кто-то не рассчитал с генератором, но останавливать не стали. Цели стояли там же. Лазерные лучи — те же красные черты в белёсом воздухе.
Я занял позицию — чуть левее центра, намеренно.
Таня подняла руки.
Первая цель вышла из дыма. Она ударила — и я почувствовал, как жар прошёл правее меня, в полуметре, может, меньше. Цель погасла.
Вторая. Снова — жар, снова правее. Нормально. Я тоже сдвинулся вправо, намеренно, ещё ближе к её линии огня.
Третья цель вышла неожиданно — снизу, от пола, оттуда, откуда не ждали. Таня среагировала раньше, чем я успел оценить угол.
Выброс был кратным.
Я почувствовал его поясницей. Не удар, нет. Волна жара. Как когда открываешь дверцу раскалённой духовки. Ткань на броне, защищавшей ноги, занялась мгновенно — тонкая, поверх кевлара, декоративная почти. Кевлар, пропитанный спецсоставом, держал. Арамид под ним держал. Керамопласт экзоскелета держал.
Ткань — нет.
Я захлопал по коленкам, сбил огонь. Три секунды.
В ангаре стояла тишина.
Таня смотрела на меня. Потом на свои ноги, перевела взгляд на руки, которые ещё светились остаточным. Потом снова на меня.
Что-то в её лице сломалось — не сразу, а как ломается что-то хрупкое, когда его держат слишком долго и наконец отпускают.
Она развернулась и пошла к выходу. Быстро. Дверь ангара хлопнула.
Я сделал шаг следом.
— Алексей. — Настя оказалась рядом раньше, чем я успел пройти метр. Голос тихий. Не приказ — просьба. — Не надо. Не сейчас.
Я остановился.
— Она не...
— Я знаю, — сказала Настя. — Именно поэтому. Не надо добивать своим присутствием. — В её взгляде мелькнуло что-то тёмное, штормовое. Но я не стал уточнять. — Дай ей побыть...
— ...одной?
— Побыть.
Я смотрел на закрытую дверь.
Дым в ангаре медленно оседал. Лазерные лучи висели в воздухе — красные черты, никуда не ведущие.
— Хорошо, — сказал я.
Настя кивнула. Что-то в её лице менялось — я никогда не понимал толком женщин, что-то, что я снова не мог назвать. Не поймал категорию. Зверь молчал.
Дёмин за спиной тихо что-то записывал в планшет.
Август заканчивался. Антоновка падала в траву.
Яков работал за длинным столом в своём углу, и стол этот давно перестал быть просто столом — он был продолжением мага, его мышлением в горизонтальной плоскости. Образцы, кристаллы, схемы от руки, несколько кружек в разных стадиях загрязнения. Женя с ним ругалась, но больше для проформы. Так надо.
