А, может, ты просто блефовала? Наврала про любовника, чтобы помучить, а сама сидишь где-нибудь в кафе и злорадно представляешь, как я схожу с ума от ревности. От этой мысли немного полегчало, сведенные мышцы расслабились. Измена с первым встречным – это не твое, ты же у нас дама высоких этических стандартов. Помнишь, как полоскала мозги Даньке на тему морали и нравственности, когда нашла у него в джинсах презервативы? Полчаса проповедовала, что секс должен быть естественным продолжением любви - только так, а не иначе. А я слушал и думал, плохо же ты знаешь мужчин, это у вас разные мозготрахательные заморочки: люблю – не люблю, доверяю – не доверяю, а у нас все просто: начал – кончил – получил оргазм. Или ты тоже решила практиковать голую физиологию? Из высоких соображений равенства.
- Пап, - вдруг очнулась Катя, - а если мне кажется, что вы с мамой поссорились, это иллюзия?
Если у кого и есть женская интуиция, так это у Катёнка – она все улавливает. И что прикажешь ей ответить?
- Иллюзия, потому что это тебе только кажется - мы с мамой не ссорились.
- А почему…
Стоп, к счастью, мы уже приехали. Я с трудом припарковался во дворе между старым и новым Арбатом – кое-как втиснул машину между громадным джипом и мусорным контейнером.
Сначала Катёнок не поняла, в чем прикол иллюзий, но я поставил ее туда, где изображалась крыша накренившегося над улицей падающего небоскреба, сфотографировал и показал картинку. Катины глаза расширились до размера пятирублевиков; я и сам испугался – моя маленькая девочка балансировала на краю бездны. Нет, в случае развода дочку я тебе не отдам, даже не надейся – она не будет жить с матерью-шлюхой. Найму хорошего адвоката, добьюсь, чтобы дочь оставили со мной, а ты сможешь встречаться с ней по выходным, не зверь же я, в конце концов.
Катёнок увлеклась; она бегала по залам и застывала с довольной мордашкой то у одной, то у другой иллюзорной картины: лежала на тарелке в окружении гарнира, или сидела на чаше весов и перевешивала своей хлипкой тяжестью целого слона. Из разных углов то и дело слышался ее звонкий возбужденный крик: «па-а-ап, сними меня, па-а-ап, сними меня!».
А я переходил за ней из зала в зал, улыбался приклеенной улыбкой, машинально фотографировал, но думал только об одном: где ты сейчас и что делаешь, вернее, что делают с тобой. Знаешь, Танька, а ведь в твоей натуре сидит что-то блядское. В юности ты была горячей штучкой, тебе всегда не хватало - мы занимались любовью каждый день и не по разу. Почему я решил, что с возрастом все это умерло? Помнишь санаторий под Истрой?
Меня тогда дернули из отпуска на работу, и я уехал, оставив тебя вдвоем с Данилой. Вернулся дня через три, хотел позвонить с дороги, но передумал: пусть будет сюрприз. Тебя в номере не оказалось, а Данька носился по двору в горластой стайке мальчишек. На вопрос «где мама?» он махнул рукой в сторону площадки, откуда доносилась музыка, и помчался дальше.
Тебя кружил в танце какой-то породистый жеребец. Ты была тогда стройнее, и волосы были длиннее – женщина в самом соку созревшей красоты, моя женщина. Этот наглец притянул тебя непристойно близко, распластал по себе; он лапал твою спину потными ладонями и что-то шептал на ушко, а ты смеялась и встряхивала распущенными волосами. Ты предлагала ему себя! Черт, как же я тогда взбесился! Не дожидаясь окончания танца, я подошел и яростно стряхнул с тебя его жирные лапы. Ты удивленно округлила глаза и губы: «Андрей, когда ты приехал?». Сперматозавр вздумал, видите ли, возмутиться, но быстро понял, кто я такой; он сдулся и исчез. А я в бешенстве крепко, до хруста, сжал твою руку и потащил в номер. Ты упиралась, обвиняла меня, что я веду себя хуже дикаря, что такое поведение неприлично и в какое положение я ставлю тебя в глазах отдыхающих. Я же орал, что неприлично вела себя ты, когда демонстрировала готовность отдаться этому жеребцу прямо на танцплощадке. В номере опрокинул тебя на кровать - я должен был подтвердить свой титул собственности.
Сначала ты сопротивлялась, устроила пассивную забастовку типа: лежу, как послушная жена предоставляю доступ к телу, но испытывать при этом ничего не обязана. А я завелся, я не мог позволить тебе остаться бесстрастной – это был вопрос мужской чести. Я тогда превзошел сам себя: вскипятил тебя так, что ты орала не хуже мартовской кошки и билась подо мной в конвульсиях. И плевать, что в номере тонкие стенки!
Черт, я заметил, что ушастый оболтус лет восьми сильно толкнул Катёнка; она отлетела в сторону, не удержалась на ногах и упала. Пару секунд дочка соображала, что произошло, а потом криво открыла рот и заревела. У меня внутри все перевернулось: я готов был броситься на обидчика и растерзать его в клочья. Еле сдержался – ребенок все-таки, хоть и поганец; ограничился тем, что схватил за ухо и пригрозил оторвать под корень, если он еще раз дотронется до моей девочки. Испуганный пацан заорал «мама!», и на крик прибежала самка, готовая, как и я, защищать своего детеныша любой ценой. Кое-как уладили конфликт, оболтус получил воспитательный подзатыльник, а я вытер с дочкиного лица прозрачную слезку, высморкал ее нос в свой носовой платок и отпустил бегать дальше.
Когда ты утром заявила, что едешь к любовнику, надо было оттрахать тебя, как тогда, под Истрой. А я повел себя словно немощный импотент, одержимый гамлетовскими комплексами. Теперь жалеть уже поздно – все кончено. Мы никогда не станем равными в изменах и будем равны только в неспособности простить друг друга, а это значит - обречены расстаться.
Из музея мы с Катёнком переместились в кафе: моя инфанта набегалась и проголодалась, а я не мог пропихнуть через сдавленное страхом и отвращением горло ни крошки. Хорошо было бы махнуть рюмку-другую коньяка, чтобы расслабиться, но я был за рулем и не мог рисковать.
Катёнок уже приступила к мороженому, когда меня окликнул хрипловатый женский голос: «Андрей!». Я обернулся: к столику приближалась эффектная дама в распахнутой норковой шубе. Красотка, словно оценивая, наклонила голову к правому плечу, прищурилась, и я вспомнил: это Марина, коллега Димки Арефьева, с которой у меня было однажды. Еще один мой грех. Черт, сегодняшний день бил все рекорды по гнусности.
Марина клюнула меня в щеку лиловым поцелуем, пальцами стерла помаду и с любопытством покосилась на Катю.
- Твоя?
- Моя.
- Сколько ей?
- Скажи, сколько тебе лет, - обратился я к дочери, которая с жадным любопытством наблюдала за разговором.
- Пять, - гордо отрапортовала та и вытянула вперед пятерню с растопыренными липкими пальцами.
- Совсем большая! – Марина потрепала Катю по голове и снова обернулась ко мне. - Значит, когда мы с тобой… она уже была в проекте? Не знала, что ты женат… Вижу, ты стал образцовым папашей. А супруга где?
И снова остро кольнуло рядом с сердцем: хотел бы я сам знать, где сейчас моя супруга. Я сделал вид, что не расслышал вопроса и перевел разговор:
- Как сама?
- Нормально, вот в позапрошлом году замуж вышла, - Марина помахала перед глазами окольцованной рукой.
- Счастлива?
Она неопределенно пожала плечами:
- Пока еще не разобралась. А ты счастлив?
Да уж, счастлив - счастливей просто некуда! А ведь до сегодняшнего дня был, определенно был. Усилием воли я благоустроил лицо в неубедительное подобие улыбки и кивнул. Марина снова чмокнула меня в щеку и вернулась к столику, где ждали ее две подруги той же мелко-хищнической породы.
- Пап, кто эта тетя?
- Призрак прошлого, Катёнок, - ответил я и, глядя в недоверчиво распахнутые глаза дочери, поправился. – Одна старая знакомая. Доедай скорее и поехали.
Когда мы с Катей добрались до дома, был уже пятый час, на улице начинало смеркаться, а ты еще не вернулась. Я снова обозлился: где тебя носит, шлюха! Сколько можно пытать неизвестностью? Вернулась боль в груди – как я устал носить ее в себе, устал до изнеможения, до тошноты. Я открыл бар (наконец-то!), плеснул себе щедрую порцию коньяка и выпил одним длинным обжигающим глотком. Но легче не стало.
Попросил Катёнка поиграть в своей комнате, потому что у папы (так и сказал о себе в третьем лице) разболелось сердце, а сам лег на диван, прикрыл глаза. Может, весь этот кошмар последнего времени – дурной сон, и ничего на самом деле не было: ни Милы, ни ее ватсапки, ни моего изгнания и возвращения, ни сегодняшней растянутой во времени пытки.
Если есть на свете Бог, пусть он сделает так, чтобы ничего этого не было! И я уверую на всю оставшуюся жизнь – буду в церковь ходить и свечки ставить. Пусть я очнусь в нашей постели, а рядом ты - теплая со сна, родная, клубнично-розовая, с отпечатком мятой наволочки на щеке. Я поцелую тебя и медленно, вкусно займусь с тобой любовью. А позже по полу протопают босые пятки, в постель нырнет Катёнок и, егозя и хихикая, воткнется между нами. А на кухне будет ждать наш взрослый сын, которой привычно скажет: «Пап-мам, доброе утро. А пожрать что-нибудь дадут?».
Злобный запал после ссоры с тобой быстро остыл. И накатила тоска. Куда я еду? Зачем? Не хочу! Меня трясло как в гриппозном ознобе. Почему ты не остановил меня? Ты должен был запретить мне ехать. Удержать меня, пусть даже силой! А ты равнодушно отстранился - «как знаешь».
Ладно, пусть будет так. Я пройду через это. Ты сказал, что это как визит к проктологу. Мне один раз делали колоноскопию. Противно. Но с анестезией терпимо.
Я приехала к Кырверу в начале первого. Позвонила в дверь. И сразу же захотелось развернуться и убежать. Рвануть вниз по лестнице, как нашкодившей девчонке. В детстве мы с Натахой так развлекались: звонили в чужие квартиры и убегали, пока хозяева не открыли.
Но я не успела. Дверь распахнулась, на пороге возник сладко улыбающийся Эдвард.
- Топро пошалофать! Я тепя саштался.
Кырвер показался мне таким чужим, таким… непотребным. Мне непотребным. Зачем я все это затеяла? Может, сказать, что передумала? Тогда зачем приехала? Неловко.
Эдвард уловил колебания. Он схватил меня за руку, втянул внутрь. И запер дверь на два оборота. Чтобы не сбежала. Помог снять пальто, достал из стенного шкафа стоптанные женские тапочки с аппликацией сердечка на носке. Наверное, женины. Провел в комнату.
Квартира у Кырвера оказалась уютной. Я даже удивилась. Судя по его шедеврам, он должен был жить на пепелище. Над которым кружат голодные стервятники. А тут вполне благопристойный обывательский дом. Стенка в гостиной. Пухлый диван с двумя креслами. На стенах – картины хозяина. Но не привычный апокалипсис, а портреты, пейзажи. Правда, краски все равно мрачные. Как мое настроение.
Я смотрела на Эдварда и пыталась вызвать в себе хоть слабый проблеск симпатии. Ведь он нравится женщинам. Чем именно? Не красавец. Не молод. Пьющий. Таланта среднего. Загадка. Может, он прекрасный любовник? А вот это мне вскоре предстояло узнать…
На журнальном столике уже дожидалась открытая бутылка вина и два бокала. На тарелке с голубым ободком – маслины. И несколько кусочков сыра.
- Ты очень сашата. Фыпей, тепе нато расслапиться.
Эдд протянул мне наполненный красным бокал. Я выпила все, до дна. Как лекарство для забвения. И пока я пила, Кырвер начал массировать мне плечи и шею. Я люблю, когда это делаешь ты. А от чужих прикосновений по телу разбежались холодные мурашки. Эдд наклонился, припал губами к шее. Его борода щекотала и одновременно колола кожу. Мурашки забегали сильнее. Все тело стало каким-то сверхчувствительным. Словно нервные окончания воспалились. Каждое прикосновение причиняло боль.
Кырвер развернул меня к себе. Прижался губами к губам. Я с трудом подавила желание оттолкнуть его. В ноздри ударил несвежий запах от бороды. Будто в ней что-то застряло, да там и протухло. Бр-р-р!
- Пойтем ф спальню, - прошептал мне на ухо Эдвард. - Я не моку польше штать.
В спальне вместо кровати стояло низкое незастеленное ложе. С помятым несвежим бельем. Если жена уехала на «тфе нетели», можно представить, сколько женских тел прошло и еще пройдет через эту постель. Не стирать же после каждой. Меня замутило, но отступать было поздно. В кабинете проктолога тоже мало приятного.
Кырвер снова попытался поцеловать меня.
- Ты сама растенешься? Или хочешь, чтопы я тепя растел?
- Сама, - быстро ответила я, надеясь еще хоть на несколько минут отдалить прикосновение его рук.
Эдвард стал раздеваться. Снял футболку. Его впалая грудь была густо покрыта седеющей шерстью, как у старой собаки. А у тебя на груди – темная, расправившая крылья «птичка». И еще родинка под левым соском.
Кырвер расстегнул молнию ширинки. Спустил брюки. На его трусах красовались изображения пенисов. Такие, как рисуют на заборах или в подъездах. В этот момент мне снова захотелось все прекратить. Сказать, что я пошутила. Что мне срочно нужно вернуться домой. К семье.
Но Кырвер уже снял трусы. Под жировой складкой живота среди седой поросли висел маленький сморщенный стручок. И я, как девочка в свой первый раз, с недоумением уставилась на этот вялый отросток. Инка говорила, что инструмент у Кырвера работает. Разве этот… аппендикс может работать? Шевельнулась надежда: вдруг он не сможет…
Но голый Эдвард склонил голову набок и призывно улыбнулся:
- Почему ты не растефаешься?
Я неохотно начала расстегивать пуговицы на блузке. Потом настала очередь лифчика. Из чашек тяжело вывалились груди. Раньше у меня соски задорно торчали вверх. Как мордочки двух мультяшных героев - Чипа и Дейла. В молодости этот мультик постоянно крутили по телевизору. И ты называл Чипом и Дейлом мои грудки, когда целовал их по очереди. Чмок левую – здравствуй, Чип. Чмок правую - привет, Дейл. А теперь соски уныло смотрят вниз. Все-таки я родила и выкормила двоих детей.
При виде голой груди вялый стручок Кырвера стал расправляться. И наливаться темной кровью. Он больше не напоминал бесполезное украшение. Это пугало. И в то же время радовало. Он хотел меня. Видишь? Вот доказательство - торчит из пучка седых волос. Я еще могу внушить мужчине желание. Если б на этом и остановиться! Но Эдвард подгонял меня нетерпеливым взглядом.
Я сняла юбку. Прикрыла ею шрам от кесарева на животе. Результат рождения Куськи. За юбкой последовали колготы. И маленькие кружевные трусики. На которые Кырвер даже не посмотрел. Стоило ли стараться, надевать?
Эдвард опрокинул меня на ложе. Борьба за наше с тобой равенство из теории стремительно становилась отвратительной практикой. Кырвер тяжело навалился сверху, придавил. Его локти, колени больно впивались в тело. Все было не так, неправильно. Я застыла бревном. Не могла даже имитировать возбуждение. Эдвард потянулся, чтобы перехватить мои губы. Но я отвернула голову вбок. И его волосатый поцелуй влажно шмякнулся о щеку.
Шершавые ладони облапили грудь. Пальцы больно сжали сосок. Стали тереть и перекатывать. Я протестующе застонала. Но пальцы заработали сильнее. Еще немного и они бы открутили сосок, как пуговицу. Ты никогда не причинял мне физической боли. И очень тонко чувствовал мое настроение. А Кырвер ничего не понимал.
Я оттолкнула его руки. Тогда он переполз вниз и начал раздвигать мне ноги. Он уже не мог остановиться. Значит, надо терпеть. Сжать зубы и перетерпеть до конца. Боже, какая же я идиотка! Зачем я влезла в это дерьмо!
- Пап, - вдруг очнулась Катя, - а если мне кажется, что вы с мамой поссорились, это иллюзия?
Если у кого и есть женская интуиция, так это у Катёнка – она все улавливает. И что прикажешь ей ответить?
- Иллюзия, потому что это тебе только кажется - мы с мамой не ссорились.
- А почему…
Стоп, к счастью, мы уже приехали. Я с трудом припарковался во дворе между старым и новым Арбатом – кое-как втиснул машину между громадным джипом и мусорным контейнером.
Сначала Катёнок не поняла, в чем прикол иллюзий, но я поставил ее туда, где изображалась крыша накренившегося над улицей падающего небоскреба, сфотографировал и показал картинку. Катины глаза расширились до размера пятирублевиков; я и сам испугался – моя маленькая девочка балансировала на краю бездны. Нет, в случае развода дочку я тебе не отдам, даже не надейся – она не будет жить с матерью-шлюхой. Найму хорошего адвоката, добьюсь, чтобы дочь оставили со мной, а ты сможешь встречаться с ней по выходным, не зверь же я, в конце концов.
Катёнок увлеклась; она бегала по залам и застывала с довольной мордашкой то у одной, то у другой иллюзорной картины: лежала на тарелке в окружении гарнира, или сидела на чаше весов и перевешивала своей хлипкой тяжестью целого слона. Из разных углов то и дело слышался ее звонкий возбужденный крик: «па-а-ап, сними меня, па-а-ап, сними меня!».
А я переходил за ней из зала в зал, улыбался приклеенной улыбкой, машинально фотографировал, но думал только об одном: где ты сейчас и что делаешь, вернее, что делают с тобой. Знаешь, Танька, а ведь в твоей натуре сидит что-то блядское. В юности ты была горячей штучкой, тебе всегда не хватало - мы занимались любовью каждый день и не по разу. Почему я решил, что с возрастом все это умерло? Помнишь санаторий под Истрой?
Меня тогда дернули из отпуска на работу, и я уехал, оставив тебя вдвоем с Данилой. Вернулся дня через три, хотел позвонить с дороги, но передумал: пусть будет сюрприз. Тебя в номере не оказалось, а Данька носился по двору в горластой стайке мальчишек. На вопрос «где мама?» он махнул рукой в сторону площадки, откуда доносилась музыка, и помчался дальше.
Тебя кружил в танце какой-то породистый жеребец. Ты была тогда стройнее, и волосы были длиннее – женщина в самом соку созревшей красоты, моя женщина. Этот наглец притянул тебя непристойно близко, распластал по себе; он лапал твою спину потными ладонями и что-то шептал на ушко, а ты смеялась и встряхивала распущенными волосами. Ты предлагала ему себя! Черт, как же я тогда взбесился! Не дожидаясь окончания танца, я подошел и яростно стряхнул с тебя его жирные лапы. Ты удивленно округлила глаза и губы: «Андрей, когда ты приехал?». Сперматозавр вздумал, видите ли, возмутиться, но быстро понял, кто я такой; он сдулся и исчез. А я в бешенстве крепко, до хруста, сжал твою руку и потащил в номер. Ты упиралась, обвиняла меня, что я веду себя хуже дикаря, что такое поведение неприлично и в какое положение я ставлю тебя в глазах отдыхающих. Я же орал, что неприлично вела себя ты, когда демонстрировала готовность отдаться этому жеребцу прямо на танцплощадке. В номере опрокинул тебя на кровать - я должен был подтвердить свой титул собственности.
Сначала ты сопротивлялась, устроила пассивную забастовку типа: лежу, как послушная жена предоставляю доступ к телу, но испытывать при этом ничего не обязана. А я завелся, я не мог позволить тебе остаться бесстрастной – это был вопрос мужской чести. Я тогда превзошел сам себя: вскипятил тебя так, что ты орала не хуже мартовской кошки и билась подо мной в конвульсиях. И плевать, что в номере тонкие стенки!
Черт, я заметил, что ушастый оболтус лет восьми сильно толкнул Катёнка; она отлетела в сторону, не удержалась на ногах и упала. Пару секунд дочка соображала, что произошло, а потом криво открыла рот и заревела. У меня внутри все перевернулось: я готов был броситься на обидчика и растерзать его в клочья. Еле сдержался – ребенок все-таки, хоть и поганец; ограничился тем, что схватил за ухо и пригрозил оторвать под корень, если он еще раз дотронется до моей девочки. Испуганный пацан заорал «мама!», и на крик прибежала самка, готовая, как и я, защищать своего детеныша любой ценой. Кое-как уладили конфликт, оболтус получил воспитательный подзатыльник, а я вытер с дочкиного лица прозрачную слезку, высморкал ее нос в свой носовой платок и отпустил бегать дальше.
Когда ты утром заявила, что едешь к любовнику, надо было оттрахать тебя, как тогда, под Истрой. А я повел себя словно немощный импотент, одержимый гамлетовскими комплексами. Теперь жалеть уже поздно – все кончено. Мы никогда не станем равными в изменах и будем равны только в неспособности простить друг друга, а это значит - обречены расстаться.
Из музея мы с Катёнком переместились в кафе: моя инфанта набегалась и проголодалась, а я не мог пропихнуть через сдавленное страхом и отвращением горло ни крошки. Хорошо было бы махнуть рюмку-другую коньяка, чтобы расслабиться, но я был за рулем и не мог рисковать.
Катёнок уже приступила к мороженому, когда меня окликнул хрипловатый женский голос: «Андрей!». Я обернулся: к столику приближалась эффектная дама в распахнутой норковой шубе. Красотка, словно оценивая, наклонила голову к правому плечу, прищурилась, и я вспомнил: это Марина, коллега Димки Арефьева, с которой у меня было однажды. Еще один мой грех. Черт, сегодняшний день бил все рекорды по гнусности.
Марина клюнула меня в щеку лиловым поцелуем, пальцами стерла помаду и с любопытством покосилась на Катю.
- Твоя?
- Моя.
- Сколько ей?
- Скажи, сколько тебе лет, - обратился я к дочери, которая с жадным любопытством наблюдала за разговором.
- Пять, - гордо отрапортовала та и вытянула вперед пятерню с растопыренными липкими пальцами.
- Совсем большая! – Марина потрепала Катю по голове и снова обернулась ко мне. - Значит, когда мы с тобой… она уже была в проекте? Не знала, что ты женат… Вижу, ты стал образцовым папашей. А супруга где?
И снова остро кольнуло рядом с сердцем: хотел бы я сам знать, где сейчас моя супруга. Я сделал вид, что не расслышал вопроса и перевел разговор:
- Как сама?
- Нормально, вот в позапрошлом году замуж вышла, - Марина помахала перед глазами окольцованной рукой.
- Счастлива?
Она неопределенно пожала плечами:
- Пока еще не разобралась. А ты счастлив?
Да уж, счастлив - счастливей просто некуда! А ведь до сегодняшнего дня был, определенно был. Усилием воли я благоустроил лицо в неубедительное подобие улыбки и кивнул. Марина снова чмокнула меня в щеку и вернулась к столику, где ждали ее две подруги той же мелко-хищнической породы.
- Пап, кто эта тетя?
- Призрак прошлого, Катёнок, - ответил я и, глядя в недоверчиво распахнутые глаза дочери, поправился. – Одна старая знакомая. Доедай скорее и поехали.
Когда мы с Катей добрались до дома, был уже пятый час, на улице начинало смеркаться, а ты еще не вернулась. Я снова обозлился: где тебя носит, шлюха! Сколько можно пытать неизвестностью? Вернулась боль в груди – как я устал носить ее в себе, устал до изнеможения, до тошноты. Я открыл бар (наконец-то!), плеснул себе щедрую порцию коньяка и выпил одним длинным обжигающим глотком. Но легче не стало.
Попросил Катёнка поиграть в своей комнате, потому что у папы (так и сказал о себе в третьем лице) разболелось сердце, а сам лег на диван, прикрыл глаза. Может, весь этот кошмар последнего времени – дурной сон, и ничего на самом деле не было: ни Милы, ни ее ватсапки, ни моего изгнания и возвращения, ни сегодняшней растянутой во времени пытки.
Если есть на свете Бог, пусть он сделает так, чтобы ничего этого не было! И я уверую на всю оставшуюся жизнь – буду в церковь ходить и свечки ставить. Пусть я очнусь в нашей постели, а рядом ты - теплая со сна, родная, клубнично-розовая, с отпечатком мятой наволочки на щеке. Я поцелую тебя и медленно, вкусно займусь с тобой любовью. А позже по полу протопают босые пятки, в постель нырнет Катёнок и, егозя и хихикая, воткнется между нами. А на кухне будет ждать наш взрослый сын, которой привычно скажет: «Пап-мам, доброе утро. А пожрать что-нибудь дадут?».
Глава 17
Злобный запал после ссоры с тобой быстро остыл. И накатила тоска. Куда я еду? Зачем? Не хочу! Меня трясло как в гриппозном ознобе. Почему ты не остановил меня? Ты должен был запретить мне ехать. Удержать меня, пусть даже силой! А ты равнодушно отстранился - «как знаешь».
Ладно, пусть будет так. Я пройду через это. Ты сказал, что это как визит к проктологу. Мне один раз делали колоноскопию. Противно. Но с анестезией терпимо.
Я приехала к Кырверу в начале первого. Позвонила в дверь. И сразу же захотелось развернуться и убежать. Рвануть вниз по лестнице, как нашкодившей девчонке. В детстве мы с Натахой так развлекались: звонили в чужие квартиры и убегали, пока хозяева не открыли.
Но я не успела. Дверь распахнулась, на пороге возник сладко улыбающийся Эдвард.
- Топро пошалофать! Я тепя саштался.
Кырвер показался мне таким чужим, таким… непотребным. Мне непотребным. Зачем я все это затеяла? Может, сказать, что передумала? Тогда зачем приехала? Неловко.
Эдвард уловил колебания. Он схватил меня за руку, втянул внутрь. И запер дверь на два оборота. Чтобы не сбежала. Помог снять пальто, достал из стенного шкафа стоптанные женские тапочки с аппликацией сердечка на носке. Наверное, женины. Провел в комнату.
Квартира у Кырвера оказалась уютной. Я даже удивилась. Судя по его шедеврам, он должен был жить на пепелище. Над которым кружат голодные стервятники. А тут вполне благопристойный обывательский дом. Стенка в гостиной. Пухлый диван с двумя креслами. На стенах – картины хозяина. Но не привычный апокалипсис, а портреты, пейзажи. Правда, краски все равно мрачные. Как мое настроение.
Я смотрела на Эдварда и пыталась вызвать в себе хоть слабый проблеск симпатии. Ведь он нравится женщинам. Чем именно? Не красавец. Не молод. Пьющий. Таланта среднего. Загадка. Может, он прекрасный любовник? А вот это мне вскоре предстояло узнать…
На журнальном столике уже дожидалась открытая бутылка вина и два бокала. На тарелке с голубым ободком – маслины. И несколько кусочков сыра.
- Ты очень сашата. Фыпей, тепе нато расслапиться.
Эдд протянул мне наполненный красным бокал. Я выпила все, до дна. Как лекарство для забвения. И пока я пила, Кырвер начал массировать мне плечи и шею. Я люблю, когда это делаешь ты. А от чужих прикосновений по телу разбежались холодные мурашки. Эдд наклонился, припал губами к шее. Его борода щекотала и одновременно колола кожу. Мурашки забегали сильнее. Все тело стало каким-то сверхчувствительным. Словно нервные окончания воспалились. Каждое прикосновение причиняло боль.
Кырвер развернул меня к себе. Прижался губами к губам. Я с трудом подавила желание оттолкнуть его. В ноздри ударил несвежий запах от бороды. Будто в ней что-то застряло, да там и протухло. Бр-р-р!
- Пойтем ф спальню, - прошептал мне на ухо Эдвард. - Я не моку польше штать.
В спальне вместо кровати стояло низкое незастеленное ложе. С помятым несвежим бельем. Если жена уехала на «тфе нетели», можно представить, сколько женских тел прошло и еще пройдет через эту постель. Не стирать же после каждой. Меня замутило, но отступать было поздно. В кабинете проктолога тоже мало приятного.
Кырвер снова попытался поцеловать меня.
- Ты сама растенешься? Или хочешь, чтопы я тепя растел?
- Сама, - быстро ответила я, надеясь еще хоть на несколько минут отдалить прикосновение его рук.
Эдвард стал раздеваться. Снял футболку. Его впалая грудь была густо покрыта седеющей шерстью, как у старой собаки. А у тебя на груди – темная, расправившая крылья «птичка». И еще родинка под левым соском.
Кырвер расстегнул молнию ширинки. Спустил брюки. На его трусах красовались изображения пенисов. Такие, как рисуют на заборах или в подъездах. В этот момент мне снова захотелось все прекратить. Сказать, что я пошутила. Что мне срочно нужно вернуться домой. К семье.
Но Кырвер уже снял трусы. Под жировой складкой живота среди седой поросли висел маленький сморщенный стручок. И я, как девочка в свой первый раз, с недоумением уставилась на этот вялый отросток. Инка говорила, что инструмент у Кырвера работает. Разве этот… аппендикс может работать? Шевельнулась надежда: вдруг он не сможет…
Но голый Эдвард склонил голову набок и призывно улыбнулся:
- Почему ты не растефаешься?
Я неохотно начала расстегивать пуговицы на блузке. Потом настала очередь лифчика. Из чашек тяжело вывалились груди. Раньше у меня соски задорно торчали вверх. Как мордочки двух мультяшных героев - Чипа и Дейла. В молодости этот мультик постоянно крутили по телевизору. И ты называл Чипом и Дейлом мои грудки, когда целовал их по очереди. Чмок левую – здравствуй, Чип. Чмок правую - привет, Дейл. А теперь соски уныло смотрят вниз. Все-таки я родила и выкормила двоих детей.
При виде голой груди вялый стручок Кырвера стал расправляться. И наливаться темной кровью. Он больше не напоминал бесполезное украшение. Это пугало. И в то же время радовало. Он хотел меня. Видишь? Вот доказательство - торчит из пучка седых волос. Я еще могу внушить мужчине желание. Если б на этом и остановиться! Но Эдвард подгонял меня нетерпеливым взглядом.
Я сняла юбку. Прикрыла ею шрам от кесарева на животе. Результат рождения Куськи. За юбкой последовали колготы. И маленькие кружевные трусики. На которые Кырвер даже не посмотрел. Стоило ли стараться, надевать?
Эдвард опрокинул меня на ложе. Борьба за наше с тобой равенство из теории стремительно становилась отвратительной практикой. Кырвер тяжело навалился сверху, придавил. Его локти, колени больно впивались в тело. Все было не так, неправильно. Я застыла бревном. Не могла даже имитировать возбуждение. Эдвард потянулся, чтобы перехватить мои губы. Но я отвернула голову вбок. И его волосатый поцелуй влажно шмякнулся о щеку.
Шершавые ладони облапили грудь. Пальцы больно сжали сосок. Стали тереть и перекатывать. Я протестующе застонала. Но пальцы заработали сильнее. Еще немного и они бы открутили сосок, как пуговицу. Ты никогда не причинял мне физической боли. И очень тонко чувствовал мое настроение. А Кырвер ничего не понимал.
Я оттолкнула его руки. Тогда он переполз вниз и начал раздвигать мне ноги. Он уже не мог остановиться. Значит, надо терпеть. Сжать зубы и перетерпеть до конца. Боже, какая же я идиотка! Зачем я влезла в это дерьмо!
