нет, теперь юноша приходил лишь с намерением увидеть Мелину, а у неё опять всё валилось из рук, крушилось, разбивалось, в его присутствии она уже не могла ничего делать, лишь могла стоять и смотреть на своего возлюбленного.
Даже недальновидная старуха-хозяйка обо всём догадывалась и теперь при виде Мелины надменно проходила мимо, поджав губы, не здороваясь со своей «падшей» служанкой и даже не удостаивая её мимолётного взгляда. И приказания её стали отрывисты и необыкновенно часты.
Однако всё близилось к трагической развязке. Через два месяца такого беспробудного прелюбодейства юноша вдруг заявил, что уходит в армию рекрутом. Дескать, отец изъявил волю, а ему лучше не перечить. Мелина, глотая слёзы, прильнула тогда к его плечу и начал рыдать. Юноша как мог успокаивал её, спрашивал, дождётся ли она его, клятвенно обещал хранить ей верность. Мелина посмотрела на него взглядом, сказавшим больше, чем слова «Неужели ты сомневаешься в моей любви?». Юноша как-то легкомысленно рассмеялся и, прижав Мелину к груди, стал рассказывать ей об индийских портах, о людях, чёрных, как смоль, об огромных слонах и многом другом, не менее интересном и захватывающем. А бедная девушка как будто утратила что-то важное, частичку себя, она сжалась в комок и старалась как можно ближе придвинуться к своему любимому.
Через несколько часов юноша ушёл. А Мелина… Мелина проплакала всю ночь, вспоминая его жаркие объятия и страстные поцелуи. Юноша уехал… перед самым отъездом он подарил Мелине фигурку индийского слоника, выточенную из цельной кости. Маленький, всего около пяти сантиметров, дружок покорил Мелину ещё тем, что был заводным. Если покрутить рукоятку сбоку фигурки, слоник начинал двигать ножками и действительно «шёл» по скрипучему полу в комнатушке Мелины. Девушка до безумия влюбилась в игрушку, даже назвала её в честь любимого и то и дело отвлекалась от повседневных дел и заводила слоника.
Однажды в погожий майский денёк Мелина вышла на рынок купить что-то из продуктов по приказу хозяйки. Она шла по улице, слегка размахивая рукой с лёгкой корзинкой, засматриваясь на зеленеющие тисы и чирикающих в них пташек. Ей было так легко на душе, что даже хотелось петь. Она уже дошла до поворота на мелкий площадный кусок, переделанный под нищий рынок, как вдруг одна мужская фигура чем-то привлекла её внимание. Что-то очень знакомое было в походке, осанке, посадке головы мужчины. Он шёл под ручку с какой-то маленькой блондиночкой в голубом атласном платье, что-то увлечённо рассказывал ей, а она заливисто и беззаботно смеялась, откидывая красивую головку назад и обнажая мелкие сахарные зубки. Мелину словно кто-то ударил в грудь; это был её любимый, тот, кто ещё недавно клялся ей в верности до гробовой доски, обнимал, целовал её, нашёптывал на ухо слова любви.
Мелина пошатнулась; в горле что-то больно сжалось, слёзы выступили на потускневших глазах, она сжала маленькие кулачки, собираясь броситься на разлучницу, и бросилась…бежать в противоположную сторону, ничего не видя и расталкивая гулявшие пары.
- Какая неприличная девка! – произнёс какой-то дородный господин в пенсне, но ей было не до того, не до всего…
…Она стоит посередине комнаты и невидящими глазами смотрит в окно. Потом её взгляд медленно переходит на заводную игрушку, подаренную изменником. Она заводит слоника и смотрит, как он, неуклюже перебирая ножками, двигается в сторону кровати, а сама…
Я буду с тобой всегда. Всегда…С тобой…Всегда…
…видит его губы, произносящие лживые слова. План созревает моментально. Она открывает окно, садится на подоконник. Смотрит вниз на брусчатку, слышит отдалённые крики грубых извозчиков. Потом берёт бельевую верёвку, вяжет петлю. В дверь стучится хозяин. Он что-то чувствует…
Мелина, открой. Мелина, да что с тобой?! Открой немедленно!
Она надевает петлю на шею, закрепляет верёвку на ручке двери и медленно, как во сне, двигается к окну. Заводной слоник двигается всё медленнее и медленнее. Мелина садится на подоконник.
Я буду с тобой всегда. Вечно.
Вечно, - беззвучно повторяют её поблекшие губы. Она прыгает из окна. Ничего страшного, только всё несётся с огромной скоростью вверх. Верёвка неожиданно нечеловечески больно врезается в шею, выгрызая на ней кровавую полосу. Голова как бы отделяется от тела и улыбаясь шепчет: Вечно. Я с тобой всегда.
Тело, беспомощно дёрнувшись, повисает на верёвке из окна второго этажа крупного поместья. Шея сломана, и труп, мерзко скалясь, тихо качается на ветру, повторяя: я буду с тобой всегда. Вечно. Всегда.
Выбегают люди. Кто-то показал на неё пальцем, испуганно кричит. Плевать. Я с тобой всегда. Вечно. И в это время слоник делает последний шаг и навсегда замирает на одном месте. Он тоже улыбается губами юноши и повторяет те же поганые слова.
Только через час хозяева с помощью двух громил-рабочих смогли выломать дверь в комнату Мелины. Их глазам открылось ужасное зрелище: комната, прежде ухоженная и аккуратная, была грязна и неубрана, вещи раскиданы, словно кто-то хватал их и для забавы расшвыривал везде. К ручке двери была привязана верёвка, уходившая в распахнутое настежь окно. С другой её стороны всех ждала ещё одна мерзостная картина: в петле болтался гнилой, будто пробывший под землёй уже по меньшей мере месяцев пять труп; на ранее миловидном, а теперь испещрённом морщинами и изъеденном опарышами лице застыла адская ухмылка, более напоминающая оскал. И вдруг… откуда-то с верхней полки раздался голос Я буду с тобой всегда. Вечно. Все обратили взгляд в ту сторону, откуда слышался голос, и в это время слоник, непонятно как оказавшийся там, упал на пол и с печальным звоном разбился на мелкие кусочки. Вот и всё – произнёс голос, - Вот и всё…
Хозяйка в ужасе подскочила на месте. Ей стало плохо и она упала в обморок, неприлично обнажив несвежее исподнее.
Теперь неизвестно, кто произнёс те слова. Может печально кончивший слоник, но некоторые люди, увлекающиеся мистицизмом, с рукой у сердца клянутся, что висящий в петле труп (его так и не догадались снять) открыл глаза цвета могильной земли и щёлкнул челюстями, пытаясь что-то произнести; и что это было как раз в то самое время, когда слышался голос…
А юноша так ни разу больше и не пришёл к хозяевам бедной Мелины.
…Камин потрескивал, за окном летели снежинки. Дети ложились спать; кое-кто помладше плакал от страха, а те, кто был старше и храбрее, думали о рассказанной им истории, произошедшей много-много лет назад.
Тёмный лес
…Она отошла от разделочного стола, вытерла пот рукавом сутаны. Под её руками, скользкими от крови и дурно пахнущих внутренностей, медленно растекались человеческие кишки, красной пастью зиял раздробленный слабой неумелой рукой желудок. Импровизированный разделочный стол, наспех сколоченный из четырёх поленьев и дверцы платяного шкафа, слегка прогнулся под обилием зловонного мяса: лёгкие, желудок, сердце, кишки, почки и печень – всё это вывалилось наружу из бесплотной оболочки, ранее бывшей Джоном «Дамбом» Ходдером. Верхняя часть останков, в которой с трудом ещё угадывались очертания головы и лица, была облеплена жирными мухами-падальщицами, и женщина всё время отгоняла их ленивым движением окровавленной руки…
Джон Ходдер заблудился. Он понял это, когда вопреки обещаниям Джэффри Андера-старшего лес не кончился через три мили маленькой и узкой дорожкой, ведущей в Тэм-сити.
«Чёртов ублюдок», - подумал Ходдер, - «да он кинул меня, козёл. Просто развёл как салагу. Отлично». Ещё вчера в камере тюрьмы Толл Оакс городка Рок-роада бывалый зэк и проворовавшийся крупье мелкого казино Джэффри Андер-старший, брызгая слюной, убеждал Ходдера в том, что побег из тюрьмы можно осуществить просто как доставку пиццы. «И чего тут думать, Дамби, - орал он (Ходдер ненавидел, когда коверкали его и без того неприглядную кличку), - «И чего тут думать-то, пройдёшь через задние ворота, пока дебил-охранник отвлечётся на шумную потасовку Пита и Джаспера (мировые парняги!), пересечёшь грёбаную деревку Портер-вилладж, потом через сраный лес, и там выберешься на небольшую тропинку, ведущую в Тэм. Всё просто, как мозги Мэрилин! Только иди всё время на запад, иначе можешь заблудиться и нечаянно накормить собой какого-нибудь сраного гризли Отлично. Вот он и заблудился.
Ходдер стоял на пятачке диаметром не более двадцати ярдов, окружённом зарослями молодых дубов и секвой, утопая по шиколотку во влажном мху и тупо оглядывался вокруг (уже в который раз) и вперёд, туда, где кусты переплетались так плотно, что были похожи на на кокон шелкопряда. Тропинкой здесь и не пахло. Больше идти было некуда. Четыре часа продирания сквозь агрессивно настроенный шиповник и более мелкий кустарник пошли ослу в задницу. «Грёбаный мамин трахальщик», - в который раз наградил он Джэффри нелицеприятным эпитетом. «Паршивый сукин сын».
Темнело. Ходдер стал прикидывать, стоит ли идти назад или всё-таки попробовать двигаться заданным курсом, авось мудак Джэффри и окажется прав. «Но что-то я в этом сомневаюсь. Скорее папа Римский трахнет Майкла Джэксона» осторожно протягивая вперёд руки и спотыкаясь как слепой, он двинулся влево, обламывая мелкие сучья и ветки, отводя большие руками и кляня подлого Джэффри, полицию штата Мэн, так не вовремя накрывшую его с крупной партией героина и папу Римского вместе с долбанным Джэксоном. Пройдя так метров двести, он почувствовал, что лес становится реже, и к нему вновь вернулась слабая надежда когда-нибудь, лет эдак через триста, выбраться из этого поганого леса.
Вдруг он услышал тихое пение. Не поверив самому себе, Ходдер потряс головой и даже поковырял в ухе толстым пальцем, однако пение не только не прекратилось, но даже усилилось. «Боже, я сплю», - мысленно крикнул он, - «я нахожусь в трёхстах милях от цивилизации, мой организм окончательно истощён и обезвожен, и вот у меня начались глюки. Сейчас из кустов выскочит голый Мик Джаггер и споёт русскую «Катюшу». Но Мик Джаггер по каким-то непонятным причинам не появился, а Джон Ходдер вышел на маленькую опушку. От левого края бесконечно уходящего вдаль леса отделилось светлое пятно, материализовавшееся в женщину лет шестидесяти-шестидесяти пяти, одетую в тёмную бесформенную хламиду, подозрительно напоминающую монашескую рясу.
«Отче наш, да спаси и помилуй рабов Твоея. Аминь.» - тихонько допела женщина и выпрямилась, повернув к Ходдеру узкое, избитое морщинами лицо с глазами цвета переспелой вишни. Похоже, женщина испугалась, увидев незнакомца, и Ходдер решил успокоить её, прикинув, что если есть человек, есть и жильё, а если есть жильё, то морозить ночью жопу в лесу не очень-то целесообразно. И для проклёвывающегося артрита, и для самой жопы. Ходдер решил вспомнить «дотюремное» прошлое и представился заблудившимся грибником. Монахиня (а женщина действительно была монахиней) улыбнулась и ответила, что каждодневно в Тёмном лесу пропадает три-пять человек. Тот факт, что у Ходдера не было корзины либо другой тары под грибы, казалось, её не смутил.
- Матушка, - произнёс Ходдер, старательно подбирая слова, - не подскажете ли бедному страннику, как выбраться из этого леса? Жена уже заждалась, да и детишки, Бобби и Оливия, ждут папу с чем-нибудь вкусным.
- Сэр, вам ещё долго идти, - ответила низким звучным голосом монахиня, - люди сюда забредают нечасто, да и только если уверены, что знают лес наизусть. Миль через пять вы выйдете на дорогу, пролегающую вплоть до ближайшего городка Тэм-сити, но вам придётся пройти еще миль семь-восемь, чтобы достигнуть самого города. До темноты вы уже не успеете, да я вам и не рекомендую.
«Вот сукин сын Джэффри, гад. Ох и обманул».
- Так что мне делать? – спросил Джон монахиню, - матушка, могу ли я позвонить откуда-нибудь или может где-нибудь поблизости есть радиопередатчик, я хотя бы свяжусь с городом?
- Нет, сэр, все ближайшие населённые пункты находятся на расстоянии не менее пяти миль. Туда передатчик не ловит. И дойти никуда вы не успеете. Ночью в лесу можно заблудиться и наткнуться – не приведи Господь – на диких животных.
- Да, я знаю, - Джон притворился заинтересованным.
- Вы можете переночевать у меня в келье, - предложила монахиня, - моя келья маленькая, но уютная, в ней вы найдёте приют для тела и души на эту ночь. А утром отправитесь в путь.
- О не знаю, - Ходдер наигранно замялся, не скрывая, однако, бурной радости, - не стесню ли я вас?
- Все мы дети Божии, и должны предоставлять кров страждущему, хлеб и воду жаждущему, - размеренно произнесла монахиня, - только тогда Господь примет наши грешные души к себе на покаяние в Царство Божие.
Ходдер совершенно пропустил мимо ушей высокопарное изречение о страждуще-жаждущих, а последнюю фразу и вовсе проигнорировал. Его не занимала эта религиозная болтовня.
- Но предупреждаю вас, - вернул его к действительности всё тот же спокойный и даже безэмоциональный голос женщины. – спать вам придётся на лавке: ложе у меня лишь одно, да и комната маловата.
- Ничего, матушка, - заверил Джон, - сейчас от счастья меня отделяют лишь четыре стены и пол. Больше мне ничего и не нужно.
Монахиня как-то странно взглянула на него и кивнула: «Следуйте за мной».
Они прошли через неожиданно разрежившиеся деревья, примерно метров триста-четыреста, Ходдер не запомнил, и снова вышли на неизвестно откуда взявшуюся поляну, на которой глазам Ходдера открылось невероятное и смешное зрелище. Прямо посередине, точно отмеренной циркулем, находилась избушка, серая и покосившаяся, грязная и неопрятная. Как-то некстати вспомнилась прочитанная в далёком детстве русская сказка про бабу-Ягу, живущую, наверно, в такой же хибаре. «Да, явно, не номер-люкс», - подумал разочарованный Ходдер. На фасаде «дремучего дворца» была странным образом прикреплена конструкция, сбитая из четырёх досок и поперечных листов фанеры. В ней Ходдер не без труда узнал дверь.
Общий вид пейзажа наводил какую-то сосущую сердце тоску; какую-то обречённость и покорность злодейке-судьбе, таила в себе келья одинокой монахини. Ходдер обернулся к своей попутчице:
- Матушка, неужели вы не боитесь жить в такой дремучей глуши? Да ваш картонный домик может снести дыханием сказочный волк!
- Выбирайте выражения, сэр, - с достоинством ответствовала монахиня, - ибо моё жилище не домик, а моя крепость, коя дана мне Господом Богом. Вы не смеете осквернять моё пристанище нечестивыми прозвищами!
На её бледных щеках взыграл неяркий румянец гнева. Глаза потемнели и сузились. «Чёрт с ней, - подумал Ходдер, - кто знает, что за психи ходят по этому сраному лесу. Да и вдруг она какая-нибудь ненормальная».
- Прошу прощения, матушка, - сказал он, выставив вперёд руки в примирительном жесте, - я просто удивляюсь, как вы можете жить в этом опасном лесу совсем одна? Неужели вы не боитесь?
- Нет, - отрезала монахиня, - у меня есть страшное оружие против этих неровностей мира. Это Божье Слово. Оно помогает мне и в радости, и в горе.
Ходдер пожал плечами, как бы говоря:» да кто вас, фанатиков, разберёт». Он был далёк от религиозных убеждений и всегда относился к религии с плохо скрываемым презрением.
Дверь отворилась с мерзким потусторонним скрипом , от которого даже видавшего виды Джона мороз продрал по коже.
Даже недальновидная старуха-хозяйка обо всём догадывалась и теперь при виде Мелины надменно проходила мимо, поджав губы, не здороваясь со своей «падшей» служанкой и даже не удостаивая её мимолётного взгляда. И приказания её стали отрывисты и необыкновенно часты.
Однако всё близилось к трагической развязке. Через два месяца такого беспробудного прелюбодейства юноша вдруг заявил, что уходит в армию рекрутом. Дескать, отец изъявил волю, а ему лучше не перечить. Мелина, глотая слёзы, прильнула тогда к его плечу и начал рыдать. Юноша как мог успокаивал её, спрашивал, дождётся ли она его, клятвенно обещал хранить ей верность. Мелина посмотрела на него взглядом, сказавшим больше, чем слова «Неужели ты сомневаешься в моей любви?». Юноша как-то легкомысленно рассмеялся и, прижав Мелину к груди, стал рассказывать ей об индийских портах, о людях, чёрных, как смоль, об огромных слонах и многом другом, не менее интересном и захватывающем. А бедная девушка как будто утратила что-то важное, частичку себя, она сжалась в комок и старалась как можно ближе придвинуться к своему любимому.
Через несколько часов юноша ушёл. А Мелина… Мелина проплакала всю ночь, вспоминая его жаркие объятия и страстные поцелуи. Юноша уехал… перед самым отъездом он подарил Мелине фигурку индийского слоника, выточенную из цельной кости. Маленький, всего около пяти сантиметров, дружок покорил Мелину ещё тем, что был заводным. Если покрутить рукоятку сбоку фигурки, слоник начинал двигать ножками и действительно «шёл» по скрипучему полу в комнатушке Мелины. Девушка до безумия влюбилась в игрушку, даже назвала её в честь любимого и то и дело отвлекалась от повседневных дел и заводила слоника.
Однажды в погожий майский денёк Мелина вышла на рынок купить что-то из продуктов по приказу хозяйки. Она шла по улице, слегка размахивая рукой с лёгкой корзинкой, засматриваясь на зеленеющие тисы и чирикающих в них пташек. Ей было так легко на душе, что даже хотелось петь. Она уже дошла до поворота на мелкий площадный кусок, переделанный под нищий рынок, как вдруг одна мужская фигура чем-то привлекла её внимание. Что-то очень знакомое было в походке, осанке, посадке головы мужчины. Он шёл под ручку с какой-то маленькой блондиночкой в голубом атласном платье, что-то увлечённо рассказывал ей, а она заливисто и беззаботно смеялась, откидывая красивую головку назад и обнажая мелкие сахарные зубки. Мелину словно кто-то ударил в грудь; это был её любимый, тот, кто ещё недавно клялся ей в верности до гробовой доски, обнимал, целовал её, нашёптывал на ухо слова любви.
Мелина пошатнулась; в горле что-то больно сжалось, слёзы выступили на потускневших глазах, она сжала маленькие кулачки, собираясь броситься на разлучницу, и бросилась…бежать в противоположную сторону, ничего не видя и расталкивая гулявшие пары.
- Какая неприличная девка! – произнёс какой-то дородный господин в пенсне, но ей было не до того, не до всего…
…Она стоит посередине комнаты и невидящими глазами смотрит в окно. Потом её взгляд медленно переходит на заводную игрушку, подаренную изменником. Она заводит слоника и смотрит, как он, неуклюже перебирая ножками, двигается в сторону кровати, а сама…
Я буду с тобой всегда. Всегда…С тобой…Всегда…
…видит его губы, произносящие лживые слова. План созревает моментально. Она открывает окно, садится на подоконник. Смотрит вниз на брусчатку, слышит отдалённые крики грубых извозчиков. Потом берёт бельевую верёвку, вяжет петлю. В дверь стучится хозяин. Он что-то чувствует…
Мелина, открой. Мелина, да что с тобой?! Открой немедленно!
Она надевает петлю на шею, закрепляет верёвку на ручке двери и медленно, как во сне, двигается к окну. Заводной слоник двигается всё медленнее и медленнее. Мелина садится на подоконник.
Я буду с тобой всегда. Вечно.
Вечно, - беззвучно повторяют её поблекшие губы. Она прыгает из окна. Ничего страшного, только всё несётся с огромной скоростью вверх. Верёвка неожиданно нечеловечески больно врезается в шею, выгрызая на ней кровавую полосу. Голова как бы отделяется от тела и улыбаясь шепчет: Вечно. Я с тобой всегда.
Тело, беспомощно дёрнувшись, повисает на верёвке из окна второго этажа крупного поместья. Шея сломана, и труп, мерзко скалясь, тихо качается на ветру, повторяя: я буду с тобой всегда. Вечно. Всегда.
Выбегают люди. Кто-то показал на неё пальцем, испуганно кричит. Плевать. Я с тобой всегда. Вечно. И в это время слоник делает последний шаг и навсегда замирает на одном месте. Он тоже улыбается губами юноши и повторяет те же поганые слова.
Только через час хозяева с помощью двух громил-рабочих смогли выломать дверь в комнату Мелины. Их глазам открылось ужасное зрелище: комната, прежде ухоженная и аккуратная, была грязна и неубрана, вещи раскиданы, словно кто-то хватал их и для забавы расшвыривал везде. К ручке двери была привязана верёвка, уходившая в распахнутое настежь окно. С другой её стороны всех ждала ещё одна мерзостная картина: в петле болтался гнилой, будто пробывший под землёй уже по меньшей мере месяцев пять труп; на ранее миловидном, а теперь испещрённом морщинами и изъеденном опарышами лице застыла адская ухмылка, более напоминающая оскал. И вдруг… откуда-то с верхней полки раздался голос Я буду с тобой всегда. Вечно. Все обратили взгляд в ту сторону, откуда слышался голос, и в это время слоник, непонятно как оказавшийся там, упал на пол и с печальным звоном разбился на мелкие кусочки. Вот и всё – произнёс голос, - Вот и всё…
Хозяйка в ужасе подскочила на месте. Ей стало плохо и она упала в обморок, неприлично обнажив несвежее исподнее.
Теперь неизвестно, кто произнёс те слова. Может печально кончивший слоник, но некоторые люди, увлекающиеся мистицизмом, с рукой у сердца клянутся, что висящий в петле труп (его так и не догадались снять) открыл глаза цвета могильной земли и щёлкнул челюстями, пытаясь что-то произнести; и что это было как раз в то самое время, когда слышался голос…
А юноша так ни разу больше и не пришёл к хозяевам бедной Мелины.
…Камин потрескивал, за окном летели снежинки. Дети ложились спать; кое-кто помладше плакал от страха, а те, кто был старше и храбрее, думали о рассказанной им истории, произошедшей много-много лет назад.
Тёмный лес
…Она отошла от разделочного стола, вытерла пот рукавом сутаны. Под её руками, скользкими от крови и дурно пахнущих внутренностей, медленно растекались человеческие кишки, красной пастью зиял раздробленный слабой неумелой рукой желудок. Импровизированный разделочный стол, наспех сколоченный из четырёх поленьев и дверцы платяного шкафа, слегка прогнулся под обилием зловонного мяса: лёгкие, желудок, сердце, кишки, почки и печень – всё это вывалилось наружу из бесплотной оболочки, ранее бывшей Джоном «Дамбом» Ходдером. Верхняя часть останков, в которой с трудом ещё угадывались очертания головы и лица, была облеплена жирными мухами-падальщицами, и женщина всё время отгоняла их ленивым движением окровавленной руки…
Джон Ходдер заблудился. Он понял это, когда вопреки обещаниям Джэффри Андера-старшего лес не кончился через три мили маленькой и узкой дорожкой, ведущей в Тэм-сити.
«Чёртов ублюдок», - подумал Ходдер, - «да он кинул меня, козёл. Просто развёл как салагу. Отлично». Ещё вчера в камере тюрьмы Толл Оакс городка Рок-роада бывалый зэк и проворовавшийся крупье мелкого казино Джэффри Андер-старший, брызгая слюной, убеждал Ходдера в том, что побег из тюрьмы можно осуществить просто как доставку пиццы. «И чего тут думать, Дамби, - орал он (Ходдер ненавидел, когда коверкали его и без того неприглядную кличку), - «И чего тут думать-то, пройдёшь через задние ворота, пока дебил-охранник отвлечётся на шумную потасовку Пита и Джаспера (мировые парняги!), пересечёшь грёбаную деревку Портер-вилладж, потом через сраный лес, и там выберешься на небольшую тропинку, ведущую в Тэм. Всё просто, как мозги Мэрилин! Только иди всё время на запад, иначе можешь заблудиться и нечаянно накормить собой какого-нибудь сраного гризли Отлично. Вот он и заблудился.
Ходдер стоял на пятачке диаметром не более двадцати ярдов, окружённом зарослями молодых дубов и секвой, утопая по шиколотку во влажном мху и тупо оглядывался вокруг (уже в который раз) и вперёд, туда, где кусты переплетались так плотно, что были похожи на на кокон шелкопряда. Тропинкой здесь и не пахло. Больше идти было некуда. Четыре часа продирания сквозь агрессивно настроенный шиповник и более мелкий кустарник пошли ослу в задницу. «Грёбаный мамин трахальщик», - в который раз наградил он Джэффри нелицеприятным эпитетом. «Паршивый сукин сын».
Темнело. Ходдер стал прикидывать, стоит ли идти назад или всё-таки попробовать двигаться заданным курсом, авось мудак Джэффри и окажется прав. «Но что-то я в этом сомневаюсь. Скорее папа Римский трахнет Майкла Джэксона» осторожно протягивая вперёд руки и спотыкаясь как слепой, он двинулся влево, обламывая мелкие сучья и ветки, отводя большие руками и кляня подлого Джэффри, полицию штата Мэн, так не вовремя накрывшую его с крупной партией героина и папу Римского вместе с долбанным Джэксоном. Пройдя так метров двести, он почувствовал, что лес становится реже, и к нему вновь вернулась слабая надежда когда-нибудь, лет эдак через триста, выбраться из этого поганого леса.
Вдруг он услышал тихое пение. Не поверив самому себе, Ходдер потряс головой и даже поковырял в ухе толстым пальцем, однако пение не только не прекратилось, но даже усилилось. «Боже, я сплю», - мысленно крикнул он, - «я нахожусь в трёхстах милях от цивилизации, мой организм окончательно истощён и обезвожен, и вот у меня начались глюки. Сейчас из кустов выскочит голый Мик Джаггер и споёт русскую «Катюшу». Но Мик Джаггер по каким-то непонятным причинам не появился, а Джон Ходдер вышел на маленькую опушку. От левого края бесконечно уходящего вдаль леса отделилось светлое пятно, материализовавшееся в женщину лет шестидесяти-шестидесяти пяти, одетую в тёмную бесформенную хламиду, подозрительно напоминающую монашескую рясу.
«Отче наш, да спаси и помилуй рабов Твоея. Аминь.» - тихонько допела женщина и выпрямилась, повернув к Ходдеру узкое, избитое морщинами лицо с глазами цвета переспелой вишни. Похоже, женщина испугалась, увидев незнакомца, и Ходдер решил успокоить её, прикинув, что если есть человек, есть и жильё, а если есть жильё, то морозить ночью жопу в лесу не очень-то целесообразно. И для проклёвывающегося артрита, и для самой жопы. Ходдер решил вспомнить «дотюремное» прошлое и представился заблудившимся грибником. Монахиня (а женщина действительно была монахиней) улыбнулась и ответила, что каждодневно в Тёмном лесу пропадает три-пять человек. Тот факт, что у Ходдера не было корзины либо другой тары под грибы, казалось, её не смутил.
- Матушка, - произнёс Ходдер, старательно подбирая слова, - не подскажете ли бедному страннику, как выбраться из этого леса? Жена уже заждалась, да и детишки, Бобби и Оливия, ждут папу с чем-нибудь вкусным.
- Сэр, вам ещё долго идти, - ответила низким звучным голосом монахиня, - люди сюда забредают нечасто, да и только если уверены, что знают лес наизусть. Миль через пять вы выйдете на дорогу, пролегающую вплоть до ближайшего городка Тэм-сити, но вам придётся пройти еще миль семь-восемь, чтобы достигнуть самого города. До темноты вы уже не успеете, да я вам и не рекомендую.
«Вот сукин сын Джэффри, гад. Ох и обманул».
- Так что мне делать? – спросил Джон монахиню, - матушка, могу ли я позвонить откуда-нибудь или может где-нибудь поблизости есть радиопередатчик, я хотя бы свяжусь с городом?
- Нет, сэр, все ближайшие населённые пункты находятся на расстоянии не менее пяти миль. Туда передатчик не ловит. И дойти никуда вы не успеете. Ночью в лесу можно заблудиться и наткнуться – не приведи Господь – на диких животных.
- Да, я знаю, - Джон притворился заинтересованным.
- Вы можете переночевать у меня в келье, - предложила монахиня, - моя келья маленькая, но уютная, в ней вы найдёте приют для тела и души на эту ночь. А утром отправитесь в путь.
- О не знаю, - Ходдер наигранно замялся, не скрывая, однако, бурной радости, - не стесню ли я вас?
- Все мы дети Божии, и должны предоставлять кров страждущему, хлеб и воду жаждущему, - размеренно произнесла монахиня, - только тогда Господь примет наши грешные души к себе на покаяние в Царство Божие.
Ходдер совершенно пропустил мимо ушей высокопарное изречение о страждуще-жаждущих, а последнюю фразу и вовсе проигнорировал. Его не занимала эта религиозная болтовня.
- Но предупреждаю вас, - вернул его к действительности всё тот же спокойный и даже безэмоциональный голос женщины. – спать вам придётся на лавке: ложе у меня лишь одно, да и комната маловата.
- Ничего, матушка, - заверил Джон, - сейчас от счастья меня отделяют лишь четыре стены и пол. Больше мне ничего и не нужно.
Монахиня как-то странно взглянула на него и кивнула: «Следуйте за мной».
Они прошли через неожиданно разрежившиеся деревья, примерно метров триста-четыреста, Ходдер не запомнил, и снова вышли на неизвестно откуда взявшуюся поляну, на которой глазам Ходдера открылось невероятное и смешное зрелище. Прямо посередине, точно отмеренной циркулем, находилась избушка, серая и покосившаяся, грязная и неопрятная. Как-то некстати вспомнилась прочитанная в далёком детстве русская сказка про бабу-Ягу, живущую, наверно, в такой же хибаре. «Да, явно, не номер-люкс», - подумал разочарованный Ходдер. На фасаде «дремучего дворца» была странным образом прикреплена конструкция, сбитая из четырёх досок и поперечных листов фанеры. В ней Ходдер не без труда узнал дверь.
Общий вид пейзажа наводил какую-то сосущую сердце тоску; какую-то обречённость и покорность злодейке-судьбе, таила в себе келья одинокой монахини. Ходдер обернулся к своей попутчице:
- Матушка, неужели вы не боитесь жить в такой дремучей глуши? Да ваш картонный домик может снести дыханием сказочный волк!
- Выбирайте выражения, сэр, - с достоинством ответствовала монахиня, - ибо моё жилище не домик, а моя крепость, коя дана мне Господом Богом. Вы не смеете осквернять моё пристанище нечестивыми прозвищами!
На её бледных щеках взыграл неяркий румянец гнева. Глаза потемнели и сузились. «Чёрт с ней, - подумал Ходдер, - кто знает, что за психи ходят по этому сраному лесу. Да и вдруг она какая-нибудь ненормальная».
- Прошу прощения, матушка, - сказал он, выставив вперёд руки в примирительном жесте, - я просто удивляюсь, как вы можете жить в этом опасном лесу совсем одна? Неужели вы не боитесь?
- Нет, - отрезала монахиня, - у меня есть страшное оружие против этих неровностей мира. Это Божье Слово. Оно помогает мне и в радости, и в горе.
Ходдер пожал плечами, как бы говоря:» да кто вас, фанатиков, разберёт». Он был далёк от религиозных убеждений и всегда относился к религии с плохо скрываемым презрением.
Дверь отворилась с мерзким потусторонним скрипом , от которого даже видавшего виды Джона мороз продрал по коже.
