Я закрыл рот.
Тюрин смотрел на меня с тем выражением, которое бывает у людей, когда они видят, что человек напротив сам нашёл ответ и им не нужно его произносить вслух.
— И всё же, — сказал я. Цинизм никуда не делся — он просто лежал спокойно, но никуда не делся. — У вас есть свой интерес. В том, чтобы Настя раскрылась.
Тюрин ответил не сразу.
Он вернулся к столу. Открыл ящик — медленно, без спешки. Достал фотографию. Положил передо мной.
Я посмотрел.
Девочка лет восьми — чуть старше Веры. Костюм снежинки, картонная корона набекрень, серьёзное лицо человека, который позирует ответственно. На обороте — карандашом, неровно: Тюрина К. 2016 г.
Я поднял взгляд.
— Она болеет?
— Нет, — сказал Тюрин.
Одно слово. Но интонация была такая, что следующий вопрос я не задал, всё было ясно и без него.
— Это последняя фотография, — сказал он. — Саркома. — Пауза. — Ей было девять.
Я смотрел на карточку.
Картонная корона набекрень. Серьёзное лицо.
— Мой долг, — сказал Тюрин тихо, — чтобы таких карточек у людей стало меньше в альбомах. Это не государственный интерес. Не оперативная необходимость. — Он забрал фотографию. Аккуратно, двумя руками, убрал обратно в ящик. — Просто долг.
Я молчал.
Зверь внутри лежал, уткнув морду в лапы.
— Ступайте, Алексей Николаевич, — сказал Тюрин. Не выгоняя — просто разговор был закончен. Всё, что нужно было сказать, — сказано. Всё остальное было лишним.
Я вышел.
Женя подняла взгляд от планшета — мельком, профессионально. Ничего не спросила.
Я шёл по коридору и думал о том, что циничный вопрос получил ответ, которого я не ожидал. Не потому что не догадывался — просто, когда догадка становится фотографией девочки в костюме снежинки, она перестаёт быть догадкой.
Она становится весом.
Я вышел через боковую дверь — ту, которая вела не на плац, а в узкий промежуток между корпусами, где никто особо не ходил. Там стояла старая скамья, наверное, оставшаяся от предыдущих владельцев базы — некрашеная, с треснутой доской посередине, которую никто не чинил и никто не выбрасывал.
Я сел.
Август давил начинающейся духотой — не злобно, просто как факт. Солнце уже перевалило за полдень, тень от стены накрывала скамью наполовину. Где-то за периметром стрекотало что-то живое — кузнечик, наверное, или что там стрекочет в средней полосе в такую жару.
Я сидел и не думал ни о чём конкретном.
Это тоже было умение — пришло само, со временем. Не выключать голову, это невозможно. Просто не давать ни одной мысли стать главной. Пускать их мимо — одну за другой, как облака, если бы облака были про подвалы, и медкарты, и фотографии девочек в картонных коронах.
Снежинка.
Я поймал себя на том, что думаю о Вере.
Не потому что похожи — просто возраст. То место в жизни, когда человек ещё серьёзно относится к картонным коронам. Когда корона — это корона, а не реквизит.
Тюрин убрал фотографию двумя руками.
Я это запомнил — не специально, само. Двумя руками, аккуратно. Так не убирают рабочие документы. Так убирают то, что нельзя класть небрежно.
Зверь внутри молчал.
Это само по себе было редкостью — обычно он что-нибудь да комментировал. Присутствовал. А тут — просто лежал, тихо, и, кажется, тоже смотрел куда-то в сторону.
Я не знал, сколько просидел.
Не долго — просто достаточно, чтобы вес лёг туда, где ему место. Не исчез — просто перестал давить на грудь и стал частью того, что несёшь. Это разные вещи. Я научился их различать.
За стеной корпуса кто-то засмеялся — молодой голос, незнакомый. Кто-то из новых, наверное. База жила своим темпом — не зная и не обязана была знать, что здесь, на треснутой скамье, кто-то переваривает фотографию девочки в костюме снежинки.
Я встал.
Поправил ворот. Посмотрел на стену перед собой — облупившаяся краска, трещина наискосок, чья-то давняя царапина, похожая на букву.
Потом пошёл обратно.
Не потому что придумал что-то. Просто потому что сидеть было уже незачем, а дел было много — и среди них была Настя, и Костя, и всё, что ещё не случилось, но обязательно случится.
Всегда есть что-то, что обязательно случится.
Я вернулся через центральный вход. В коридоре пахло пылью и чем-то сладковатым — кто-то насобирал падалицы и, похоже, варил компот в чайнике.
Дверь в комнату, где сидели Настя с Леной, была приоткрыта.
Я не собирался подслушивать. Просто, проходя, услышал:
— Нет, — сказала Настя. — Не так. Если давить здесь, он начнёт компенсировать плечом. Нам не компенсация нужна, а чистый сигнал.
— Тогда медленно, — сказала Лена. — И каждый день.
— Каждый день, — повторила Настя.
В её голосе было что-то новое. Не жёсткость. Не раздражение. Сосредоточенность, которая не ищет одобрения.
Я прошёл, не вмешиваясь. Это не моя битва.
«Но война — твоя!» — упрямо припечатало подсознание.
Вечером Костя сидел во дворе — на той же скамье, где недавно был я, только с другой стороны корпуса. Правая рука лежала на колене. Пальцы всё так же жили своей жизнью, но он смотрел на них уже не как на чужих — скорее, как на сложную задачу.
Настя сидела напротив. Не близко. На расстоянии шага.
— Ещё раз, — сказала она спокойно.
Он попытался сжать ладонь. Пальцы дрогнули, собрались, разошлись.
— Не спеши, — сказала она. — Ты не на время.
Он усмехнулся краем рта.
— Я вообще-то привык на время.
— Отвыкай.
Это прозвучало не как приказ. Как констатация.
Я остановился у стены, не подходя. Они меня не видели.
Он попробовал снова. На этот раз движение получилось чище. Ненамного — но чище.
Настя кивнула.
— Вот. Сигнал дошёл.
Боец — да, боец! — посмотрел на неё долго, без улыбки.
— Спасибо.
— Не за что.
Сказано ровно. Без скромности. Без снижения. Как говорят профессионалы друг другу.
И в этот момент я понял, что именно это она и искала.
Не аплодисментов.
Не «молодец».
А вот это короткое «спасибо», без снисхождения.
Я ушёл раньше, чем они заметили.
Позже, за ужином, племянник что-то увлечённо рассказывал про работу с кристаллом. Яков слушал с тем видом, с каким слушают, когда ученик наконец перестаёт копировать и начинает думать сам.
— Я просто перестал лепить морду, — говорил парень, размахивая руками. — И начал думать про прыжок.
— Правильно, — сказал Яков. — Форма всегда вторична. Движение первично.
— А мысль — ещё первичней! — Неуклюже сформулировал Толик и получил порцию аплодисментов.
Настя сидела рядом. Слушала. Улыбалась в нужных местах.
Но её внимание было где-то ещё.
Таня заметила это раньше меня. Она посмотрела на Настю. С теплотой.
Потом перевела взгляд на меня.
Я кивнул почти незаметно.
Девушка подняла глаза — как будто почувствовала. Взгляд скользнул по нам обоим, задержался на секунду дольше, чем нужно.
И в этом взгляде было что-то новое.
Не просьба. Не обида. Не ревность.
Самостоятельность. Чуть резкая, как новая обувь.
Этой ночью она осталась в медблоке дольше всех.
Когда я проходил мимо, свет всё ещё горел. Сквозь стекло было видно: Костя спит на кушетке, рука перевязана тёплым бинтом. Настя сидит за столом и пишет.
Не в блокноте с пометками. В отдельной тетради.
Я не знал, что там. Да и незачем. Заходить и разрушать это прекрасное мгновенье было бы подло с моей стороны.
Но чувствовал — это решение.
?
Проектор загудел — старый, с вентилятором. На экране появилась карта особняка, наложенная на спутниковый снимок. Схематично были показаны места проломов и разлива топлива. Дёмин встал сбоку с указкой.
Народу было достаточно. Бойцы, как знакомые, так и новые лица. Борис и Артём рядом, их пара была очень эффективна на тренировках и сегодня их обкатают в бою. Михалыч не пришёл – Вера нуждалась в поддержке. Наш маг-детектор вместе с ней нащупали нового инициата и обещали результат в ближайшие полчаса.
Молодые маги не тушевались, не мандражировали, похоже, были готовы. Я мысленно сплюнул.
Настя между ними — не специально, просто Борис уступил ей место и сел рядом. Джентльмен.
Костя стоял у стены. Сесть не захотел, держался чуть в тени.
Сергей и Ильяс пришли, чтобы поддержать, если дело дойдёт до голема.
— Начнём с севера, — сказал Дёмин. — Алексей Николаевич, ваш фланг. Башня, гранатомётчик, заход к забору.
Я говорил коротко — по точкам, по времени. Дёмин отмечал на карте. Иногда уточнял — угол, дистанция, темп движения. Обратил внимание на потерю времени из-за рекогносцировки.
Маркеры отмечали цели и наше расположение. Почему-то под присмотром майора события сами всплывали в голове.
Северный фланг лёг на карту чисто. Его и было-то шиш да ни шиша.
— Теперь южный, — сказал Дёмин. — Татьяна Сергеевна.
Таня смотрела на экран.
— Обрывками, — сказала она. Без извинений — просто факт, который нужно учитывать. — Помню позицию на мини-холме. Помню нулей. Жёсткие были. Активные. Даже зацепиться взглядом было тяжело, ноктовизоры об них шалили. Ещё и огнём их поддерживали. Потом ещё придавило.
— До давления, — сказал майор. — Как работали по нулям?
— По площадям — Таня помощилась. — Мне тяжело было целиться. Пока сконцентрируешься, пока наведёшься. Это потом, говорят, я даже в укрытии доставала, в амоке.
Сергей с места добавил:
— Костя тебя слева прикрывал. Он может добавить.
Дёмин посмотрел на стену.
— Константин. Поможешь?
Это не было приглашением из вежливости — в голосе майора была рабочая необходимость. Белое пятно на карте. Человек, который видел южный фланг в сознании и до конца. Конечно, были ещё бойцы, но они были не с нами.
Костя отошёл от стены.
Он шёл ровно — держал спину, старался держать темп и не показывать слабости. Правая рука чуть дрожала, он нёс её у бедра. Дёмин передавал указку, отступая на второй план, показывал место для работы.
Таня сделала шаг в сторону — передала лидерство. Просто. Без слов.
Костя встал у экрана. Посмотрел на карту.
— Нули шли тремя группами, — начал он. Голос ровный, профессиональный. — Первая — тройка, плотно. Использовали рельеф и рваный ритм, целиться очень тяжело, Татьяна права. Вторая — пара, но быстрее, целеустремлённее. Их огнём поддерживали. Думаю, их задача была - прорыв. Я держался рядом с магами, чтобы не задавили…
Он остановился.
Кто-то у задней стены кашлянул — случайно, просто кашлянул. Скрипнул передвигаемый стул. Чей-то голос в тишине шептал что-то соседу...
Обычные звуки. Рабочий шум.
Но Костя поднял глаза — и поймал несколько взглядов в ответ. Не злых. Просто — смотрящих. На руку. На то, как он стоит. С той особой внимательностью, которая хуже равнодушия, потому что в ней есть жалость.
Он замолчал на секунду. Неуклюже всучил указку Дёмину.
— Простите, — сказал он тихо.
И вышел.
Дверь закрылась мягко.
В повисшей тишине кто-то слишком громко вздохнул. Жалость. Густая, липкая. Я поймал себя на том, что в голове, как заевшая пластинка, крутится обрывок старой песни: «...слабым — вдвое тяжелее: им нести чужую жалость...»
Я отогнал мысль. Не время.
Майор открыл рот. Закрыл. Пауза получилась живой — такой, которую не знаешь, чем заполнить, не нарушив.
Таня смотрела на дверь. Что-то в её лице — секунду, не больше. Потом отвернулась к экрану.
— Я теперь смогу восстановить по его позиции, — сказала она ровно. — Я видела краем, до...
— Хорошо, — сказал Дёмин. — Давайте.
Белое пятно закрывалось чужой памятью. Неточно, с краю — но закрывалось. Работа продолжалась.
Артём получил сигнал по рации. Тронул Бориса за плечо — тихо, по-деловому. Они кивнули Дёмину и вышли.
Настя проводила их взглядом.
Потом посмотрела на экран, где Таня восстанавливала южный фланг по памяти. Спокойно, точно, с той профессиональной уверенностью, которая появляется у людей не от отсутствия страха, а от умения работать несмотря на него.
Потом — на меня рядом с Таней.
Мы не разговаривали. Я смотрел на карту, она говорила. Но в какой-то момент она указала на точку — и я, не думая, добавил от северного фланга то, что пересекалось с её картиной. Она кивнула — чуть, не поворачиваясь. Как кивают люди, которым не нужно объяснять дважды.
Это был один жест. Секунда.
Настя встала.
Тихо — стул не скрипнул. Блокнот под мышку. Взгляд — короткий, один, на нас двоих у экрана. Не спрятанный, просто — никто не смотрел в её сторону.
Вышла.
Дёмин продолжал говорить.
Я не заметил, что она ушла. Подумалось: «За Костей».
Зверь внутри чуть приподнял голову.
Я вернулся к карте.
Через сорок минут нас перехватил Юрий.
- Алексей Николаевич, связь с группой потеряна.
- Принял. – Отреагировал я.
- Вам выделили вертушку. Но времени нет, лететь некому.
- Таня, Сергей, Ильяс?
- Мы с тобой.
- Отлично, - выдохнул Юрий. – Возьмите Лену с собой.
- Почему не Настю? – Спросила Таня. Успела вырвать мои слова.
- Настя с ними.
- … - синхронно выругались мы.
С воздуха это выглядело неправильно.
Я увидел это раньше, чем пилот успел доложить — три машины стоят у въезда, четвёртая развёрнута поперёк, что-то горит у левого крыла недостроенного корпуса. Людей не видно — значит, внутри или в укрытии.
— Садимся, — сказал я.
— Там открытое пространство перекрыто, — сказал пилот. — Могу вон за той посадкой.
— Туда.
Вертушка пошла вниз.
Таня сидела напротив меня — снаряжение проверено, броня подогнана, взгляд в иллюминатор, забрало упрямо поднято вверх. Сергей рядом с ней — молчаливый, собранный. Ильяс у двери — оружие наизготовку, сжатая пружина, ждал команды.
По рации — шум. Работал РЭБ, сигнал продирался сквозь него обрывками. Но в одном из обрывков я услышал голос Артёма — коротко, без паники, но с той интонацией, которая бывает когда человек говорит в рацию и одновременно делает что-то другое руками:
— ...подвал, северный угол, Борис...
Больше ничего.
Двери открылись.
Лесополоса была редкой — августовские слегка желтеющие деревья, пыль, сухостой по колено. Мы шли быстро, без разговоров. Я слышал, там за деревьями: выстрел, ещё один, потом тишина, которая хуже канонады.
Сергей — левее, Ильяс — правее. Таня за мной.
На краю лесополосы я остановился — одна секунда, считать обстановку. Недостроенный корпус, три этажа без окон, проёмы как чёрные квадраты. Двое у входа — броня, оружие опущено, но не убрано. Чего-то ждут. Ещё один на втором этаже в проёме — я увидел силуэт.
Таня увидела раньше.
Огненная стрела — точная, быстрая, ушла в силуэт на втором этаже. Попала. Я видел это по тому, как силуэт качнулся.
Не упал.
Встряхнулся — и остался стоять.
Броня держала. Магия соскользнула с бойца как вода по стеклу.
Таня секунду смотрела на него. Я знал это выражение — не растерянность, быстрый расчёт. Она меняла что-то внутри, переходила из одного режима в другой. Настраивалась, готовилась раскрыться.
Потом — ничего внешнего. Никакого огня, никакого света. Просто тишина и её взгляд, заметный даже через поляризацию забрала, направленный на силуэт в проёме.
Силуэт закричал.
Не от боли сразу — от неожиданности сначала. Потом от боли. Крик был отчаянный, короткий — и оборвался. В проёме полыхнуло, как будто что-то перестало сдерживать рождающегося элементала. Рёв пламени длился секунду и затих вслед за угасшим огнём.
Сергей выстрелил — двое у входа отпрянули, залегли. Ильяс добавил — они откатились за угол. Я пошёл вперёд, но расстояние было неудобным, угол не тот — никто не успевал сблизиться.
Тюрин смотрел на меня с тем выражением, которое бывает у людей, когда они видят, что человек напротив сам нашёл ответ и им не нужно его произносить вслух.
— И всё же, — сказал я. Цинизм никуда не делся — он просто лежал спокойно, но никуда не делся. — У вас есть свой интерес. В том, чтобы Настя раскрылась.
Тюрин ответил не сразу.
Он вернулся к столу. Открыл ящик — медленно, без спешки. Достал фотографию. Положил передо мной.
Я посмотрел.
Девочка лет восьми — чуть старше Веры. Костюм снежинки, картонная корона набекрень, серьёзное лицо человека, который позирует ответственно. На обороте — карандашом, неровно: Тюрина К. 2016 г.
Я поднял взгляд.
— Она болеет?
— Нет, — сказал Тюрин.
Одно слово. Но интонация была такая, что следующий вопрос я не задал, всё было ясно и без него.
— Это последняя фотография, — сказал он. — Саркома. — Пауза. — Ей было девять.
Я смотрел на карточку.
Картонная корона набекрень. Серьёзное лицо.
— Мой долг, — сказал Тюрин тихо, — чтобы таких карточек у людей стало меньше в альбомах. Это не государственный интерес. Не оперативная необходимость. — Он забрал фотографию. Аккуратно, двумя руками, убрал обратно в ящик. — Просто долг.
Я молчал.
Зверь внутри лежал, уткнув морду в лапы.
— Ступайте, Алексей Николаевич, — сказал Тюрин. Не выгоняя — просто разговор был закончен. Всё, что нужно было сказать, — сказано. Всё остальное было лишним.
Я вышел.
Женя подняла взгляд от планшета — мельком, профессионально. Ничего не спросила.
Я шёл по коридору и думал о том, что циничный вопрос получил ответ, которого я не ожидал. Не потому что не догадывался — просто, когда догадка становится фотографией девочки в костюме снежинки, она перестаёт быть догадкой.
Она становится весом.
Я вышел через боковую дверь — ту, которая вела не на плац, а в узкий промежуток между корпусами, где никто особо не ходил. Там стояла старая скамья, наверное, оставшаяся от предыдущих владельцев базы — некрашеная, с треснутой доской посередине, которую никто не чинил и никто не выбрасывал.
Я сел.
Август давил начинающейся духотой — не злобно, просто как факт. Солнце уже перевалило за полдень, тень от стены накрывала скамью наполовину. Где-то за периметром стрекотало что-то живое — кузнечик, наверное, или что там стрекочет в средней полосе в такую жару.
Я сидел и не думал ни о чём конкретном.
Это тоже было умение — пришло само, со временем. Не выключать голову, это невозможно. Просто не давать ни одной мысли стать главной. Пускать их мимо — одну за другой, как облака, если бы облака были про подвалы, и медкарты, и фотографии девочек в картонных коронах.
Снежинка.
Я поймал себя на том, что думаю о Вере.
Не потому что похожи — просто возраст. То место в жизни, когда человек ещё серьёзно относится к картонным коронам. Когда корона — это корона, а не реквизит.
Тюрин убрал фотографию двумя руками.
Я это запомнил — не специально, само. Двумя руками, аккуратно. Так не убирают рабочие документы. Так убирают то, что нельзя класть небрежно.
Зверь внутри молчал.
Это само по себе было редкостью — обычно он что-нибудь да комментировал. Присутствовал. А тут — просто лежал, тихо, и, кажется, тоже смотрел куда-то в сторону.
Я не знал, сколько просидел.
Не долго — просто достаточно, чтобы вес лёг туда, где ему место. Не исчез — просто перестал давить на грудь и стал частью того, что несёшь. Это разные вещи. Я научился их различать.
За стеной корпуса кто-то засмеялся — молодой голос, незнакомый. Кто-то из новых, наверное. База жила своим темпом — не зная и не обязана была знать, что здесь, на треснутой скамье, кто-то переваривает фотографию девочки в костюме снежинки.
Я встал.
Поправил ворот. Посмотрел на стену перед собой — облупившаяся краска, трещина наискосок, чья-то давняя царапина, похожая на букву.
Потом пошёл обратно.
Не потому что придумал что-то. Просто потому что сидеть было уже незачем, а дел было много — и среди них была Настя, и Костя, и всё, что ещё не случилось, но обязательно случится.
Всегда есть что-то, что обязательно случится.
Я вернулся через центральный вход. В коридоре пахло пылью и чем-то сладковатым — кто-то насобирал падалицы и, похоже, варил компот в чайнике.
Дверь в комнату, где сидели Настя с Леной, была приоткрыта.
Я не собирался подслушивать. Просто, проходя, услышал:
— Нет, — сказала Настя. — Не так. Если давить здесь, он начнёт компенсировать плечом. Нам не компенсация нужна, а чистый сигнал.
— Тогда медленно, — сказала Лена. — И каждый день.
— Каждый день, — повторила Настя.
В её голосе было что-то новое. Не жёсткость. Не раздражение. Сосредоточенность, которая не ищет одобрения.
Я прошёл, не вмешиваясь. Это не моя битва.
«Но война — твоя!» — упрямо припечатало подсознание.
Вечером Костя сидел во дворе — на той же скамье, где недавно был я, только с другой стороны корпуса. Правая рука лежала на колене. Пальцы всё так же жили своей жизнью, но он смотрел на них уже не как на чужих — скорее, как на сложную задачу.
Настя сидела напротив. Не близко. На расстоянии шага.
— Ещё раз, — сказала она спокойно.
Он попытался сжать ладонь. Пальцы дрогнули, собрались, разошлись.
— Не спеши, — сказала она. — Ты не на время.
Он усмехнулся краем рта.
— Я вообще-то привык на время.
— Отвыкай.
Это прозвучало не как приказ. Как констатация.
Я остановился у стены, не подходя. Они меня не видели.
Он попробовал снова. На этот раз движение получилось чище. Ненамного — но чище.
Настя кивнула.
— Вот. Сигнал дошёл.
Боец — да, боец! — посмотрел на неё долго, без улыбки.
— Спасибо.
— Не за что.
Сказано ровно. Без скромности. Без снижения. Как говорят профессионалы друг другу.
И в этот момент я понял, что именно это она и искала.
Не аплодисментов.
Не «молодец».
А вот это короткое «спасибо», без снисхождения.
Я ушёл раньше, чем они заметили.
Позже, за ужином, племянник что-то увлечённо рассказывал про работу с кристаллом. Яков слушал с тем видом, с каким слушают, когда ученик наконец перестаёт копировать и начинает думать сам.
— Я просто перестал лепить морду, — говорил парень, размахивая руками. — И начал думать про прыжок.
— Правильно, — сказал Яков. — Форма всегда вторична. Движение первично.
— А мысль — ещё первичней! — Неуклюже сформулировал Толик и получил порцию аплодисментов.
Настя сидела рядом. Слушала. Улыбалась в нужных местах.
Но её внимание было где-то ещё.
Таня заметила это раньше меня. Она посмотрела на Настю. С теплотой.
Потом перевела взгляд на меня.
Я кивнул почти незаметно.
Девушка подняла глаза — как будто почувствовала. Взгляд скользнул по нам обоим, задержался на секунду дольше, чем нужно.
И в этом взгляде было что-то новое.
Не просьба. Не обида. Не ревность.
Самостоятельность. Чуть резкая, как новая обувь.
Этой ночью она осталась в медблоке дольше всех.
Когда я проходил мимо, свет всё ещё горел. Сквозь стекло было видно: Костя спит на кушетке, рука перевязана тёплым бинтом. Настя сидит за столом и пишет.
Не в блокноте с пометками. В отдельной тетради.
Я не знал, что там. Да и незачем. Заходить и разрушать это прекрасное мгновенье было бы подло с моей стороны.
Но чувствовал — это решение.
?
Глава 15. Август 2017. Нижегородская область.
Проектор загудел — старый, с вентилятором. На экране появилась карта особняка, наложенная на спутниковый снимок. Схематично были показаны места проломов и разлива топлива. Дёмин встал сбоку с указкой.
Народу было достаточно. Бойцы, как знакомые, так и новые лица. Борис и Артём рядом, их пара была очень эффективна на тренировках и сегодня их обкатают в бою. Михалыч не пришёл – Вера нуждалась в поддержке. Наш маг-детектор вместе с ней нащупали нового инициата и обещали результат в ближайшие полчаса.
Молодые маги не тушевались, не мандражировали, похоже, были готовы. Я мысленно сплюнул.
Настя между ними — не специально, просто Борис уступил ей место и сел рядом. Джентльмен.
Костя стоял у стены. Сесть не захотел, держался чуть в тени.
Сергей и Ильяс пришли, чтобы поддержать, если дело дойдёт до голема.
— Начнём с севера, — сказал Дёмин. — Алексей Николаевич, ваш фланг. Башня, гранатомётчик, заход к забору.
Я говорил коротко — по точкам, по времени. Дёмин отмечал на карте. Иногда уточнял — угол, дистанция, темп движения. Обратил внимание на потерю времени из-за рекогносцировки.
Маркеры отмечали цели и наше расположение. Почему-то под присмотром майора события сами всплывали в голове.
Северный фланг лёг на карту чисто. Его и было-то шиш да ни шиша.
— Теперь южный, — сказал Дёмин. — Татьяна Сергеевна.
Таня смотрела на экран.
— Обрывками, — сказала она. Без извинений — просто факт, который нужно учитывать. — Помню позицию на мини-холме. Помню нулей. Жёсткие были. Активные. Даже зацепиться взглядом было тяжело, ноктовизоры об них шалили. Ещё и огнём их поддерживали. Потом ещё придавило.
— До давления, — сказал майор. — Как работали по нулям?
— По площадям — Таня помощилась. — Мне тяжело было целиться. Пока сконцентрируешься, пока наведёшься. Это потом, говорят, я даже в укрытии доставала, в амоке.
Сергей с места добавил:
— Костя тебя слева прикрывал. Он может добавить.
Дёмин посмотрел на стену.
— Константин. Поможешь?
Это не было приглашением из вежливости — в голосе майора была рабочая необходимость. Белое пятно на карте. Человек, который видел южный фланг в сознании и до конца. Конечно, были ещё бойцы, но они были не с нами.
Костя отошёл от стены.
Он шёл ровно — держал спину, старался держать темп и не показывать слабости. Правая рука чуть дрожала, он нёс её у бедра. Дёмин передавал указку, отступая на второй план, показывал место для работы.
Таня сделала шаг в сторону — передала лидерство. Просто. Без слов.
Костя встал у экрана. Посмотрел на карту.
— Нули шли тремя группами, — начал он. Голос ровный, профессиональный. — Первая — тройка, плотно. Использовали рельеф и рваный ритм, целиться очень тяжело, Татьяна права. Вторая — пара, но быстрее, целеустремлённее. Их огнём поддерживали. Думаю, их задача была - прорыв. Я держался рядом с магами, чтобы не задавили…
Он остановился.
Кто-то у задней стены кашлянул — случайно, просто кашлянул. Скрипнул передвигаемый стул. Чей-то голос в тишине шептал что-то соседу...
Обычные звуки. Рабочий шум.
Но Костя поднял глаза — и поймал несколько взглядов в ответ. Не злых. Просто — смотрящих. На руку. На то, как он стоит. С той особой внимательностью, которая хуже равнодушия, потому что в ней есть жалость.
Он замолчал на секунду. Неуклюже всучил указку Дёмину.
— Простите, — сказал он тихо.
И вышел.
Дверь закрылась мягко.
В повисшей тишине кто-то слишком громко вздохнул. Жалость. Густая, липкая. Я поймал себя на том, что в голове, как заевшая пластинка, крутится обрывок старой песни: «...слабым — вдвое тяжелее: им нести чужую жалость...»
Я отогнал мысль. Не время.
Майор открыл рот. Закрыл. Пауза получилась живой — такой, которую не знаешь, чем заполнить, не нарушив.
Таня смотрела на дверь. Что-то в её лице — секунду, не больше. Потом отвернулась к экрану.
— Я теперь смогу восстановить по его позиции, — сказала она ровно. — Я видела краем, до...
— Хорошо, — сказал Дёмин. — Давайте.
Белое пятно закрывалось чужой памятью. Неточно, с краю — но закрывалось. Работа продолжалась.
Артём получил сигнал по рации. Тронул Бориса за плечо — тихо, по-деловому. Они кивнули Дёмину и вышли.
Настя проводила их взглядом.
Потом посмотрела на экран, где Таня восстанавливала южный фланг по памяти. Спокойно, точно, с той профессиональной уверенностью, которая появляется у людей не от отсутствия страха, а от умения работать несмотря на него.
Потом — на меня рядом с Таней.
Мы не разговаривали. Я смотрел на карту, она говорила. Но в какой-то момент она указала на точку — и я, не думая, добавил от северного фланга то, что пересекалось с её картиной. Она кивнула — чуть, не поворачиваясь. Как кивают люди, которым не нужно объяснять дважды.
Это был один жест. Секунда.
Настя встала.
Тихо — стул не скрипнул. Блокнот под мышку. Взгляд — короткий, один, на нас двоих у экрана. Не спрятанный, просто — никто не смотрел в её сторону.
Вышла.
Дёмин продолжал говорить.
Я не заметил, что она ушла. Подумалось: «За Костей».
Зверь внутри чуть приподнял голову.
Я вернулся к карте.
Через сорок минут нас перехватил Юрий.
- Алексей Николаевич, связь с группой потеряна.
- Принял. – Отреагировал я.
- Вам выделили вертушку. Но времени нет, лететь некому.
- Таня, Сергей, Ильяс?
- Мы с тобой.
- Отлично, - выдохнул Юрий. – Возьмите Лену с собой.
- Почему не Настю? – Спросила Таня. Успела вырвать мои слова.
- Настя с ними.
- … - синхронно выругались мы.
С воздуха это выглядело неправильно.
Я увидел это раньше, чем пилот успел доложить — три машины стоят у въезда, четвёртая развёрнута поперёк, что-то горит у левого крыла недостроенного корпуса. Людей не видно — значит, внутри или в укрытии.
— Садимся, — сказал я.
— Там открытое пространство перекрыто, — сказал пилот. — Могу вон за той посадкой.
— Туда.
Вертушка пошла вниз.
Таня сидела напротив меня — снаряжение проверено, броня подогнана, взгляд в иллюминатор, забрало упрямо поднято вверх. Сергей рядом с ней — молчаливый, собранный. Ильяс у двери — оружие наизготовку, сжатая пружина, ждал команды.
По рации — шум. Работал РЭБ, сигнал продирался сквозь него обрывками. Но в одном из обрывков я услышал голос Артёма — коротко, без паники, но с той интонацией, которая бывает когда человек говорит в рацию и одновременно делает что-то другое руками:
— ...подвал, северный угол, Борис...
Больше ничего.
Двери открылись.
Лесополоса была редкой — августовские слегка желтеющие деревья, пыль, сухостой по колено. Мы шли быстро, без разговоров. Я слышал, там за деревьями: выстрел, ещё один, потом тишина, которая хуже канонады.
Сергей — левее, Ильяс — правее. Таня за мной.
На краю лесополосы я остановился — одна секунда, считать обстановку. Недостроенный корпус, три этажа без окон, проёмы как чёрные квадраты. Двое у входа — броня, оружие опущено, но не убрано. Чего-то ждут. Ещё один на втором этаже в проёме — я увидел силуэт.
Таня увидела раньше.
Огненная стрела — точная, быстрая, ушла в силуэт на втором этаже. Попала. Я видел это по тому, как силуэт качнулся.
Не упал.
Встряхнулся — и остался стоять.
Броня держала. Магия соскользнула с бойца как вода по стеклу.
Таня секунду смотрела на него. Я знал это выражение — не растерянность, быстрый расчёт. Она меняла что-то внутри, переходила из одного режима в другой. Настраивалась, готовилась раскрыться.
Потом — ничего внешнего. Никакого огня, никакого света. Просто тишина и её взгляд, заметный даже через поляризацию забрала, направленный на силуэт в проёме.
Силуэт закричал.
Не от боли сразу — от неожиданности сначала. Потом от боли. Крик был отчаянный, короткий — и оборвался. В проёме полыхнуло, как будто что-то перестало сдерживать рождающегося элементала. Рёв пламени длился секунду и затих вслед за угасшим огнём.
Сергей выстрелил — двое у входа отпрянули, залегли. Ильяс добавил — они откатились за угол. Я пошёл вперёд, но расстояние было неудобным, угол не тот — никто не успевал сблизиться.
