– Мать твою наперекосяк, – произнёс Хайнрих, осматривая крейсер. – Гржельчик меня убьёт, если узнает, что я допустил сотворить такое с его любимым пепелацем.
– А мы не скажем, – тут же подольстилась Элла.
Он досадливо отмахнулся. Элла обиженно поджала губы и отошла.
Хуже всего, что пилотов, которые могли бы довести пострадавшую тушу корабля до места ремонта, почти не осталось. Бабаев погиб, и даже останков не найти: там, где истребитель врезался в крейсер, выгорело всё, металл расплавился, керамика и та деформировалась. Камалетдинов выжил, но находился в состоянии, напрочь исключающем выполнение обязанностей пилота. Взрывом его выкинуло в коридор, и минимум одну переборку он прошиб собственным телом. Ожоги, переломы, разрывы тканей, последствия скачка давления… Лишь благодаря крепкому организму в самом расцвете лежать ему до Земли в реанимационном боксе медблока, а не в гробу. Рядом с Футболистом валялся в коме фельдшер Гонсалес. Хайнрих отметил, что тот спешил навстречу, когда он бежал в резервную рубку. Видать, подлетел к центральной как раз в тот момент, когда топливо истребителя рвануло.
Кстати, Хайнрих чётко помнил, что чуть не сбил с ног блондинку Эйззу, которая несла в рубку кофе по его же собственной просьбе. Тем не менее кетреййи была цела и невредима. Как её миновало? Точно, дуракам везёт.
За блондиночку он, разумеется, был рад, но её чудесное спасение не отменяло того прискорбного факта, что пилотов на «Ийоне» резко поубавилось. Аль-Саид и Федотов не могут бессменно сидеть за пультом, не прерываясь на сон и еду. Мальчишке просто необходимо отдохнуть. Он продержался весь бой, наверняка выложился, цепляется за второе дыхание. Вот-вот начнётся отходняк – дрожащие руки, стучащие зубы… Полноценная истерика вряд ли, не того склада парень, но из рубки его надо убирать. Жаль, не пьёт и не курит; ладно, пусть хоть поспит. Только где взять ему замену? Федотов мужик опытный, но оставить корабль на него одного, без подстраховки? Тоже не первой молодости, мало ли что – сердце прихватит или шею заклинит, тьфу-тьфу-тьфу… да элементарно скрутит живот – не снимать же штаны, не отходя от пульта! Нельзя в одиночку, даже в дрейфе нежелательно, не говоря уж о предстоящем ГС-переходе.
Внезапно в голову Хайнриха пришла гениальная идея.
– Где этот синий хрен? Капитан Червяк, туда его! Надеюсь, его не поджарило и не смело в дальний космос?
От симелинской атаки по иронии судьбы пострадали в основном мересанцы. Пленные раскрашивали борта «Мефа Аганна», когда по ним ударили симелинские орудия. Не были сожжены лишь те немногие, кто оторвался от поверхности и сумел удалиться от корабля – случайно или сознательно, отстегнув страховочный трос и как следует оттолкнувшись от борта. Эти свободно болтающиеся в пространстве человечки в раздутых скафандрах уже не были мишенями, но то и дело попадали под залпы – просто потому, что плотность огня была велика. А кто уплыл слишком далеко, рисковал затеряться в космосе навсегда и умереть от удушья. Такая вот дилемма. Хайнрих совершил жест милосердия: приказал спустить с «Мефа» бот и поискать тех, кто ещё жив. Чем, между прочим, вызвал удивлённую дискуссию между Сяо Чжу и Китом Левицем: капитанам не верилось, что этот зверюга способен на подобные человеколюбивые поступки.
С бота доложили, что выживших всего четверо. Из трёх десятков. Ну, хоть сколько-то. Напрасных смертей Хайнрих, вопреки мнению подчинённых, не любил. Убивать надо с толком, или уж вовсе не убивать. Живому человеку можно найти множество разнообразных применений, в отличие от мёртвого.
Он от души надеялся, что т’Тамаран жив. И надежда сбылась: мересанец нашёлся, один из солдат Аддарекха привёл его к адмиралу. Т’Тамаран, на своё счастье, не участвовал в работах на «Мефе Аганне», а мыл туалеты на «Ийоне», непрозорливо ворча, что это унижает его достоинство и что капитану линкора более пристало орудовать валиком и краской, чем тряпкой и ёршиком. Когда стало известно, что из команды «маляров» спаслось лишь четверо, он заткнулся. С ёршиком в обнимку, зато живой и здоровый.
– Значит, так, Червяк, – без вступлений начал Хайнрих. – Брось этот долбаный ёршик или засунь его себе в зад, мне по фигу. И живо садись за пульт вместо этого юноши, – он кивнул в сторону Фархада.
Управление всех ГС-кораблей похоже, технология-то слизана у Тсеты. Пусть только попробует сказать, что не разберётся!
Т’Тамаран поднял глаза на Шварца.
– Почему я должен вам помогать? – Он сообразил, что положение у «Ийона» отчаянное, и решил, что настал подходящий момент проявить независимость. Ну, и поторговаться, само собой.
Хайнрих оскалился.
– Потому что я тебя разложу на этом самом пульте и буду пользовать нещадно, пока не согласишься.
Мересанец побледнел, и спеси у него резко поубавилось. Шварц ни разу не осуществил своих угроз, но уж больно убедительно они звучали…
– Э-э, господин Шварц, а нельзя ли как-то обойтись без этого? – Тон был почти заискивающим.
– Согласиться сразу, – с готовностью подсказал Хайнрих. – Пока я не начал.
Т’Тамаран несчастно посмотрел на пульт.
– Господин Шварц, у вас же там всё электрическое! Я не смогу.
– Сможешь, – ухмыльнулся Хайнрих. – Просто тебе будет плохо и больно, но ничего, как-нибудь переживёшь. Проблемы индейцев шерифа не волнуют. – Он полюбовался затравленным выражением на лице мересанца и сжалился: – Шутка, Червяк. Вот.
Он протянул ему шлем – трофей, взятый десантниками. Сказать по правде, от пилота, сходящего с ума от боли, немного толку.
– Проявишь себя, как хороший пилот – разрешу забрать с собой после вахты.
– О, – т’Тамаран радостно натянул шлем, – спасибо!
– А если у тебя есть мыслишка ни хрена не делать, – он спустил мересанца с небес на землю, – или, не дай Бог, гадить тут по мелочи – можешь заранее приглядеться к пульту, присмотреть себе местечко, где удобнее лежать жопой кверху.
Т’Тамарана передёрнуло.
– Я же согласился!
– Вот и помни об этом хорошенько. Сынок, – Хайнрих дотронулся до плеча Фархада, – уступи место пожилому дяде.
– Я не пожилой, – покоробленно возразил т’Тамаран.
– Будешь выпендриваться – и не станешь никогда.
Фархад, невольно улыбнувшись – на Салиму парень вообще не похож, а улыбка её, надо же, – встал и подвинул кресло мересанцу. Тот, хмуро зыркнув на него из-под шлема, уселся. Легко, почти не касаясь, пробежал пальцами по рычагам, осваиваясь. Хайнрих кивнул удовлетворённо. Профессионала видно за версту.
В горах солнце ближе, а греет слабо. Йозефа давно интересовал этот парадокс. Летнее солнце, холодное и ослепительное, посверкивало в вышине на фоне пронзительно-синего неба, словно бриллиант на бархатной подушечке.
Два монаха, аккуратно и бережно поддерживая под руки, свели его по ступенькам во двор. Было зябко – или ему лишь казалось так? Он поёжился, пытаясь глубже завернуться в своё чёрное бесформенное одеяние. Со стороны он, должно быть, походил на монаха: чёрный балахон, худое измождённое лицо с заострившимися чертами, из своих вещей – лишь серебряный крестик, вылезший из-за ворота. Йозеф усмехнулся.
Один из монахов, отлучившись куда-то, принёс ему шерстяную накидку. Тоже чёрную. Заботливо укутал плечи подопечного, окончательно придав ему облик больной вороны. В миру Йозеф не привык, чтобы о нём так пеклись. Никогда ни о чём не просил, считая это слабостью. Но монахи не спрашивали, нужна ли ему помощь. Сами угадывали и молча делали всё, чтобы он чувствовал себя хоть немного лучше. Это трогательное отношение, в конце концов пробив броню неловкости, позволяло расслабиться, размякнуть натянутым нервам после нечеловеческого напряжения целительных процедур, которые он про себя иначе как пытками не называл. Про себя – потому что не хотел оскорбить тех, кто терпеливо и упорно старался не дать ему умереть.
Солнце стояло прямо над вершиной горы, на склоне которой прилепился монастырь. Пик уходил вверх. Где-то там, наверное, копошились альпинисты, а над ними, в синеве неба, стелился чей-то белый инверсионный след. Ещё выше, там, где синева сменяется чернотой, заняли свои орбиты спутники связи и навигации. И военный комплекс – последний пояс обороны Земли. Непроходимый, как уверяли специалисты. А он его прошёл, не сделав ни одного выстрела.
Где сейчас «Ийон»? Стоит ли на приколе с расформированной командой? Нет, вряд ли. Крейсер нужен Земле, и отстранять его от службы из-за гипотетической неблагонадёжности экипажа – расточительство. Ждать возвращения капитана, который неизвестно, выживет ли – глупость ещё большая. Скорее всего, у «Ийона» новый командир. Знать бы, кто. Йозеф не думал, что корабль доверят кому-нибудь из экипажа. Значит, пришёл чужой человек. Сел в его кресло, начал наводить свои порядки… Сердце опять заныло.
Кардинал не велел ему вспоминать о корабле. И правильно, умный поп знал, что ничего хорошего эти мысли не принесут. Но как выкинуть их из головы? «Ийон Тихий» – его жизнь. А вдруг этот «пришлый варяг» загубит его крейсер?
Думай о дочери, сказал кардинал. Но это ещё хуже, чем о корабле. Ещё больнее. Об «Ийоне» позаботятся – хорошо ли, плохо ли. А Хелена… Девочка её возраста могла бы жить своим умом, но для этого надо иметь ум. Джеронимо Натта её, конечно, не оставит, поможет, как полагает наилучшим – пристроит в один из монастырей. Но это совсем не то, чего бы он желал для дочери. Ему надо выжить хотя бы для того, чтобы быть спокойным за её будущее.
Он очень хотел её увидеть. С высоты хорошо просматривалась тропка вниз, змеящаяся среди валунов и теряющаяся в дымке. Путь в большой мир. Но этот путь ему заказан. Сейчас он может уйти отсюда лишь к Богу. По крайней мере, это ему твёрдо обещали. Дьяволу его не отдадут.
Он снова обратил взор к небу, прозрачному и бесконечному, плавно переходящему в космос, и зашептал молитву. Здесь он научился молиться. Как не молиться, когда все вокруг только это и делают? Тут это казалось естественным. Даже непутёвый Эверитт, кающийся предатель, ежевечерне стоял на коленях перед образами и молил о прощении и снисхождении, о смягчении кары. Йозеф не просил прощения, его не за что прощать. И о конце страданий не заикался, пусть и хотелось, само шло на язык, особенно во время процедур, но он сдерживался. Ему легко готовы были даровать конец и вечную жизнь в раю, вот только ему нужнее пожить ещё немного в этом мире, доделать дела, выдать Хеленку замуж, увидеть внуков. Если для этого надо пройти через мучения, которым не видно конца – так тому и быть. Он просил лишь об одном: Господи, дай мне силы, чтобы это выдержать.
– Ты правильно молишься, – сказал аббат Франциск.
Неизвестно, сколько старик в развевающейся на ветру рясе простоял рядом, плечом к плечу, глядя туда же, в небеса. Йозеф проморгался, переведя взгляд с небесной сини на сухонького человека в чёрном.
– Потому Бог и помогает тебе.
Йозеф не ответил. Спорить неразумно, но терпеть болезненное ковыряние в обнажённой душе всё невыносимее. Он находился на самой грани, отделяющей его от невольной молитвы о смерти.
– Тьма отступает, – сказал аббат. – Мы добились перелома.
Йозеф резко повернул к нему голову, надежда в глазах вспыхнула с новой силой.
– Всё? Я могу уехать?
– Нет. – Он покачал головой. – Пока нет. «Побеждаем» не значит «уже победили». Тебе ли объяснять, что любую битву следует довести до конца? Иди в келью, сын мой, тебе приготовили капельницу. – Есть Йозеф не мог, его поддерживали раствором глюкозы. – А потом мы продолжим. Впереди много работы.
Йозеф опустил плечи и кивнул. Огонь потух, но не совсем. Он заковылял с помощью монахов к входу. Аббат надеялся, что огня ему хватит.
Шварц не мог торчать в рубке безвылазно. Т’Тамарана это очень радовало. В отсутствие адмирала, пугающего до коликов, мересанец расслаблялся, не обращая особого внимания на двух десантников, держащих его на мушке – во избежание, так сказать, эксцессов.
«Ийон Тихий» ждал, когда ему на смену придёт «Сайрес Смит». Два крейсера уже ушли на ремонт, вместо них на грани видимости маячили новые. «Анакин Скайуокер» некоторое время назад попытался вызвать Гржельчика.
– Кто такой Гржельчик? – недоумённо спросил т’Тамаран, когда связисты передали сигнал в рубку.
Он сидел за первого, ему и пришлось отвечать. Смены делили между тремя пилотами: отдохнувший, на свежую голову, занимал кресло первого, а поработавший пересаживался на соседнее; затем он шёл отдыхать, когда третьему приходил срок возвращаться на вахту. Так и чередовались.
Мересанец с изумлением уставился на женщину с толстой светлой косой, уложенной вокруг головы, и аппетитным бюстом. На ней был флотский китель. В земных знаках различия т’Тамаран не шибко разбирался, но они явно присутствовали и казались на вид солидными. Если злоупотребить курительным зельем, могут нежданно явиться и более причудливые видения, однако т’Тамарана насторожило как раз то, что он не курил. К зелью он не притрагивался с тех пор, как проклятый Шварц доходчиво разъяснил, что с ним сделает, если засечёт с папиросой. Среди обещанных неприятностей противоестественный секс был даже не самым страшным. Так что он крепился, хотя воздержание приносило дискомфорт.
– Ты что, синий, шутки шутить вздумал? – осерчала баба. – Йозеф Гржельчик – капитан посудины, за пультом которой ты сидишь!
– Ты что-то путаешь, женщина, – ответил он максимально вежливо. – Я не знаю человека, о котором ты говоришь. «Ийоном Тихим» командует адмирал Хайнрих Шварц.
Лицо женщины вытянулось, не перестав при этом, впрочем, быть привлекательным.
– Ты, собственно, кто? – спросил он.
– Василиса Ткаченко, – машинально откликнулась она, продолжая переваривать известие. – Капитан крейсера «Дарт Вейдер».
– «Дарт Вейдер»? – Временно отключив микрофон, т’Тамаран вопросительно посмотрел на второго пилота. – Кажется, такой крейсер здесь не появлялся.
Трезв, как стекло, и всё же что-то настойчиво убеждает в нереальности происходящего. Баба в капитанском кителе; Гржельчик какой-то; крейсер, которого нет…
Те же самые сомнения в реальности одолевали и Василису Ткаченко. Прежде чем решиться связаться с «Ийоном», она тяпнула рюмочку для храбрости. Но не могла ведь одна маленькая рюмочка дать такой сногсшибательный эффект! На «Ийоне Тихом» спрашивают, кто такой Гржельчик; распоряжается там какой-то незнакомый хмырь, да к тому же в адмиральском чине, а она-то думала, что знает всех адмиралов; за «рулём» земного крейсера – синий мересанец… Может, водка была палёная?
– «Дарт Вейдер» – это «Анакин Скайуокер», – процедил Федотов, окончательно запутав напарника, и, словно для того, чтобы у него с гарантией снесло крышу, предложил: – Слышь, Червяк! Давай, пока Шварц спит, шарахнем по «Вейдеру» ракетой?
Гржельчик простил Василису, но Федотов не забыл. Кто бы там ни дёргал за рычаги Василисиной души, она – капитан «Вейдера», и она в ответе за свой корабль и за все обиды, нанесённые Гржельчику. Федотыч готов был атаковать «Анакин Скайуокер» ещё тогда, но капитан приказал отставить. Сейчас его рядом нет, а другого шанса поквитаться за Гржельчика, может, и не появится. Так удачно сложилось: управляет кораблём мересанец, для которого подбить земной крейсер – дело чести; опять же, ему и отвечать. Оторвёт Шварц ему голову или совершит-таки пресловутый акт насилия, Федотычу было всё равно. Чего пленного жалеть?
– А мы не скажем, – тут же подольстилась Элла.
Он досадливо отмахнулся. Элла обиженно поджала губы и отошла.
Хуже всего, что пилотов, которые могли бы довести пострадавшую тушу корабля до места ремонта, почти не осталось. Бабаев погиб, и даже останков не найти: там, где истребитель врезался в крейсер, выгорело всё, металл расплавился, керамика и та деформировалась. Камалетдинов выжил, но находился в состоянии, напрочь исключающем выполнение обязанностей пилота. Взрывом его выкинуло в коридор, и минимум одну переборку он прошиб собственным телом. Ожоги, переломы, разрывы тканей, последствия скачка давления… Лишь благодаря крепкому организму в самом расцвете лежать ему до Земли в реанимационном боксе медблока, а не в гробу. Рядом с Футболистом валялся в коме фельдшер Гонсалес. Хайнрих отметил, что тот спешил навстречу, когда он бежал в резервную рубку. Видать, подлетел к центральной как раз в тот момент, когда топливо истребителя рвануло.
Кстати, Хайнрих чётко помнил, что чуть не сбил с ног блондинку Эйззу, которая несла в рубку кофе по его же собственной просьбе. Тем не менее кетреййи была цела и невредима. Как её миновало? Точно, дуракам везёт.
За блондиночку он, разумеется, был рад, но её чудесное спасение не отменяло того прискорбного факта, что пилотов на «Ийоне» резко поубавилось. Аль-Саид и Федотов не могут бессменно сидеть за пультом, не прерываясь на сон и еду. Мальчишке просто необходимо отдохнуть. Он продержался весь бой, наверняка выложился, цепляется за второе дыхание. Вот-вот начнётся отходняк – дрожащие руки, стучащие зубы… Полноценная истерика вряд ли, не того склада парень, но из рубки его надо убирать. Жаль, не пьёт и не курит; ладно, пусть хоть поспит. Только где взять ему замену? Федотов мужик опытный, но оставить корабль на него одного, без подстраховки? Тоже не первой молодости, мало ли что – сердце прихватит или шею заклинит, тьфу-тьфу-тьфу… да элементарно скрутит живот – не снимать же штаны, не отходя от пульта! Нельзя в одиночку, даже в дрейфе нежелательно, не говоря уж о предстоящем ГС-переходе.
Внезапно в голову Хайнриха пришла гениальная идея.
– Где этот синий хрен? Капитан Червяк, туда его! Надеюсь, его не поджарило и не смело в дальний космос?
От симелинской атаки по иронии судьбы пострадали в основном мересанцы. Пленные раскрашивали борта «Мефа Аганна», когда по ним ударили симелинские орудия. Не были сожжены лишь те немногие, кто оторвался от поверхности и сумел удалиться от корабля – случайно или сознательно, отстегнув страховочный трос и как следует оттолкнувшись от борта. Эти свободно болтающиеся в пространстве человечки в раздутых скафандрах уже не были мишенями, но то и дело попадали под залпы – просто потому, что плотность огня была велика. А кто уплыл слишком далеко, рисковал затеряться в космосе навсегда и умереть от удушья. Такая вот дилемма. Хайнрих совершил жест милосердия: приказал спустить с «Мефа» бот и поискать тех, кто ещё жив. Чем, между прочим, вызвал удивлённую дискуссию между Сяо Чжу и Китом Левицем: капитанам не верилось, что этот зверюга способен на подобные человеколюбивые поступки.
С бота доложили, что выживших всего четверо. Из трёх десятков. Ну, хоть сколько-то. Напрасных смертей Хайнрих, вопреки мнению подчинённых, не любил. Убивать надо с толком, или уж вовсе не убивать. Живому человеку можно найти множество разнообразных применений, в отличие от мёртвого.
Он от души надеялся, что т’Тамаран жив. И надежда сбылась: мересанец нашёлся, один из солдат Аддарекха привёл его к адмиралу. Т’Тамаран, на своё счастье, не участвовал в работах на «Мефе Аганне», а мыл туалеты на «Ийоне», непрозорливо ворча, что это унижает его достоинство и что капитану линкора более пристало орудовать валиком и краской, чем тряпкой и ёршиком. Когда стало известно, что из команды «маляров» спаслось лишь четверо, он заткнулся. С ёршиком в обнимку, зато живой и здоровый.
– Значит, так, Червяк, – без вступлений начал Хайнрих. – Брось этот долбаный ёршик или засунь его себе в зад, мне по фигу. И живо садись за пульт вместо этого юноши, – он кивнул в сторону Фархада.
Управление всех ГС-кораблей похоже, технология-то слизана у Тсеты. Пусть только попробует сказать, что не разберётся!
Т’Тамаран поднял глаза на Шварца.
– Почему я должен вам помогать? – Он сообразил, что положение у «Ийона» отчаянное, и решил, что настал подходящий момент проявить независимость. Ну, и поторговаться, само собой.
Хайнрих оскалился.
– Потому что я тебя разложу на этом самом пульте и буду пользовать нещадно, пока не согласишься.
Мересанец побледнел, и спеси у него резко поубавилось. Шварц ни разу не осуществил своих угроз, но уж больно убедительно они звучали…
– Э-э, господин Шварц, а нельзя ли как-то обойтись без этого? – Тон был почти заискивающим.
– Согласиться сразу, – с готовностью подсказал Хайнрих. – Пока я не начал.
Т’Тамаран несчастно посмотрел на пульт.
– Господин Шварц, у вас же там всё электрическое! Я не смогу.
– Сможешь, – ухмыльнулся Хайнрих. – Просто тебе будет плохо и больно, но ничего, как-нибудь переживёшь. Проблемы индейцев шерифа не волнуют. – Он полюбовался затравленным выражением на лице мересанца и сжалился: – Шутка, Червяк. Вот.
Он протянул ему шлем – трофей, взятый десантниками. Сказать по правде, от пилота, сходящего с ума от боли, немного толку.
– Проявишь себя, как хороший пилот – разрешу забрать с собой после вахты.
– О, – т’Тамаран радостно натянул шлем, – спасибо!
– А если у тебя есть мыслишка ни хрена не делать, – он спустил мересанца с небес на землю, – или, не дай Бог, гадить тут по мелочи – можешь заранее приглядеться к пульту, присмотреть себе местечко, где удобнее лежать жопой кверху.
Т’Тамарана передёрнуло.
– Я же согласился!
– Вот и помни об этом хорошенько. Сынок, – Хайнрих дотронулся до плеча Фархада, – уступи место пожилому дяде.
– Я не пожилой, – покоробленно возразил т’Тамаран.
– Будешь выпендриваться – и не станешь никогда.
Фархад, невольно улыбнувшись – на Салиму парень вообще не похож, а улыбка её, надо же, – встал и подвинул кресло мересанцу. Тот, хмуро зыркнув на него из-под шлема, уселся. Легко, почти не касаясь, пробежал пальцами по рычагам, осваиваясь. Хайнрих кивнул удовлетворённо. Профессионала видно за версту.
В горах солнце ближе, а греет слабо. Йозефа давно интересовал этот парадокс. Летнее солнце, холодное и ослепительное, посверкивало в вышине на фоне пронзительно-синего неба, словно бриллиант на бархатной подушечке.
Два монаха, аккуратно и бережно поддерживая под руки, свели его по ступенькам во двор. Было зябко – или ему лишь казалось так? Он поёжился, пытаясь глубже завернуться в своё чёрное бесформенное одеяние. Со стороны он, должно быть, походил на монаха: чёрный балахон, худое измождённое лицо с заострившимися чертами, из своих вещей – лишь серебряный крестик, вылезший из-за ворота. Йозеф усмехнулся.
Один из монахов, отлучившись куда-то, принёс ему шерстяную накидку. Тоже чёрную. Заботливо укутал плечи подопечного, окончательно придав ему облик больной вороны. В миру Йозеф не привык, чтобы о нём так пеклись. Никогда ни о чём не просил, считая это слабостью. Но монахи не спрашивали, нужна ли ему помощь. Сами угадывали и молча делали всё, чтобы он чувствовал себя хоть немного лучше. Это трогательное отношение, в конце концов пробив броню неловкости, позволяло расслабиться, размякнуть натянутым нервам после нечеловеческого напряжения целительных процедур, которые он про себя иначе как пытками не называл. Про себя – потому что не хотел оскорбить тех, кто терпеливо и упорно старался не дать ему умереть.
Солнце стояло прямо над вершиной горы, на склоне которой прилепился монастырь. Пик уходил вверх. Где-то там, наверное, копошились альпинисты, а над ними, в синеве неба, стелился чей-то белый инверсионный след. Ещё выше, там, где синева сменяется чернотой, заняли свои орбиты спутники связи и навигации. И военный комплекс – последний пояс обороны Земли. Непроходимый, как уверяли специалисты. А он его прошёл, не сделав ни одного выстрела.
Где сейчас «Ийон»? Стоит ли на приколе с расформированной командой? Нет, вряд ли. Крейсер нужен Земле, и отстранять его от службы из-за гипотетической неблагонадёжности экипажа – расточительство. Ждать возвращения капитана, который неизвестно, выживет ли – глупость ещё большая. Скорее всего, у «Ийона» новый командир. Знать бы, кто. Йозеф не думал, что корабль доверят кому-нибудь из экипажа. Значит, пришёл чужой человек. Сел в его кресло, начал наводить свои порядки… Сердце опять заныло.
Кардинал не велел ему вспоминать о корабле. И правильно, умный поп знал, что ничего хорошего эти мысли не принесут. Но как выкинуть их из головы? «Ийон Тихий» – его жизнь. А вдруг этот «пришлый варяг» загубит его крейсер?
Думай о дочери, сказал кардинал. Но это ещё хуже, чем о корабле. Ещё больнее. Об «Ийоне» позаботятся – хорошо ли, плохо ли. А Хелена… Девочка её возраста могла бы жить своим умом, но для этого надо иметь ум. Джеронимо Натта её, конечно, не оставит, поможет, как полагает наилучшим – пристроит в один из монастырей. Но это совсем не то, чего бы он желал для дочери. Ему надо выжить хотя бы для того, чтобы быть спокойным за её будущее.
Он очень хотел её увидеть. С высоты хорошо просматривалась тропка вниз, змеящаяся среди валунов и теряющаяся в дымке. Путь в большой мир. Но этот путь ему заказан. Сейчас он может уйти отсюда лишь к Богу. По крайней мере, это ему твёрдо обещали. Дьяволу его не отдадут.
Он снова обратил взор к небу, прозрачному и бесконечному, плавно переходящему в космос, и зашептал молитву. Здесь он научился молиться. Как не молиться, когда все вокруг только это и делают? Тут это казалось естественным. Даже непутёвый Эверитт, кающийся предатель, ежевечерне стоял на коленях перед образами и молил о прощении и снисхождении, о смягчении кары. Йозеф не просил прощения, его не за что прощать. И о конце страданий не заикался, пусть и хотелось, само шло на язык, особенно во время процедур, но он сдерживался. Ему легко готовы были даровать конец и вечную жизнь в раю, вот только ему нужнее пожить ещё немного в этом мире, доделать дела, выдать Хеленку замуж, увидеть внуков. Если для этого надо пройти через мучения, которым не видно конца – так тому и быть. Он просил лишь об одном: Господи, дай мне силы, чтобы это выдержать.
– Ты правильно молишься, – сказал аббат Франциск.
Неизвестно, сколько старик в развевающейся на ветру рясе простоял рядом, плечом к плечу, глядя туда же, в небеса. Йозеф проморгался, переведя взгляд с небесной сини на сухонького человека в чёрном.
– Потому Бог и помогает тебе.
Йозеф не ответил. Спорить неразумно, но терпеть болезненное ковыряние в обнажённой душе всё невыносимее. Он находился на самой грани, отделяющей его от невольной молитвы о смерти.
– Тьма отступает, – сказал аббат. – Мы добились перелома.
Йозеф резко повернул к нему голову, надежда в глазах вспыхнула с новой силой.
– Всё? Я могу уехать?
– Нет. – Он покачал головой. – Пока нет. «Побеждаем» не значит «уже победили». Тебе ли объяснять, что любую битву следует довести до конца? Иди в келью, сын мой, тебе приготовили капельницу. – Есть Йозеф не мог, его поддерживали раствором глюкозы. – А потом мы продолжим. Впереди много работы.
Йозеф опустил плечи и кивнул. Огонь потух, но не совсем. Он заковылял с помощью монахов к входу. Аббат надеялся, что огня ему хватит.
Глава 7
Шварц не мог торчать в рубке безвылазно. Т’Тамарана это очень радовало. В отсутствие адмирала, пугающего до коликов, мересанец расслаблялся, не обращая особого внимания на двух десантников, держащих его на мушке – во избежание, так сказать, эксцессов.
«Ийон Тихий» ждал, когда ему на смену придёт «Сайрес Смит». Два крейсера уже ушли на ремонт, вместо них на грани видимости маячили новые. «Анакин Скайуокер» некоторое время назад попытался вызвать Гржельчика.
– Кто такой Гржельчик? – недоумённо спросил т’Тамаран, когда связисты передали сигнал в рубку.
Он сидел за первого, ему и пришлось отвечать. Смены делили между тремя пилотами: отдохнувший, на свежую голову, занимал кресло первого, а поработавший пересаживался на соседнее; затем он шёл отдыхать, когда третьему приходил срок возвращаться на вахту. Так и чередовались.
Мересанец с изумлением уставился на женщину с толстой светлой косой, уложенной вокруг головы, и аппетитным бюстом. На ней был флотский китель. В земных знаках различия т’Тамаран не шибко разбирался, но они явно присутствовали и казались на вид солидными. Если злоупотребить курительным зельем, могут нежданно явиться и более причудливые видения, однако т’Тамарана насторожило как раз то, что он не курил. К зелью он не притрагивался с тех пор, как проклятый Шварц доходчиво разъяснил, что с ним сделает, если засечёт с папиросой. Среди обещанных неприятностей противоестественный секс был даже не самым страшным. Так что он крепился, хотя воздержание приносило дискомфорт.
– Ты что, синий, шутки шутить вздумал? – осерчала баба. – Йозеф Гржельчик – капитан посудины, за пультом которой ты сидишь!
– Ты что-то путаешь, женщина, – ответил он максимально вежливо. – Я не знаю человека, о котором ты говоришь. «Ийоном Тихим» командует адмирал Хайнрих Шварц.
Лицо женщины вытянулось, не перестав при этом, впрочем, быть привлекательным.
– Ты, собственно, кто? – спросил он.
– Василиса Ткаченко, – машинально откликнулась она, продолжая переваривать известие. – Капитан крейсера «Дарт Вейдер».
– «Дарт Вейдер»? – Временно отключив микрофон, т’Тамаран вопросительно посмотрел на второго пилота. – Кажется, такой крейсер здесь не появлялся.
Трезв, как стекло, и всё же что-то настойчиво убеждает в нереальности происходящего. Баба в капитанском кителе; Гржельчик какой-то; крейсер, которого нет…
Те же самые сомнения в реальности одолевали и Василису Ткаченко. Прежде чем решиться связаться с «Ийоном», она тяпнула рюмочку для храбрости. Но не могла ведь одна маленькая рюмочка дать такой сногсшибательный эффект! На «Ийоне Тихом» спрашивают, кто такой Гржельчик; распоряжается там какой-то незнакомый хмырь, да к тому же в адмиральском чине, а она-то думала, что знает всех адмиралов; за «рулём» земного крейсера – синий мересанец… Может, водка была палёная?
– «Дарт Вейдер» – это «Анакин Скайуокер», – процедил Федотов, окончательно запутав напарника, и, словно для того, чтобы у него с гарантией снесло крышу, предложил: – Слышь, Червяк! Давай, пока Шварц спит, шарахнем по «Вейдеру» ракетой?
Гржельчик простил Василису, но Федотов не забыл. Кто бы там ни дёргал за рычаги Василисиной души, она – капитан «Вейдера», и она в ответе за свой корабль и за все обиды, нанесённые Гржельчику. Федотыч готов был атаковать «Анакин Скайуокер» ещё тогда, но капитан приказал отставить. Сейчас его рядом нет, а другого шанса поквитаться за Гржельчика, может, и не появится. Так удачно сложилось: управляет кораблём мересанец, для которого подбить земной крейсер – дело чести; опять же, ему и отвечать. Оторвёт Шварц ему голову или совершит-таки пресловутый акт насилия, Федотычу было всё равно. Чего пленного жалеть?
