И лишь себя не сберегла.
Плохая, стало быть, жена»
До хруста пальцы сжав, сильней поджав губу,
Промолвил Рювий:
«Другую в жизнь не полюблю.
Ты, Ефаина, несмотря на утопленье,
Хранила волю до конца,
Так и зачем же соврала?
Мол, ты себя не сохранила?
Мол, ты себя не сберегла?
Стоишь сейчас передо мною
И относительно живою.
Проблемы в том не вижу я»
«Прости, любимый,
Я права» –
Печально Ефаина улыбнулась. –
«Дано мне времени теченье,
Покуда вы с похода не вернулись.
Мне Дух болот – Ануд, часть своей силы одолжил,
Когда услышал те молитвы,
Что разум в темноте твердил:
И вот, теперь должна вернуть.
Должна закончить смертный путь»
«А может: к дрэву это всё?!» –
То крикнул Рювий, за руки хватая. –
«Пошлём мы Духа твоего
И от него сбежим в пустыню!
Или куда-то на равнину!
Туда, где он, о нас не зная,
Тебя в живых с концом оставит!»
«Нет, Рювий, я уже мертва.
И так бы точно не смогла,
Ведь к землям нашим привязалась.
Но знаешь… как я размечталась,
Чтобы с тобою убежать!
Туда, где нет подобных бед,
Где жизнь не требует побед,
Туда, где мы б свободно жили,
И просто, как сейчас, любили…
Возможно, в мире такового места нет.
Что ж, отправляясь на тот свет,
Я для тебя всё разузнаю»
«А я там всё переверну,
Тебя покуда не найду!» –
Лицо у Рювия дрожало.
«Я знаю, милый,
Буду ждать,
Не надобно тебе искать» –
И тело потихоньку исчезало. –
«Но раньше времени не вздумай умирать.
Иначе, стало быть, кто знает,
Что я с тобою на том свете сотворю!»
«Уже от ужаса горю» –
Покрепче сжал её в объятиях,
Покуда крепко обнимал,
Всё слёзы горькие ронял,
Но чтоб она не замечала.
Вот, на несчастье, отстранилась.
В последний раз поцеловала,
Совсем как раньше улыбнулась.
В руках растаяв, прахом стала.
То очевидно полагать:
Уж Рювью прежним не бывать.
Он вышел, на ступени сел,
И все два дня так просидел.
И просидел бы даже больше,
Да только вспомнил про детей.
Поднялся с пола взгляд скорей,
Столкнувшись с круглыми, подвпавшими Драаньими глазами,
Вампир сказал:
«Раз вы пришли в себя…
Ольгин запёрся от меня,
Да ото всех!
И вот уже два дня
Его ни разу не видали.
Я беспокоюсь!
Вы бы знали…
За вас, за них, за Ефаину.
Но не сержусь: у вас на то причины»
«Спасибо» – Рювий прошептал,
Он кое-как, с поддержкой, встал.
Направился отец, да к сыну,
Дворцову миновав трясину.
У двери в комнату предстал
И осторожно постучал.
Ответом стала тишина.
Вновь Рювий постучал тогда, сказваши:
«Это твой отец.
Коль не откроешь – дверцы выбью
И конец»
Послышалось внутри шуршанье,
А позже – двери открыванье.
Пред королём предстал смертельно бледный сын.
Промолвил с ужасом Ольгин:
«Простите, я вас не признал»
«Да я бы их не выбивал.
Так, пригрозил…
Чего закрылся-то один?»
«Я не могу того сказать…»
«Изволил мне не доверять?»
«Я доверяю вам, отец!»
«Так признавайся, наконец!» –
Король сильнее хмурил брови.
То привело к тому, что вскоре
Ольгин боялся рот раскрыть,
А потому с большим испугом
Поспешно принялся следить
За переменами в отцовском поведеньи.
С неловким смехом раздалось Драана мненье:
«Вы, Рювий, страшно повторить…
За время нашего похода
С дитями разучились говорить»
Изволили в походе года три назад шутить,
Теперь смешным быть перестало.
И Рювий нос потёр, и головой качнул.
«Ты извини меня, Ольгин…
Мой драгоценный, милый сын,
Я не хотел тебя пугать,
Но сильно стал переживать»
«Я, батюшка… уверен был,
Что вы примерно так начнёте,
Когда с похода всех вернёте» -
Расслабился чутка Ольгин,
Да улыбнулися друг другу.
И, старшего беря за руку,
Серьёзно Рювий попросил:
«Так что ж ты заперся, мой сын?
Мне расскажи, чтоб я переживанья
Твои, как родич, разделил»
«Вам, батюшка, зачем мои волненья?
У вас и так тут: впечатленья…» –
Вновь воспротивился Ольгин.
Тогда отец на руки подхватил,
Во комнату занёс –
Едва не хлопнулся об дверь Драана нос.
«Итак, мы вновь одни.
Теперь, родной мой, говори»
Шумнейше воздуха втянув
И напряженно ком сглотнув,
Ответил юный королевич:
«Десятков шесть дней видимость хранил,
Что всё в порядке всем твердил,
Но лишь себя не убедил.
Я знал же ведь: всё НЕ в порядке,
И что последствья будут гадки.
Но всё равно тянул, не говорил…
А я ведь матушку любил,
Я опечален очень был
Так… я предал её?»
«Ты как правитель поступил»
Вновь шмыгнул носом королевич:
«А когда вы прибыли,
Наказы матушки в главе моей остыли.
Повёл себя… совсем ребёнком,
Себе… позволил разрыдаться,
Изнемождён всем,
Недостоин очень был,
А потому решил тут запереться,
Покуда б ум восстановил»
«И потому не ел, не пил»
(Драан коль не за дверью б был, сказал бы:
«Кто бы говорил»)
«Об этом просто позабыл…
Мне очень совестно отец –
Веду себя, прям как юнец!
А я ведь первенец, наследник,
Ответственность – та мне венец»
Сгрёб Рювий быстренько в объятия:
«А что же, впрямь ли Ефаина
Быть ребятёнком запретила?»
«Нет…
Просто как-то раз
Она сказала мне:
«Ольгин,
Коль я умру или отец –
Чтоб ты наследник папий был,
Чтоб по уму лишь поступал,
Мир в королевстве сохранял»
«Так я вернулся – расслабляйся» –
Задорно Рювий улыбался. –
«Достойный ты наследник, сын,
Но, только, верно, позабыл:
Покуда батька гульный тут –
Облегчит тяжкий этот труд»
Тогда Ольгин вновь разрыдался.
Неслышно, и отцу уткнувшись в грудь,
В «позорных» слабостях признался,
Побыв дитём ещё чуть-чуть.
Хоть он Ольгина успокоил,
Хоть сам себя чуток смерил,
А таки после погребенья
Опустошён ужасно был.
Ещё и Ялсавет успел пристать.
Всё спрашивал,
Когда вернётся мать.
Устал смертельно отвечать,
Что не вернётся, не очнётся,
Семье уж прежней не бывать.
В итоге, всё-таки сорвался,
Посмел на сына накричать,
А после долго извинялся.
Из сил последних горечь стал скрывать.
То подавленье – лжи порядок,
С ним вид, что «всё переживём»,
Был для души безмерно гадок,
Для остальных – необходим:
Детей, Драана, даже другов –
Всех успокаивал по кругу.
А кто бы выслушал его?
Кто Рювья б понял самого?
Кому, окроме Ефаины,
Открыть он мог души глубины?
А тут не стало и её.
Пожалуй, если бы не дети –
Его бы не было на свете,
Он жил, и мир его был сер.
Всё пусто.
Всё, что он имел.
Драан конечно же пытался
Как можно Рювию помочь,
Да только как бы ни старался,
А маска не срывалась прочь.
Не открывал себя правитель,
Улыбкой душу заградил,
Безостановочно твердил,
Что ужас дней тех пережил.
«В конце концов, не мал – с тем справлюсь»
«Да чем я, Рювий, вам не нравлюсь?!» –
В конце не выдержал Драан,
И получил об лоб щелбан:
«Живи спокойно, вампирёныш,
Я не хочу, чтоб ты страдал
Из-за своих дурнивых мыслей»
«Не избежать инакомыслий,
Когда в глазах у вас повесится и дрэв!»
«Драан. Устал я слушать твой напев.
Тебе же что, заняться нечем?
Иди, вон, поддержи посев»
Но вот однажды этот образ,
Взращённый тщательно в сердцах,
Непробиваемый, упрямый,
Пошёл трещать по разным швам.
Пред алтарём то дело было:
Лишь на секунду заглянув,
Вдруг рухнул Рювий на скамейку.
Ко лбу ладони он прижал
И просидел так очень долго –
Его весь двор уж потерял.
Дочурка, Алгимэль, застала,
Когда он мелко весь дрожал.
Она неслышно внутрь шагала,
Тихонько ближе подошла,
А после крепко обняла.
Сказала:
«Я вас люблю, отец!
Я нынче потеряла мать,
Я не хочу и вас терять…
Я так боюсь, что упадёте,
Что вы под тяжестью умрёте!
Вам что же, сложно так сказать
То, что терзает каждодневно?»
А Рювий будто камень стал:
Что делать с нею он не знал,
Но словно как от сна очнулся
И вдруг как прежде улыбнулся.
«А кто, скажи, тебе поведал,
Что я намерен умирать?»
Ладошку ей любя похлопал.
«Мне, дочка, вас ещё растить,
За королевством мне следить.
Так что не надо слёзы лить:
Меня вам рано хоронить!»
КОНЕЦ
Плохая, стало быть, жена»
До хруста пальцы сжав, сильней поджав губу,
Промолвил Рювий:
«Другую в жизнь не полюблю.
Ты, Ефаина, несмотря на утопленье,
Хранила волю до конца,
Так и зачем же соврала?
Мол, ты себя не сохранила?
Мол, ты себя не сберегла?
Стоишь сейчас передо мною
И относительно живою.
Проблемы в том не вижу я»
«Прости, любимый,
Я права» –
Печально Ефаина улыбнулась. –
«Дано мне времени теченье,
Покуда вы с похода не вернулись.
Мне Дух болот – Ануд, часть своей силы одолжил,
Когда услышал те молитвы,
Что разум в темноте твердил:
И вот, теперь должна вернуть.
Должна закончить смертный путь»
«А может: к дрэву это всё?!» –
То крикнул Рювий, за руки хватая. –
«Пошлём мы Духа твоего
И от него сбежим в пустыню!
Или куда-то на равнину!
Туда, где он, о нас не зная,
Тебя в живых с концом оставит!»
«Нет, Рювий, я уже мертва.
И так бы точно не смогла,
Ведь к землям нашим привязалась.
Но знаешь… как я размечталась,
Чтобы с тобою убежать!
Туда, где нет подобных бед,
Где жизнь не требует побед,
Туда, где мы б свободно жили,
И просто, как сейчас, любили…
Возможно, в мире такового места нет.
Что ж, отправляясь на тот свет,
Я для тебя всё разузнаю»
«А я там всё переверну,
Тебя покуда не найду!» –
Лицо у Рювия дрожало.
«Я знаю, милый,
Буду ждать,
Не надобно тебе искать» –
И тело потихоньку исчезало. –
«Но раньше времени не вздумай умирать.
Иначе, стало быть, кто знает,
Что я с тобою на том свете сотворю!»
«Уже от ужаса горю» –
Покрепче сжал её в объятиях,
Покуда крепко обнимал,
Всё слёзы горькие ронял,
Но чтоб она не замечала.
Вот, на несчастье, отстранилась.
В последний раз поцеловала,
Совсем как раньше улыбнулась.
В руках растаяв, прахом стала.
Глава (стих) 21
То очевидно полагать:
Уж Рювью прежним не бывать.
Он вышел, на ступени сел,
И все два дня так просидел.
И просидел бы даже больше,
Да только вспомнил про детей.
Поднялся с пола взгляд скорей,
Столкнувшись с круглыми, подвпавшими Драаньими глазами,
Вампир сказал:
«Раз вы пришли в себя…
Ольгин запёрся от меня,
Да ото всех!
И вот уже два дня
Его ни разу не видали.
Я беспокоюсь!
Вы бы знали…
За вас, за них, за Ефаину.
Но не сержусь: у вас на то причины»
«Спасибо» – Рювий прошептал,
Он кое-как, с поддержкой, встал.
Направился отец, да к сыну,
Дворцову миновав трясину.
У двери в комнату предстал
И осторожно постучал.
Ответом стала тишина.
Вновь Рювий постучал тогда, сказваши:
«Это твой отец.
Коль не откроешь – дверцы выбью
И конец»
Послышалось внутри шуршанье,
А позже – двери открыванье.
Пред королём предстал смертельно бледный сын.
Промолвил с ужасом Ольгин:
«Простите, я вас не признал»
«Да я бы их не выбивал.
Так, пригрозил…
Чего закрылся-то один?»
«Я не могу того сказать…»
«Изволил мне не доверять?»
«Я доверяю вам, отец!»
«Так признавайся, наконец!» –
Король сильнее хмурил брови.
То привело к тому, что вскоре
Ольгин боялся рот раскрыть,
А потому с большим испугом
Поспешно принялся следить
За переменами в отцовском поведеньи.
С неловким смехом раздалось Драана мненье:
«Вы, Рювий, страшно повторить…
За время нашего похода
С дитями разучились говорить»
Изволили в походе года три назад шутить,
Теперь смешным быть перестало.
И Рювий нос потёр, и головой качнул.
«Ты извини меня, Ольгин…
Мой драгоценный, милый сын,
Я не хотел тебя пугать,
Но сильно стал переживать»
«Я, батюшка… уверен был,
Что вы примерно так начнёте,
Когда с похода всех вернёте» -
Расслабился чутка Ольгин,
Да улыбнулися друг другу.
И, старшего беря за руку,
Серьёзно Рювий попросил:
«Так что ж ты заперся, мой сын?
Мне расскажи, чтоб я переживанья
Твои, как родич, разделил»
«Вам, батюшка, зачем мои волненья?
У вас и так тут: впечатленья…» –
Вновь воспротивился Ольгин.
Тогда отец на руки подхватил,
Во комнату занёс –
Едва не хлопнулся об дверь Драана нос.
«Итак, мы вновь одни.
Теперь, родной мой, говори»
Шумнейше воздуха втянув
И напряженно ком сглотнув,
Ответил юный королевич:
«Десятков шесть дней видимость хранил,
Что всё в порядке всем твердил,
Но лишь себя не убедил.
Я знал же ведь: всё НЕ в порядке,
И что последствья будут гадки.
Но всё равно тянул, не говорил…
А я ведь матушку любил,
Я опечален очень был
Так… я предал её?»
«Ты как правитель поступил»
Вновь шмыгнул носом королевич:
«А когда вы прибыли,
Наказы матушки в главе моей остыли.
Повёл себя… совсем ребёнком,
Себе… позволил разрыдаться,
Изнемождён всем,
Недостоин очень был,
А потому решил тут запереться,
Покуда б ум восстановил»
«И потому не ел, не пил»
(Драан коль не за дверью б был, сказал бы:
«Кто бы говорил»)
«Об этом просто позабыл…
Мне очень совестно отец –
Веду себя, прям как юнец!
А я ведь первенец, наследник,
Ответственность – та мне венец»
Сгрёб Рювий быстренько в объятия:
«А что же, впрямь ли Ефаина
Быть ребятёнком запретила?»
«Нет…
Просто как-то раз
Она сказала мне:
«Ольгин,
Коль я умру или отец –
Чтоб ты наследник папий был,
Чтоб по уму лишь поступал,
Мир в королевстве сохранял»
«Так я вернулся – расслабляйся» –
Задорно Рювий улыбался. –
«Достойный ты наследник, сын,
Но, только, верно, позабыл:
Покуда батька гульный тут –
Облегчит тяжкий этот труд»
Тогда Ольгин вновь разрыдался.
Неслышно, и отцу уткнувшись в грудь,
В «позорных» слабостях признался,
Побыв дитём ещё чуть-чуть.
Глава (стих) 22
Хоть он Ольгина успокоил,
Хоть сам себя чуток смерил,
А таки после погребенья
Опустошён ужасно был.
Ещё и Ялсавет успел пристать.
Всё спрашивал,
Когда вернётся мать.
Устал смертельно отвечать,
Что не вернётся, не очнётся,
Семье уж прежней не бывать.
В итоге, всё-таки сорвался,
Посмел на сына накричать,
А после долго извинялся.
Из сил последних горечь стал скрывать.
То подавленье – лжи порядок,
С ним вид, что «всё переживём»,
Был для души безмерно гадок,
Для остальных – необходим:
Детей, Драана, даже другов –
Всех успокаивал по кругу.
А кто бы выслушал его?
Кто Рювья б понял самого?
Кому, окроме Ефаины,
Открыть он мог души глубины?
А тут не стало и её.
Пожалуй, если бы не дети –
Его бы не было на свете,
Он жил, и мир его был сер.
Всё пусто.
Всё, что он имел.
Драан конечно же пытался
Как можно Рювию помочь,
Да только как бы ни старался,
А маска не срывалась прочь.
Не открывал себя правитель,
Улыбкой душу заградил,
Безостановочно твердил,
Что ужас дней тех пережил.
«В конце концов, не мал – с тем справлюсь»
«Да чем я, Рювий, вам не нравлюсь?!» –
В конце не выдержал Драан,
И получил об лоб щелбан:
«Живи спокойно, вампирёныш,
Я не хочу, чтоб ты страдал
Из-за своих дурнивых мыслей»
«Не избежать инакомыслий,
Когда в глазах у вас повесится и дрэв!»
«Драан. Устал я слушать твой напев.
Тебе же что, заняться нечем?
Иди, вон, поддержи посев»
Но вот однажды этот образ,
Взращённый тщательно в сердцах,
Непробиваемый, упрямый,
Пошёл трещать по разным швам.
Пред алтарём то дело было:
Лишь на секунду заглянув,
Вдруг рухнул Рювий на скамейку.
Ко лбу ладони он прижал
И просидел так очень долго –
Его весь двор уж потерял.
Дочурка, Алгимэль, застала,
Когда он мелко весь дрожал.
Она неслышно внутрь шагала,
Тихонько ближе подошла,
А после крепко обняла.
Сказала:
«Я вас люблю, отец!
Я нынче потеряла мать,
Я не хочу и вас терять…
Я так боюсь, что упадёте,
Что вы под тяжестью умрёте!
Вам что же, сложно так сказать
То, что терзает каждодневно?»
А Рювий будто камень стал:
Что делать с нею он не знал,
Но словно как от сна очнулся
И вдруг как прежде улыбнулся.
«А кто, скажи, тебе поведал,
Что я намерен умирать?»
Ладошку ей любя похлопал.
«Мне, дочка, вас ещё растить,
За королевством мне следить.
Так что не надо слёзы лить:
Меня вам рано хоронить!»
КОНЕЦ
