Путь до Риаведи занял декаду. Последние два дня моросил нудный дождь, и Тереза порадовалась окончанию марш-броска. Толкнула калитку дачи номер 4, доставая ключи… и остановилась. Вот балда! Если менты будут искать госпожу Хэнк, это как раз второе место, которое они проверят – после квартиры. Сбежала от неприятностей, ага. Нет, оставаться здесь ни в коем случае нельзя. Как же она об этом не подумала?
И что теперь делать? Назад, в леса, к дикой природе? Тереза поразмыслила и малодушно отвергла этот вариант. Выжить в местных лесах не составляет проблемы, но цивилизация милее. Надо просто поселиться в другом доме. Желательно – подальше от дома 4. В поселке есть незанятые дома, да и те, что кому-то принадлежат, зимой пустуют. Например, ее двенадцатая дача. Почему бы нет? Супруги Ясаре точно до следующего лета не приедут, а Тереза привыкла там жить. Решено!
Она закрыла калитку четвертой дачи и зашагала по мокрой просеке к дому 12, раздвигая низко нависшие ветви деревьев.
Глаза Пушка больше не вспыхивали пронзительно-красным, встречая посетителей. Терезе удалось убедить нового хозяина дома не уничтожать скульптуру, но датчик движения он отключил, опасаясь за собственные нервы и психическое здоровье жены. Тереза, вздохнув, погладила металлическую пасть с выдающимися блестящими клыками.
Разумеется, господин Ясаре после покупки поменял замки. Но это не помеха, если знать, что ключ лежит под ковриком на крыльце.
Войдя, Тереза сразу же заперла дверь за собой. От греха подальше. И, несмотря на ночное время, свет включать не стала, чтобы не привлечь чье-нибудь нежелательное внимание. Вроде поселок пуст, но поди предусмотри все траектории случайных свидетелей, мало ли кто забредет. Она сгрузила рюкзак в коридоре – так, чтобы не было видно в окно, – и уснула там же на надувном матрасе, отложив на утро еду, мытье и прочее обустройство.
Тереза старалась соблюдать осторожность. В смерти госпожи Ильтен менты были уверены, но они могли предпринять поиски госпожи Хэнк. Она хоронилась, как могла, тщательно запирала двери и маскировала следы своего присутствия. Выходя на рыбалку – припасы кончились, а охотиться без ружья не получалось, – лодку не брала, ловила мелкую рыбку с берега. Посматривала за дачей номер 4 из зарослей, прислушивалась – не доносится ли с дороги сирена автомобиля копов. Но за декаду ни единая душа не потревожила покой Риаведи. Тереза расслабилась. Не настолько, чтобы пренебречь мерами безопасности, но ждать незваных гостей перестала.
Тут-то они и явились.
Внедорожник подъехал практически бесшумно и незаметно, не включая ни сирены, ни мигалки. И вовсе не к четвертой даче, а аккурат к двенадцатой. Тереза по счастливой случайности бросила взгляд в окно и обомлела: в калитку входил эксперт Гьюл. Недомытая тарелка чуть не выпала из рук, нарушая тишину непозволительным звоном. Тереза резко закрутила кран, осторожно поставила тарелку в раковину и попятилась от окна, не отрывая глаз от невысокой худощавой фигуры эксперта в темной куртке. Что же я делаю, одернула она себя. Нельзя смотреть на него, он может почувствовать взгляд! Надо спрятаться. В шкаф? Под кровать?
Гаатта Гьюл приехал в Риаведи один. Он не стал напоминать ни своему начальнику Ортнеру, ни ноккэмскому шефу Руани, что сегодня ровно год с похорон госпожи Ильтен. Ни к чему бередить им сердца, пусть живут спокойно. Но сам он помнил крепко. А сердце… Пусть ноет, от памяти он не откажется.
Гьюл выключил мотор, и стало очень тихо. Ни человека, ни зверя. Даже птицы не поют – не сезон. Мокрая трава, мокрые кусты, через нечастые прутья кованого забора видны лужи на дорожках, посыпанных кирпичом.
Спрашивать разрешения у нынешних хозяев дома он не собирался. Какой смысл? Они в городе, дом пуст. Согнув проволоку, эксперт ловким отточенным движением отпер замок на калитке, повесил его на одну петлю, не закрывая, и вошел во двор. Помахал рукой железному чудищу по имени Пушок, но оно не замигало в ответ красными светодиодами. Наверное, батарейка села или вовсе снят датчик, а кажется, как будто Пушок умер, не вынеся гибели хозяйки.
Гьюл подошел ближе, к холмику, насыпанному возле мертвого монстра. Здесь они с Ортнером и Руани год назад похоронили госпожу Ильтен. Земля почти осела, но место еще заметно. Он наклонился и положил на могилу охапку красных цветов – тех, что при жизни госпожа Ильтен так любила получать в подарок. Он давно подметил: за цветы она и простит глупые, с ее точки зрения, слова, и лишний раз улыбнется. То есть теперь уже не улыбнется… О свет небесный, ну неужели этот господин Ильтен был так незаменим, чтобы не захотеть жить без него? Неужели новый муж не сумел бы развеять ее тоску?
Он сказал это вслух. Среди коллег Гаатта Гьюл считался сухим и безэмоциональным лишь потому, что просто проявлял сдержанность. Кому какое дело, что за страсти раздирают его душу? Вот он и приехал в одиночку, без сослуживцев и приятелей, чтобы никто не мешал его чувствам.
– Ну зачем? – спросил он у пространства. Он много раз задавал этот вопрос мысленно, но оно, конечно, опять не ответило.
Глупо было бы ожидать, что именно его выбрала бы программа ее новым мужем. Но не так важно, кого. Печаль Гьюла была бескорыстна. Важно, что Тереза Ильтен должна была остаться жить.
– Что же ты наделала? – прошептал он и сморгнул слезу.
Он не понял, что заставило его повернуться и посмотреть на дом. Ощущение чужого присутствия? На какую-то секунду ему померещилось в окне ее лицо. И тут же исчезло. Было ли? Влага в глазах искажала картину, деформировала очертания.
Гьюл взошел на крыльцо и подергал дверь. Заперто, разумеется. Хозяева не оставят дом на зиму открытым. Он обошел строение по периметру, заглядывая в окна первого этажа. Интерьер был полускрыт дурацкими занавесками в оранжевый ромбик – госпожа Ильтен ни за что такие не повесила бы. Но из того, что удалось разглядеть, становилось ясно: в доме пусто. Ни разбросанных платьев, ни забытой на столе чашки, ни пледа или подушки, небрежно брошенных на диване. Порядок, скучный и нежилой. Он видел призрак, иначе и быть не могло. Вот и патрульные твердили о привидении.
Когда-то давно тут тоже водилось привидение. Девушка, замученная маньяком. Это госпожа Ильтен позаботилась о том, чтобы избавить бедняжку от посмертных страданий. Теперь пришла пора позаботиться о ней. Надо провести ритуал, так Гьюл помнил, только не знал, в чем он заключается. Но начальство наверняка знает. Нужно писать рапорт. Будь он проклят, если не сделает для упокоения души госпожи Ильтен все, что можно.
Никогда бы не подумала, что Гьюл такой романтик. Среди циничных криминалистов он слыл самым бесчувственным сухарем. За то и ценили эксперта, способного спокойно есть бутерброды рядом с растерзанным на кусочки трупом и, не меняясь в лице, ковыряться в куче отрубленных ушей, выискивая нужное. На людях Гьюл был замкнут, а в высказываниях ироничен с явным креном в сторону черного юмора. Сейчас, не подозревая, что за ним наблюдают, он казался совсем другим человеком. Тонко чувствующим, ранимым… и влюбленным. Терезе стало неловко. Захотелось утешить: не убивайтесь, я жива и здорова… Нельзя. Он мигом превратится обратно в непрошибаемого профессионала. Настрочит рапорт, и все будет плохо.
Но подавить смущенную улыбку она не смогла. Наверное, все они были немножко влюблены – те мужчины, которые попадали в ее окружение так или иначе, по службе или по соседству. В кого им еще влюбляться, если рассудить здраво? Некоторые даже осмеливались заговаривать о возможности реализации своих чувств, но большинство помалкивали, скованные этикетом. Теперь же, после ее смерти, наедине с собой, можно дать чувствам волю. И корить самого себя, что поздно.
Кажется, она высунулась из-за занавески больше, чем было безопасно. Гьюл замер, напряг спину. Потом повернулся, и на какой-то миг их глаза встретились. Тереза похолодела. Упала на пол, прижавшись к стене, словно спасаясь от излучения ядерного взрыва, и молясь, чтобы Гьюл счел происшедшее играми подсознания. Она слышала, как эксперт ходил вокруг дома и заглядывал во все окна, как пытался войти – хорошо, что она не изменила параноидальной привычке запираться изнутри и наводить строгий порядок, противоестественный для жилого помещения.
А ведь если бы он сумел войти, то непременно заметил бы мокрую тарелку в мокрой раковине. Как бы хорошо Тереза ни пряталась, эксперт обязательно сделал бы вывод, что вода не могла не высохнуть с лета, а значит, в доме кто-то есть или недавно был. Уж эти следаки, ничего не пропустят!
Хотя, если он так влюблен, может, не стал бы ее сдавать? Тихо порадовался бы, что она жива… Нет, не стоит думать в этом направлении. Слишком велик риск. Гьюл все-таки не Маэдо.
– Нужно писать рапорт, – произнес эксперт, и Тереза поняла: то, что она считала тревожными временами, было безмятежным досугом. По-настоящему сложное время начнется сейчас, когда рапорт прочитает начальство Гьюла, и сюда припрется целая комиссия, прихватив на всякий случай и следственную бригаду, и группу захвата, и ритуалистов для упокоения призрака. Блин! Ну почему Тереза так неосмотрительно маячила в окне? Надавать бы себе по бестолковой башке, но после драки кулаками не машут.
Гьюл уехал, а Терезу до вечера одолевали сомнения и мандраж. Надо и отсюда уходить. Ставить палатку в лесу? Столь примитивный образ жизни не соответствовал ее понятию о счастье. И тоже нет гарантий, что на тебя не наткнутся какие-нибудь охотники. В качестве временной меры она под покровом ночи перетащила свои немногочисленные пожитки в дом номер 10.
С некоторых пор Билле Хэнк возвращался из рейдов с предвкушением. Знал, что его ждут. Подходя к подъезду, принюхивался: какой вкусной едой пахнет из окон? Однако почему-то в этот раз аппетитного запаха он не почувствовал. Ладно, может, Тереза не в настроении готовить. Но для секса у нее всегда есть настроение. Он с трудом заставил себя дождаться лифта.
Щелкнул ключ в замке, дверь отворилась. И, словно отрезвляющая волна, накатило ощущение пустоты. Безмолвие, хоть кричи. Холод, которого не должно быть даже зимой в месте, где живут, – слишком давно не включали обогреватель. И пыль. На полу, на комоде, на раковине в ванной. Все, как раньше, до Терезы, когда он приезжал в пустую квартиру и не знал, куда себя деть. Хэнк поежился. Вдруг пришло в голову, что жизнь с Терезой просто приснилась ему, а теперь он проснулся.
Нет, не может быть! Вот ее платье на кровати, тоже изрядно запыленное. Почему она не закрыла окна? Было бы меньше пыли. Да к зохенам окна, куда она вообще пропала? Он включил телефон и набрал ее номер, номер старого Ликиного аппарата – абонент вне зоны доступа.
Почему она не отвечает? Не хочет общаться? Решила уйти от него? Вроде он ее не обижал, но это же Тереза. Она могла вообразить, что ей не по душе зависимость от мужчины. Или, страшно сказать, встретила другого, получше. Он скрипнул зубами. Нет, вряд ли, она ведь поклялась, что не заведет любовника, и клятва была серьезной, если он что-то понимает.
А может, за ней пришли легавые? Засекли, выследили и забрали. Проклятье! Этого она больше всего боялась. Но опять непохоже. Она легко не сдалась бы, в квартире валялись бы штабелями чужие трупы, а если бы это произошло на улице, весь интернет пестрел бы новостями о кровавой разборке. И его, Хэнка, встретили бы с наручниками у трапа корабля и арестовали, обвинив в краже женщины. Нет, до нее не добрались. Но где она тогда?
Он выкурил сигарету и выпил стопку, приводя мозги в порядок. Никто Терезу не увозил, она уехала сама. Куда? Явно не на другую планету, женщины без сопровождения не совершают космические путешествия. Он сообразил: надо проверить расходы по карте. Если она покупала билеты в другой город или арендовала машину, там это будет отражено. Он послал запрос и некоторое время тупо пялился в экран. Никаких расходов на транспорт, совсем никаких. Пешком ушла? А что, с нее станется.
Хэнк внезапно понял, куда она могла уйти, если чего-то опасалась или ей все надоело. Риаведи – место, которое она любила, где чувствовала себя дома. Либо она там, либо он утратит последнюю надежду.
Он заказал машину, забыв, что выпил. К зохенам! Ехать надо сейчас, или он изведется до утра и заполучит какой-нибудь сердечный приступ в духе покойного господина Ильтена. Немудрено, что тот страдал сердцем, при этакой-то жене. Проигнорировав несколько дорожных знаков, Хэнк выехал на восточную трассу и рванул с максимальной скоростью, которую только мог выжать из несчастного автомобиля. Хорошо, что по дороге не попались патрульные – для них хорошо, ибо Хэнк находился в маниакальном состоянии и был готов снести любую преграду на своем пути.
К поселку он прибыл утром. Въехал во двор, чуть не задев ворота. Взбежал на крыльцо, дернул ручку двери… Заперто. Он не сразу сообразил, что ключ у него в барсетке, принялся барабанить в дверь. Потом опомнился, достал ключ, открыл. Никого. Да что за!..
Двенадцатая дача, осенило его. Она все еще считала ее своей. Он помчался к дому номер 12, кинув машину. И снова облом. Он опустил руки. Тереза, зохен тебя задери! Куда ты делась? Зачем бросила меня?
Ссутулившись, он медленно спустился с крыльца и двинулся к калитке. Спешить больше некуда. Он не имел никакого понятия, где теперь искать Терезу. И нужно ли это делать – может, она именно от него спряталась, как ни горько о таком думать?
– Билле? – Оклик с дороги.
Он поднял глаза и увидел ее через чугунную вязь ворот. Тереза. В куртке и штанах защитного цвета, так что не сразу и разглядишь, и в охотничьих сапогах, волосы под серым платком.
– Ты!
Они встретились в проеме калитки, и Тереза беззастенчиво повисла у Хэнка на шее. Гора с плеч! Она была рада его видеть, а остальное решаемо.
Заслышав шум автомобиля, с безумной скоростью пронесшегося по проселку, громыхая на каждой колдобине, Тереза перепугалась. Менты? Они не всегда включали мигалки, для кого им выделываться в безлюдном поселке? Она вырубила воду и электричество, аккуратно закрыла десятую дачу и замаскировалась в зарослях. Машина затормозила у дачи номер 4. Ну точно, менты! Ее ищут. Нет? На дороге послышался топот – кто-то тяжелый бежал изо всех сил, приближаясь. На безопасников непохоже, те двести метров и то на машине бы проехали. Тереза затихарилась, пропустив бежавшего мимо. Черт! Это же Хэнк.
Она обрадовалась, но он, не заметив ее, ворвался во двор номер 12 и заколотил кулаком в дверь. Долго колотил, сперва все сильнее, а потом медленнее, и видно было, что им овладевает безнадега. Когда он повернулся и стал спускаться с крыльца, на лице отражалось отчаяние. Даже жаль его стало. Что он подумал, не застав ее дома?
Тереза вышла из-за кустов ему навстречу. И успела пронаблюдать удивительный момент перехода: отчаяние сменилось радостью, мрачная гримаса превратилась в недоверчивую улыбку. Хэнк прижал ее к себе крепко-крепко, аж ребра захрустели.
– Эй, мне больно!
Он испуганно разжал объятия.
– Я не хотел. Правда! – Не попусти судьба, сочтет это нарушением обещаний, обидится и в самом деле уйдет…
– Я знаю, – на изумление мягко произнесла она и поцеловала его. – Просто ты очень сильный.
