Минуточку на спад окамененья и пять секунд на размышленья:
Коль согласиться и на ложе исхитрить,
Ножом убить, иль придушить,
То Элеф может подтвердить
«Равильцев диких жуткие желанья»,
А значит – армию законно натравить,
Лишь для того, чтобы «мир в мире защитить»
А коли отказать – то можно и обидеть,
А коль обидеть – может и страны не быть…
Но есть варьянт, как отступить!
«Вы знайте, господин» – сказала Ефаина. –
«Возможно, я хотела б вашей быть,
Но пред Богами клятву уж дала, и мне не отступить
Покуда жив мой муж –
Страшусь Небесной кары,
А потому не смею согласиться с вами»
Возможно, он переиграл,
Возможно, даже растоптал,
Но козырём отличным обладала.
Г-н Аллаин вздохнул печально, и сказал:
«О том, что брак нерасторжим –
Не знал.
Ну что ж, ваш муж и без того покойник, Ефаина,
Я понимаю: всех Богов пугает сила.
Раз ничего не можем предпринять,
То участи его покорно будем ждать»
«В жизнь не дождёшься, эльф поганый!» –
То были в разуме слова,
А вслух она сказала: «Да»
На том и разошлись
«Ах сердце... дрэв! Остановись!..» –
Всю ночь молила Ефаина,
Но знала: беды позади,
Ведь от посла себя освободила.
И так вполне бы даже было,
Да только было одно «но»:
Тот разговорчик пару человек услышали в окно.
«Да королева только-то и ждёт,
Того, что Рювий там помрёт!» –
Одна служанка говорила,
Дурные слухи перед ночью разводила.
«Да врёшь ты всё»
«Да! Всё ты врешь!»
«Не вру! И кстати, вы, наверное, забыли?
О том, что Рювья нашего приворожили?
Ведь Ефаина-то волшба!
Как кандидата лучше понашла – так на него переключилась»
«Ты, Ишка, бред не городи.
У Ефаины мать моя лечилась,
Отец лечился, опосля войны»
«Так коли лечит – значит и калечит!
Я, девки, слышала, своими вот ушами,
Как там с послом они премило ворковали!»
«Послушай. Постирай бельё»
«Да, Ишка, просто ё-моё!
Прекрасно девки наши знают,
Что ты завидница, что в Рювья влюблена»
«На этот раз я вам не наврала!»
На том могло бы завершиться,
Как слуги мирно разойтись,
Но так изволило случиться –
Единомышленнику быть.
То был один дедок удалый,
Женой травмированный малый,
(Она в отместку изменила,
С бальдорцем спелась, вот змея!
А он-то думал, что любила)
И как вечерни речи услыхал –
Так гнев в нём праведный взыграл,
Взгляд затуманив пеленою.
Потом он очень много пил,
О Ефаине говорил.
Под полночь пьянь пришла к решенью:
Угрозу Рювьему правленью,
Угрозу Рювьему здоровью,
И всех Равильцев развращенью,
Необходимо устранить.
Коль Ефаина зло – так надобно убить.
Нормальный ведь мужик не станет
С одной-единственною бабой
Всю жизнь и быть.
То попросту и не природно.
А Рювий явно не стремился
В сторонке девок находить.
Короче: явно заволшбован.
Так что ж убить? – О да! Убить.
Ну что же, так тому и быть
На благо всех Равильцев дому!
Под утро, правда, протрезвев,
Подал вдруг голос умный кто-то
Сказал: «Хоть говорить нам и охота,
Мы ж понимаем – ни за что не сотворим?
Ведь Ефаина, пусть она волшба,
И даже пусть зачаровала Рювия она,
Но Ефаина-то не дура,
Солгать вполне она могла
На благо нас, на благо рода,
На благо своего народа!»
И подхватил другой:
«Вот да!
И кроме прочего: дождёмся Рювия, друзья,
Коль кто ещё жену судить имеет право? –
У мужа только есть на ней управа»
«Тогда я предлагаю так:
Чтоб нам не угодить впросак,
Давайте для начала с ней поговорим,
Потом, коль что, под стражу заключим,
А руки свяжем – чтоб не волшбовала»
«Вот голова!»
И мысль та вполне со здравым смыслом совпадала.
Компанья прямиком из зала
Шаги к дворцу понаправляла,
Им Ишка встретилась в пути
И удальцам та рассказала,
Что королевы дома нет.
Мол, что ушла она чуть свет
Куда-то на отшиб,
Наверняка в домишко старый.
Известье всех поднапрягло:
Коли она туда пошла,
Так вправду, что ли, чаровала?
Вломились прямо на крыльцо.
И Ефаина, удержав лицо, к ним вышла,
Вызвав потрясенье.
Столь неожиданный визит
Открыл умельцам дивный вид
На бледное как смерть лицо,
Однако то ещё не всё –
К тому ж опухшие глаза,
И щёк засохшая слеза,
И, прячася за рукавами,
Заметно пальчики дрожали.
Они как это увидали,
Так сразу подприсели все.
Подобно новоявленной грозе,
Лицо девичье без подкраски
Пугало хуже страшной сказки.
«Что же случилось?
Все в порядке?» –
Та спросила. –
«И отчего в столь ранний час
Стою я здесь и вижу вас?»
«Вы, королева… что… рыдали?» –
Едва проговорил один, а остальные все молчали.
«Я сожалею, что вы это увидали» –
Тут Ефаина покачала головой,
На лесенку ступила раз, другой ногой
И очутилась на земле. –
«Так, что случилась за беда, что вы примчалися сюда?»
«Сказать по правде, Ефаина…» –
Сглотнув, сказал тот молодчина –
«Мы как-то проходили мимо…
В таверне, в общем, услыхали,
Что вы бы Рювью изменяли,
Коль он б убитым был!»
Смельчак вмиг по затылку получил.
Дрожь королеву обуяла.
Себя она едва сдержала,
У рукава сжав крепко ткань:
«Что ж. Я позволю искреннею быть.
Вчера мне многое смогли наговорить
И я пришла сюда, чтоб отпуститься,
Боюсь, что Рювья могут погубить.
Я сожалею, что пришлось так поступить,
И нет мне оправданья, слабость мне дана:
Не только ваш правитель – я ещё жена»
Тишь
Вдруг раздвинулась толпа
«Мерзавка! Как так смеешь говорить!» –
Дед возопил и в грудь толкнул её,
Со всей своею силой
И отлетела от удара Ефаина,
Скатилась вниз, по склону, по обрыву
И угодила прямо вниз.
Вмиг горло ей заполонила тина,
Болота забрала пучина.
Ни пузырей, ни крика – ничего,
И даже слова не было дано.
Секунда ужаса, секунда осознанья –
И вот уж все бегут,
Предвидя испытанье.
Первее в воду Ишка прошмыгнула,
Проплавала там несколько минут,
Как вынырнула – сказанула:
«Всё. Королевы нашей нет.
На дне пропал последний след!
Я обыскала каждый уголок!
Ах, Боги, кто бы нам помог!..»
Ольгин-то, хоть и юн он был,
Заветы матери хранил.
Всего в двенадцать увидал,
Как Ефаину мир убрал.
Недолго плакал и дрожал,
Недолго голову ломал,
Уже тогда Её сын знал:
Во государстве мир хранить обязан
Какой бы ужас не встречал.
А потому и вышел к месту потопленья
Все впали в больший шок от данного явленья.
С холодным видом приказал:
«Об этом чтоб никто не знал.
Вот вас, двоих, под стражу, под замок.
Ищите тело. Прочешите вдоль и поперёк,
Скажу, что матушка больна.
То воля как наследника моя»
И тут уж кто-то рот открыть рискнул,
Ольгин же быстро взгляд метнул,
Добавил:
«Тот, кто изволит мне перечить –
В темнице может место заприметить.
Когда вернётся мой отец,
Настанет таковым конец»
«Он не ребёнок – просто камень» –
Потом молва пошла средь них,
Но быстро говор тот затих:
Ольгин нагнал, вестимо, жути.
Без красок, был невозмутим,
Он даже братьям и сестре твердил,
Мол: мама тяжело больна,
С ней видеться могу лишь я.
Все очевидца замолчали –
Ольгинских чудностей глубины напугали.
Тот пригрозил, что ради дела может и убить,
А как такому больше не поверить,
Коли мечом по горлу сразу же словить?
(Изволил королевич так болтливых изводить,
Но никого не порубил,
Всего-то лезвие приставил
И перерезать пригрозил)
В те сорок дней, со скрипом пусть
И странно,
Но королевич власть держал упрямо.
Он на своём стоял, он был не колебим,
И даже если б град устроить бунт решил,
Влетев в покои к королеве,
То их Ольгин скорее бы прибил,
Чем кто порог переступил.
А кроме прочего, к тому всё это было,
Что коли на отца б та новость наступила,
То он бы, хоть лицо и сохранил,
Но вне себя бы явно был.
А потому, кипя от горя,
В походе хуже б всё творил.
За дни те жуткие и злые
Г-н Аллаин себя явил.
С Ольгином долго говорил.
А после дед ножом вдруг Ишку зарубил,
И клялся всё, что то не он,
Но заперли вторым замком.
Посол всё понял,
Понял то Ольгин
Убийство не предотвратил,
Подозревал (посол же был уверен) о том,
Кто мать его добил.
Подумать только, как удобно: нырнуть и тело подтолкнуть.
Предательство. Как это больно…
Противно и упомянуть.
По Элефа заветам славным
Когда мараешь руки тайно –
Равно что их не замарал.
Месть Аллаин сумел обставить
Так, чтобы никто не смел представить,
Что истинный виновник – он.
Как Ефаина уже знала,
Затем невинный, для того,
Чтоб люди приняли его.
Чтобы потом, коли правители б сказали,
Что по вине Имперьи все страдали –
Никто бы не поверил им.
Ведь: «Боги, тот посол был мил!
Я не могу подобного представить!»
И позитивное мышленье
Уж это было не исправить.
Обидно? Оченно.
Вдвойне
И вот, на сорок первом дне
С болота вдруг ладонь поднялась
Девичья, белая как снег.
А после тело показалось.
«Ну здравствуй, Ефаина!
Что ж не отвечаешь?!
Ты не подумай, я не злюсь!
А лишь пугаюсь.
Коли задел тебя, родная,
Так напиши, ведь я о том не знаю.
Мне други передали слухи,
Что на тебя напали страшные недуги,
Но ты черкни, хоть слова два…
Хотя бы: «Здравствуй, я жива».
А, это три...
Вопрочем, ладно, не пиши!
Я с радостною вестью обращаюсь:
Поход недавно кончен, каюсь!
А потому я буду гнать коней,
Чтобы тебя с детьми обнять скорей
И вам гостинцев передать.
Ну, тех, что нам успели надавать» –
С тем подписав последню строчку,
Поставил Рювий жирну точку.
«Ну, други, время распрощаться,
В Равиле будем вас встречать,
Пора мне к Ефаине мчать!» –
Сказал он части своих войск,
Прежде чем коня оседлать,
И с прочею одною третью
В столицу спешно ускакать.
Драан в дороге был угрюмый.
Был тих Драан и молчалив,
Сказали многие: не странно,
Ведь пропустил он юбилей!
Но Рювий понял: что-то было поглавней.
Сказал:
«Эй, первый мой советник!
Эй, самый хмурый из людей!
Давай же – улыбнись скорей!
Я уверяю: Алгимэль
Увидев нас живьём,
Простит и это прегрешенье»
«Я знаю, Рювий» –
Будто признавая пораженье,
Вампир едва главой качнул.
«Да что ж ты так сегодня хмур?
Недавно прыгал вон со всеми»
Драан тут медленно моргнул
И совершенно не ответил.
Завоцарилась тишина.
Процесья плавно замерла.
«Эй… ты чего?» – прошелестели други,
К нему протягивая руки.
Коль вампирёныш не болтал –
Наверное, конец настал.
Мгновенно Рювий поднапрягся:
«Драан…
Скажи-ка мне, Драан.
А что в письмишке этом было,
Которое ты прочитал?»
Тут собеседник приклонился.
Бах! Лихо с лошади упал –
Расстался с чувствами на месте,
Чем знатно прочих напугал.
Но то ни нос, ни голова,
Из коих кровь потом текла –
(Драан – вампир,
Им не страшны подобные дела)
Пугающ был сам факт бесчувствья
Да что ж Драан им не сказал,
Что аж сознания лишился?
Что этот дрэв в себе держал?!
А про себя вампир хотел с землёю слиться,
Когда очнулся – притворился-то, что спал.
Часок, другой и третий
А на четвёртый Рювия достал.
«А ну вставай, вампир проклятый!» –
Конечно, в шутку он вскричал,
Но было крайне беспокойно.
«А ну ответил: что читал?!
Или письмо мне быстро дал.
Потом хоть вечность будешь спать!»
Драан тут грохнулся опять.
«Нет, шутка ли: когда мы воевали,
Ни разу в этом состояньи не застали,
А тут какая-то бумажка
С ним сотворила чёрти что...» –
И другам не до смеха было.
Ещё прождав часочка два,
Не выдержала вся братва,
Наглейше по одежде всё обшарив,
Текст извлекла того письма.
Но тут Драан вскочил и, руки протянув,
Взвопил:
«Ах, Рювий! Ефаина умерла!
И стала нечистью она!»
Обратно хлопнулся об землю –
Ну а та
У Рювья из-под ног ушла.
Предолго помолчав, держа в руке конверт,
Промолвил:
«Нет. Как это? Она…
Она ведь жёнушка моя
Она не может быть мертва,
А коли нечисть впрямь она – то это, стало быть, жива.
А коль жива, так…»
И вот, дрожащими руками, текст из конверта извлекали.
Прочтя, как снег он побелел.
А после жутко вдруг заревел:
«Драан! Какого дрэва!..
Какого дрэва ты скрывал?!»
И за грудки его поднял.
«Я только лишь с утра узнал
Да и…» –
Драан уж отвечал, но тут вдруг тоже зарычал,
В ответ за руки захватив:
«А отчего ваш сын, скажите, господин,
Ко мне был столь немилостив,
Что свесил это на меня?!
А как МНЕ быть, скажите! А?!
Я что, бесчувственная тварь?!
И я бы вам письмо отдал,
Как только бы не разрыдался,
Да от того, чего узнал!»
«Да оба вы придурки-идиоты!
Да чтоб вас утащили в лес еноты!»
И бросил на землю его,
Залез на коня своего.
Вокруг царила тишина
«Два месяца… она уж не ждала,
Ольгин ведь боле месяца молчал,
Я в заблужденье пребывал.
И жуть воистину случилась,
Чтоб то оповещенье приключилось»
- король ель слышно прошептал,
А после обернулся вновь:
«Драан»
«Ну что?!» – и грубо тот утёр лицо.
«А коли нечисть – стало быть, жива?..»
«Как человек она мертва»
«Но ведь жива же таки? Да?»
«Что ж… относительно она
Пока в порядке пребывает.
Я до неё подобных случаев не знал –
Чтоб из болота резко маг восстал,
А потому и говорить не взялся точно.
Я не хочу надежду дать:
Счастливого исхода нам не стоит ждать»
«Вот любишь безысходности нагнать!» –
Пытались други Рювья поддержать. –
«Да даже будь болотна дева –
А таки наша королева!
И коль не двинулась умом,
За нею дальше будет трон!»
«Да как не двинуться умом,
Коль говорит всё об ином?
Та сила дикая, и сам факт потопленья,
Болот насильного плененья.
А даже если разум чудом сохранила,
Так кто б из люда в этом виде её принял!»
«Но таки люд она спасла!» –
Всё не сдавалися друзья. –
«Со знаньем ведь наверняка!»
«И что, специально утонула?
И что, сама себя толкнула?
И всё-то это чтоб со смаком
Отбить Лиферии атаку!» –
Драана брал ужасный смех,
Истерикой назвать не грех. –
«Вы знайте, други, тут-то всё наоборот:
Сначала Ефаина потонула,
Ну а послы о том смекнули,
Да и решили под ту смуту
Нагрянуть в нужную минуту.
Ольгин, скажу вам, молодец!
Он долго двигал тот конец.
Но, таки, братцы не додвигал:
И тут, о чудо!
Возрожденье!
Восстала королева из болот плененья.
И люд теперь ни жив, ни мёртв,
Живёт со страхом,
Что чудо может то с размахом
Всех прочих тоже и прибить:
Она ж дворец успела осадить,
И власть безмолвную ведёт
Уже который день,
Пугая темнотой болот»
«И этим королевство всё пасёт,
Ему не дав во время смуты развалиться!»
«Конечно!
Только кто, скажите, кроме нас поймёт?»
«Так. Разговорам прекратиться» –
Вдруг Рювий приказал. –
«Доедем и на месте разберёмся.
И правосудия добьёмся»
Под Ефаиною страна
В болотной тине полегла,
И вот, как было то в начале,
Как света луч явился он –
Дорогой долгой истощённый
И на лицо ужасно сонный,
От горя злой да непреклонный –
То Рювий был,
Что от себя всех сразу отстранил,
Покорно прикаавши ждать,
Покуда в одиночестве идёт всё исправлять.
Пришёл. Увидел. Проследил.
Хлеснул щеку свою ладонью
Поняв, что то не сон,
Что не очнулся,
Заметно Рювий содрогнулся.
А Ефаина ко земле осела,
Глазами тёмными светлела,
Пред ним смолчав мгновенья два,
Из горла звуки извлекла:
«Прости» –
Произнесла она. –
«Страну, детей я сохранила –
Коль согласиться и на ложе исхитрить,
Ножом убить, иль придушить,
То Элеф может подтвердить
«Равильцев диких жуткие желанья»,
А значит – армию законно натравить,
Лишь для того, чтобы «мир в мире защитить»
А коли отказать – то можно и обидеть,
А коль обидеть – может и страны не быть…
Но есть варьянт, как отступить!
«Вы знайте, господин» – сказала Ефаина. –
«Возможно, я хотела б вашей быть,
Но пред Богами клятву уж дала, и мне не отступить
Покуда жив мой муж –
Страшусь Небесной кары,
А потому не смею согласиться с вами»
Возможно, он переиграл,
Возможно, даже растоптал,
Но козырём отличным обладала.
Г-н Аллаин вздохнул печально, и сказал:
«О том, что брак нерасторжим –
Не знал.
Ну что ж, ваш муж и без того покойник, Ефаина,
Я понимаю: всех Богов пугает сила.
Раз ничего не можем предпринять,
То участи его покорно будем ждать»
«В жизнь не дождёшься, эльф поганый!» –
То были в разуме слова,
А вслух она сказала: «Да»
На том и разошлись
«Ах сердце... дрэв! Остановись!..» –
Всю ночь молила Ефаина,
Но знала: беды позади,
Ведь от посла себя освободила.
И так вполне бы даже было,
Да только было одно «но»:
Тот разговорчик пару человек услышали в окно.
Глава (стих) 16
«Да королева только-то и ждёт,
Того, что Рювий там помрёт!» –
Одна служанка говорила,
Дурные слухи перед ночью разводила.
«Да врёшь ты всё»
«Да! Всё ты врешь!»
«Не вру! И кстати, вы, наверное, забыли?
О том, что Рювья нашего приворожили?
Ведь Ефаина-то волшба!
Как кандидата лучше понашла – так на него переключилась»
«Ты, Ишка, бред не городи.
У Ефаины мать моя лечилась,
Отец лечился, опосля войны»
«Так коли лечит – значит и калечит!
Я, девки, слышала, своими вот ушами,
Как там с послом они премило ворковали!»
«Послушай. Постирай бельё»
«Да, Ишка, просто ё-моё!
Прекрасно девки наши знают,
Что ты завидница, что в Рювья влюблена»
«На этот раз я вам не наврала!»
На том могло бы завершиться,
Как слуги мирно разойтись,
Но так изволило случиться –
Единомышленнику быть.
То был один дедок удалый,
Женой травмированный малый,
(Она в отместку изменила,
С бальдорцем спелась, вот змея!
А он-то думал, что любила)
И как вечерни речи услыхал –
Так гнев в нём праведный взыграл,
Взгляд затуманив пеленою.
Потом он очень много пил,
О Ефаине говорил.
Под полночь пьянь пришла к решенью:
Угрозу Рювьему правленью,
Угрозу Рювьему здоровью,
И всех Равильцев развращенью,
Необходимо устранить.
Коль Ефаина зло – так надобно убить.
Нормальный ведь мужик не станет
С одной-единственною бабой
Всю жизнь и быть.
То попросту и не природно.
А Рювий явно не стремился
В сторонке девок находить.
Короче: явно заволшбован.
Так что ж убить? – О да! Убить.
Ну что же, так тому и быть
На благо всех Равильцев дому!
Под утро, правда, протрезвев,
Подал вдруг голос умный кто-то
Сказал: «Хоть говорить нам и охота,
Мы ж понимаем – ни за что не сотворим?
Ведь Ефаина, пусть она волшба,
И даже пусть зачаровала Рювия она,
Но Ефаина-то не дура,
Солгать вполне она могла
На благо нас, на благо рода,
На благо своего народа!»
И подхватил другой:
«Вот да!
И кроме прочего: дождёмся Рювия, друзья,
Коль кто ещё жену судить имеет право? –
У мужа только есть на ней управа»
«Тогда я предлагаю так:
Чтоб нам не угодить впросак,
Давайте для начала с ней поговорим,
Потом, коль что, под стражу заключим,
А руки свяжем – чтоб не волшбовала»
«Вот голова!»
И мысль та вполне со здравым смыслом совпадала.
Компанья прямиком из зала
Шаги к дворцу понаправляла,
Им Ишка встретилась в пути
И удальцам та рассказала,
Что королевы дома нет.
Мол, что ушла она чуть свет
Куда-то на отшиб,
Наверняка в домишко старый.
Известье всех поднапрягло:
Коли она туда пошла,
Так вправду, что ли, чаровала?
Вломились прямо на крыльцо.
И Ефаина, удержав лицо, к ним вышла,
Вызвав потрясенье.
Столь неожиданный визит
Открыл умельцам дивный вид
На бледное как смерть лицо,
Однако то ещё не всё –
К тому ж опухшие глаза,
И щёк засохшая слеза,
И, прячася за рукавами,
Заметно пальчики дрожали.
Они как это увидали,
Так сразу подприсели все.
Подобно новоявленной грозе,
Лицо девичье без подкраски
Пугало хуже страшной сказки.
«Что же случилось?
Все в порядке?» –
Та спросила. –
«И отчего в столь ранний час
Стою я здесь и вижу вас?»
«Вы, королева… что… рыдали?» –
Едва проговорил один, а остальные все молчали.
«Я сожалею, что вы это увидали» –
Тут Ефаина покачала головой,
На лесенку ступила раз, другой ногой
И очутилась на земле. –
«Так, что случилась за беда, что вы примчалися сюда?»
«Сказать по правде, Ефаина…» –
Сглотнув, сказал тот молодчина –
«Мы как-то проходили мимо…
В таверне, в общем, услыхали,
Что вы бы Рювью изменяли,
Коль он б убитым был!»
Смельчак вмиг по затылку получил.
Дрожь королеву обуяла.
Себя она едва сдержала,
У рукава сжав крепко ткань:
«Что ж. Я позволю искреннею быть.
Вчера мне многое смогли наговорить
И я пришла сюда, чтоб отпуститься,
Боюсь, что Рювья могут погубить.
Я сожалею, что пришлось так поступить,
И нет мне оправданья, слабость мне дана:
Не только ваш правитель – я ещё жена»
Тишь
Вдруг раздвинулась толпа
«Мерзавка! Как так смеешь говорить!» –
Дед возопил и в грудь толкнул её,
Со всей своею силой
И отлетела от удара Ефаина,
Скатилась вниз, по склону, по обрыву
И угодила прямо вниз.
Вмиг горло ей заполонила тина,
Болота забрала пучина.
Ни пузырей, ни крика – ничего,
И даже слова не было дано.
Секунда ужаса, секунда осознанья –
И вот уж все бегут,
Предвидя испытанье.
Первее в воду Ишка прошмыгнула,
Проплавала там несколько минут,
Как вынырнула – сказанула:
«Всё. Королевы нашей нет.
На дне пропал последний след!
Я обыскала каждый уголок!
Ах, Боги, кто бы нам помог!..»
Глава (стих) 17
Ольгин-то, хоть и юн он был,
Заветы матери хранил.
Всего в двенадцать увидал,
Как Ефаину мир убрал.
Недолго плакал и дрожал,
Недолго голову ломал,
Уже тогда Её сын знал:
Во государстве мир хранить обязан
Какой бы ужас не встречал.
А потому и вышел к месту потопленья
Все впали в больший шок от данного явленья.
С холодным видом приказал:
«Об этом чтоб никто не знал.
Вот вас, двоих, под стражу, под замок.
Ищите тело. Прочешите вдоль и поперёк,
Скажу, что матушка больна.
То воля как наследника моя»
И тут уж кто-то рот открыть рискнул,
Ольгин же быстро взгляд метнул,
Добавил:
«Тот, кто изволит мне перечить –
В темнице может место заприметить.
Когда вернётся мой отец,
Настанет таковым конец»
«Он не ребёнок – просто камень» –
Потом молва пошла средь них,
Но быстро говор тот затих:
Ольгин нагнал, вестимо, жути.
Без красок, был невозмутим,
Он даже братьям и сестре твердил,
Мол: мама тяжело больна,
С ней видеться могу лишь я.
Все очевидца замолчали –
Ольгинских чудностей глубины напугали.
Тот пригрозил, что ради дела может и убить,
А как такому больше не поверить,
Коли мечом по горлу сразу же словить?
(Изволил королевич так болтливых изводить,
Но никого не порубил,
Всего-то лезвие приставил
И перерезать пригрозил)
В те сорок дней, со скрипом пусть
И странно,
Но королевич власть держал упрямо.
Он на своём стоял, он был не колебим,
И даже если б град устроить бунт решил,
Влетев в покои к королеве,
То их Ольгин скорее бы прибил,
Чем кто порог переступил.
А кроме прочего, к тому всё это было,
Что коли на отца б та новость наступила,
То он бы, хоть лицо и сохранил,
Но вне себя бы явно был.
А потому, кипя от горя,
В походе хуже б всё творил.
За дни те жуткие и злые
Г-н Аллаин себя явил.
С Ольгином долго говорил.
А после дед ножом вдруг Ишку зарубил,
И клялся всё, что то не он,
Но заперли вторым замком.
Посол всё понял,
Понял то Ольгин
Убийство не предотвратил,
Подозревал (посол же был уверен) о том,
Кто мать его добил.
Подумать только, как удобно: нырнуть и тело подтолкнуть.
Предательство. Как это больно…
Противно и упомянуть.
По Элефа заветам славным
Когда мараешь руки тайно –
Равно что их не замарал.
Месть Аллаин сумел обставить
Так, чтобы никто не смел представить,
Что истинный виновник – он.
Как Ефаина уже знала,
Затем невинный, для того,
Чтоб люди приняли его.
Чтобы потом, коли правители б сказали,
Что по вине Имперьи все страдали –
Никто бы не поверил им.
Ведь: «Боги, тот посол был мил!
Я не могу подобного представить!»
И позитивное мышленье
Уж это было не исправить.
Обидно? Оченно.
Вдвойне
И вот, на сорок первом дне
С болота вдруг ладонь поднялась
Девичья, белая как снег.
А после тело показалось.
Глава (стих) 19
«Ну здравствуй, Ефаина!
Что ж не отвечаешь?!
Ты не подумай, я не злюсь!
А лишь пугаюсь.
Коли задел тебя, родная,
Так напиши, ведь я о том не знаю.
Мне други передали слухи,
Что на тебя напали страшные недуги,
Но ты черкни, хоть слова два…
Хотя бы: «Здравствуй, я жива».
А, это три...
Вопрочем, ладно, не пиши!
Я с радостною вестью обращаюсь:
Поход недавно кончен, каюсь!
А потому я буду гнать коней,
Чтобы тебя с детьми обнять скорей
И вам гостинцев передать.
Ну, тех, что нам успели надавать» –
С тем подписав последню строчку,
Поставил Рювий жирну точку.
«Ну, други, время распрощаться,
В Равиле будем вас встречать,
Пора мне к Ефаине мчать!» –
Сказал он части своих войск,
Прежде чем коня оседлать,
И с прочею одною третью
В столицу спешно ускакать.
Драан в дороге был угрюмый.
Был тих Драан и молчалив,
Сказали многие: не странно,
Ведь пропустил он юбилей!
Но Рювий понял: что-то было поглавней.
Сказал:
«Эй, первый мой советник!
Эй, самый хмурый из людей!
Давай же – улыбнись скорей!
Я уверяю: Алгимэль
Увидев нас живьём,
Простит и это прегрешенье»
«Я знаю, Рювий» –
Будто признавая пораженье,
Вампир едва главой качнул.
«Да что ж ты так сегодня хмур?
Недавно прыгал вон со всеми»
Драан тут медленно моргнул
И совершенно не ответил.
Завоцарилась тишина.
Процесья плавно замерла.
«Эй… ты чего?» – прошелестели други,
К нему протягивая руки.
Коль вампирёныш не болтал –
Наверное, конец настал.
Мгновенно Рювий поднапрягся:
«Драан…
Скажи-ка мне, Драан.
А что в письмишке этом было,
Которое ты прочитал?»
Тут собеседник приклонился.
Бах! Лихо с лошади упал –
Расстался с чувствами на месте,
Чем знатно прочих напугал.
Но то ни нос, ни голова,
Из коих кровь потом текла –
(Драан – вампир,
Им не страшны подобные дела)
Пугающ был сам факт бесчувствья
Да что ж Драан им не сказал,
Что аж сознания лишился?
Что этот дрэв в себе держал?!
А про себя вампир хотел с землёю слиться,
Когда очнулся – притворился-то, что спал.
Часок, другой и третий
А на четвёртый Рювия достал.
«А ну вставай, вампир проклятый!» –
Конечно, в шутку он вскричал,
Но было крайне беспокойно.
«А ну ответил: что читал?!
Или письмо мне быстро дал.
Потом хоть вечность будешь спать!»
Драан тут грохнулся опять.
«Нет, шутка ли: когда мы воевали,
Ни разу в этом состояньи не застали,
А тут какая-то бумажка
С ним сотворила чёрти что...» –
И другам не до смеха было.
Ещё прождав часочка два,
Не выдержала вся братва,
Наглейше по одежде всё обшарив,
Текст извлекла того письма.
Но тут Драан вскочил и, руки протянув,
Взвопил:
«Ах, Рювий! Ефаина умерла!
И стала нечистью она!»
Обратно хлопнулся об землю –
Ну а та
У Рювья из-под ног ушла.
Предолго помолчав, держа в руке конверт,
Промолвил:
«Нет. Как это? Она…
Она ведь жёнушка моя
Она не может быть мертва,
А коли нечисть впрямь она – то это, стало быть, жива.
А коль жива, так…»
И вот, дрожащими руками, текст из конверта извлекали.
Прочтя, как снег он побелел.
А после жутко вдруг заревел:
«Драан! Какого дрэва!..
Какого дрэва ты скрывал?!»
И за грудки его поднял.
«Я только лишь с утра узнал
Да и…» –
Драан уж отвечал, но тут вдруг тоже зарычал,
В ответ за руки захватив:
«А отчего ваш сын, скажите, господин,
Ко мне был столь немилостив,
Что свесил это на меня?!
А как МНЕ быть, скажите! А?!
Я что, бесчувственная тварь?!
И я бы вам письмо отдал,
Как только бы не разрыдался,
Да от того, чего узнал!»
«Да оба вы придурки-идиоты!
Да чтоб вас утащили в лес еноты!»
И бросил на землю его,
Залез на коня своего.
Вокруг царила тишина
«Два месяца… она уж не ждала,
Ольгин ведь боле месяца молчал,
Я в заблужденье пребывал.
И жуть воистину случилась,
Чтоб то оповещенье приключилось»
- король ель слышно прошептал,
А после обернулся вновь:
«Драан»
«Ну что?!» – и грубо тот утёр лицо.
«А коли нечисть – стало быть, жива?..»
«Как человек она мертва»
«Но ведь жива же таки? Да?»
«Что ж… относительно она
Пока в порядке пребывает.
Я до неё подобных случаев не знал –
Чтоб из болота резко маг восстал,
А потому и говорить не взялся точно.
Я не хочу надежду дать:
Счастливого исхода нам не стоит ждать»
«Вот любишь безысходности нагнать!» –
Пытались други Рювья поддержать. –
«Да даже будь болотна дева –
А таки наша королева!
И коль не двинулась умом,
За нею дальше будет трон!»
«Да как не двинуться умом,
Коль говорит всё об ином?
Та сила дикая, и сам факт потопленья,
Болот насильного плененья.
А даже если разум чудом сохранила,
Так кто б из люда в этом виде её принял!»
«Но таки люд она спасла!» –
Всё не сдавалися друзья. –
«Со знаньем ведь наверняка!»
«И что, специально утонула?
И что, сама себя толкнула?
И всё-то это чтоб со смаком
Отбить Лиферии атаку!» –
Драана брал ужасный смех,
Истерикой назвать не грех. –
«Вы знайте, други, тут-то всё наоборот:
Сначала Ефаина потонула,
Ну а послы о том смекнули,
Да и решили под ту смуту
Нагрянуть в нужную минуту.
Ольгин, скажу вам, молодец!
Он долго двигал тот конец.
Но, таки, братцы не додвигал:
И тут, о чудо!
Возрожденье!
Восстала королева из болот плененья.
И люд теперь ни жив, ни мёртв,
Живёт со страхом,
Что чудо может то с размахом
Всех прочих тоже и прибить:
Она ж дворец успела осадить,
И власть безмолвную ведёт
Уже который день,
Пугая темнотой болот»
«И этим королевство всё пасёт,
Ему не дав во время смуты развалиться!»
«Конечно!
Только кто, скажите, кроме нас поймёт?»
«Так. Разговорам прекратиться» –
Вдруг Рювий приказал. –
«Доедем и на месте разберёмся.
И правосудия добьёмся»
Глава (стих) 20
Под Ефаиною страна
В болотной тине полегла,
И вот, как было то в начале,
Как света луч явился он –
Дорогой долгой истощённый
И на лицо ужасно сонный,
От горя злой да непреклонный –
То Рювий был,
Что от себя всех сразу отстранил,
Покорно прикаавши ждать,
Покуда в одиночестве идёт всё исправлять.
Пришёл. Увидел. Проследил.
Хлеснул щеку свою ладонью
Поняв, что то не сон,
Что не очнулся,
Заметно Рювий содрогнулся.
А Ефаина ко земле осела,
Глазами тёмными светлела,
Пред ним смолчав мгновенья два,
Из горла звуки извлекла:
«Прости» –
Произнесла она. –
«Страну, детей я сохранила –
